Хаос на коротком поводке.

Для того чтобы вовремя проснуться Арсению не требовался будильник. Привычки выработанные годами отработали все реакции до точности механизма, именно поэтому за последние пятьдесят лет, с тех пор как он переехал из Ленинграда в этот заштатный городишко, он ни разу не опоздал ни на работу, ни на какую-либо встречу. Календарь висевший в изножье постели казалось взрывался восклицательными знаками, которые Попов вырисовывал вчера перед сном, дабы ни на секунду не забыть, что сегодня день солнечного равноденствия — двадцать второе июня. С того злосчастного утра, когда Арс провел магический ритуал прошло уже чуть больше шестидесяти лет, а он оставался всё тем же, не постарев ни на день. Заклинание работало исправно, не подводя, оно охраняло его. Женщины за прошедшие годы пронеслось перед ним вихрем, сливаясь в один единый организм состоящий из множества рук, ног, стонов, взмахов волос и ресниц, но ни одна из них не оставила в его памяти хоть какой-нибудь след. С кем-то было интересно, с кем-то весело, кого-то было приятно выводить в свет ощущая завистливые взгляды. Некоторые были страстными и раскованными, другие стеснительные и скромные. Брюнетки, блондинки, рыжие, высокие и миниатюрные малышки. Все были разные, но с каждой он расставался легко. Как только отношения начинали утомлять его, или же женщина начинала примерять на себя образ хозяйки контролируя и утверждая свои права, Арс ни секунды не колеблясь применял заклинание многоступенчатого морока, который стирал из памяти девушки и её знакомых все воспоминание о Попове. Морок был дешёвым, но действенным способом отделаться от надоевшей особы. Лишь однажды, в далёком сорок первом, спустя пару месяцев после проведения магического ритуала Арсений подумал, что обряд не сработал. Находясь в Ленинграде, ещё до начала блокады и голода который охватил город с приходом холодов, он познакомился на перроне с удивительной девушкой, воспоминания о которой трепетно берёг даже по прошествии стольких лет. Только-только получив квалификацию, и выбив себе направление в северную столицу, по прибытии он был распределён в недавно сформированную, из-за военного положения, службу ИНОГО контроля за обычными — сотрудники этого отдела должны были участвовать в защите и обороне города. В один из первых дней, Попова направили в составе группы на вокзал, чтобы обезопасить отъезд жителей срочно покидавших Ленинград, навести порядок, а так же повлиять на эмоциональное состояние толпы дабы не допустить паники. Подоспели они как раз вовремя, казалось весь город столпился на привокзальной площади: женщины, старики, дети. Ужасающая давка не давала сдвинуться отряду и добраться до перрона чтобы узнать всю ситуацию в целом, для успокоения толпы надо было рассредоточиться, но протиснуться в самую гущу не было никакой возможности. Крики, ругательства и детское хныканье доносились со всех сторон, пока Арсений не услышал ропот перерастающий в визгливые восклицания о том, что железнодорожное сообщение перекрыто. Положение о блокаде ещё не объявили, но выехать из Ленинграда уже было невозможно. Паника распространялась как зараза разносимая потоком крови по телу. Дети, не понимающие что происходит, но более подверженные настроениям окружающих, рыдали хором, и над вокзалом подобно грозовой туче клубилось недовольство, страх и ожесточённая ярость. Арс не знал, что делать, растерянный он озирался ища поддержки у более взрослых товарищей с кем прибыл на вокзал, пока вдруг не столкнулся взглядом с испуганными огромными глазами. Как у них получилось увидеть друг друга в этом безумии так и осталось для него загадкой. Она была студенткой, которую вызвали в институт чтобы помогать оклеивать стёкла, на случай бомбёжки. Высокая, практически с него ростом, стройная, с огромными прозрачными глазами на дне которых плескалась зелень, с заразительным смехом, который он услышал через пару дней, она мгновенно затмила все воспоминания о Инге. Кира, Кира, Кирочка. Продуктовые карточки на двоих, голод, стёкла вынесенные взрывом, обломки мебели которой топили буржуйку. Они разделили друг с другом полтора года блокады. Часто, спустя много лет, Арсений задавал себе вопрос: а если бы не было войны как бы всё сложилось? Бросил бы он Киру, или они прожили бы вместе весь отпущенный ей срок? В первую зиму, таясь, каждый вечер, он старался вложить в крохотную пайку хлеба, всю силу иных, которая была в нём, чтобы сделать эту еду более сытной, и тем самым продлить девушке жизнь. Где-то в голове метрономом отбивалась чётко мысль, что на обычных не действует это заклинание-обманка, но всё равно каждый раз он вновь и вновь проводил этот ритуал в надежде хоть чем-то помочь своей любимой, которая была из обычных. У них на двоих была лишь одна ценность — серьги Киры. Золото с какими-то переливающимися камнями. Одну серёжку Арс обменял на маленький бумажный пакет пшёнки. Та каша, была самой вкусной едой, которую он ел за все свои восемьдесят с лишним лет жизни. Вторую же серёжку летом он выменял у гробовщика на грубо сколоченный ящик в котором отвез тело Киры на кладбище, потому что хоронить любимую завернутую в тряпьё и одеяла, в общей братской могиле он не мог. Как Арсений пережил те ужасные восемьсот семьдесят два дня он потом и сам себе не мог объяснить, но всё же он выжил, хотя голод косил не разбирая, устраивая жатву как среди обычных, так и среди иных. И хотя очень часто он был на самом пороге смерти: сходил с ума, бредил, видел галлюцинации. Всё же он выжил, и почему-то ещё сильнее полюбил город на Неве. День равноденствия был одним из самых не любимых, каждый год, на протяжении последних шестидесяти пяти лет, день солнцестояния был напоминанием о его ребяческой выходке с заклинанием-приворотом, и что интересно, именно эта дата, год от года, обрастала какими-то непонятными самому Попову ассоциациями. Все самые запоминающиеся моменты его жизни будто магнитом притягивало к этому дню. Магический обряд и начало Войны — раз, смерть Киры в блокадном Ленинграде — два, переезд в пятидесятые из северной столицы ради перспективной работы — три, ну и побочка, которая проявилась через пару лет после начала работы в Департаменте — четыре. Департамент мостов и туннелей был сравнительно молодой структурой, которая в конце сороковых набирала добровольцев для работы в только что открытых временных разрывах. Оперативники совершали прыжки во времени, путешествовали в прошлое и будущее изучая сам разрыв и его особенности. Как так получилось что все прыгуны, рано или поздно, становились невидимками именно в день солнцестояния, на один световой день, оставалось загадкой. Перепрыгивая из настоящего то в будущее, то в прошлое работники организации явно подвергались воздействию разрыва, но поскольку пока не было доказано его отрицательное влияние их вновь и вновь отправляли для совершения операций. Впервые, когда Арс стал невидимкой, он жутко запаниковал. Вспомнив прочитанного когда-то Уэллса он старался натянуть на себя как можно больше вещей, в надежде что хотя бы они помогут сделать его образ видимым в пространстве, но сколько бы он не надевал на себя рубашек и свитеров они так же приобретали свойства невидимости. Серёга, друг детства и сокурсник, которого тоже в итоге прибило к Департаменту, называл эту дату — «эти дни». В действительности если бы весь мир состоял из иных, то «эти дни» не причиняли бы никаких неудобств оперативникам-прыгунам, но всё упиралось в обычных, которых было всё же подавляющее большинство. Попробуйте доехать до работы на машине, когда никто не увидит вас сидящем за рулем, или проехаться невидимкой в автобусе в час пик, когда народ напирает со всех сторон. Единственный плюс невидимости был в том, что если на этот день была запланирована миссия было удобно проводить спец операции. Сегодня миссий не было, единственная главная миссия для Арсения — пережить этот день, все воспоминания которые свалятся на него, все неудобства которые возникнут, всё-всё-всё чем будет богат нынешний день.

***

Существовала у Попова одна привычка, которой он был верен уже много лет — каждый рабочий день он старался выбираться в обеденный перерыв, так как сидеть в кабинете, да и находиться в здании Департамента было иногда выше его сил. Видеть изо дня в день больше пятидесяти лет одни и те же лица было тошно. Процент иных в мире и так был невелик, а уж тех иных, которые хотели бы работать в Департаменте и того меньше, потому лица коллег уже набили оскомину, все достойные темы для разговора были обмусолены по сотне раз, да и сама обстановка навевала уныние. Среди всех сотрудников, самыми молодыми считались Попов с Серёгой, это учитывая тот факт, что родились они в двадцатых годах двадцатого века. Всё то что не было связано с проведением операции было сплошной зелёной тоской. Обедать Арс предпочитал в ближайшей столовке, которая всеми силами старалась выдать себя за демократичное кафе с самообслуживанием и обилием бизнес-ланчей. Конечно могло показаться, что смысла не было тащиться туда в день, когда тебя никто не увидит, но Арсений видел в этом тридцатиминутном сидении в полупустом зале особый ритуал. Хотя нет, не ритуал, а подтверждение того, что он ещё не умер. Видеть жизнь, чужую жизнь пусть и со стороны, в этом было что-то увлекательное. Он был словно энтомолог изучающий подопытных ему насекомых, подмечая как меняется их поведение из года в год. Вот тройка парней, которые работают водителями в строительной фирме через дорогу, иногда вечером, после работы, Арс видит их в ближайшем сквере где они перебивая друг друга, что-то активно обсуждают под дешёвое пиво и громогласно хохочут. Вот три девчонки-кадровички, Попов слышал как они говорили про подбор персонала, из чего сделал такой вывод. Одна из тройки, при встрече с ним, всегда краснеет и отводит взгляд. Ему бы это польстило, или может, могло бы насмешить… лет пятьдесят тому назад. Разнорабочие и офисные сотрудники которые забежали в обеденный перерыв окружали его, давали почувствовать течении чужих жизней, их изменчивость и непредсказуемость. Всё то чего он был полностью лишён. Сегодня столовка была на редкость безлюдна. Выбрав угловой стол, за который вряд ли сядет кто-нибудь из вновь пришедших Арс достал сок, который захватил ещё утром из дома и рассматривая посетителей погрузился в свои мысли. — Извините, у вас не занято? Можно присесть? Голос вырвал Арсения из омута размышлений, и совершенно не задумываясь над происходящим, он закивал головой указывая на стул напротив. Осознание ударило его молотом спустя пару секунд. Стараясь не пялиться, чтобы не оскорбить соседа, Попов, как бы невзначай стрельнул глазами в сторону мужчины присевшего рядом. Он знал его — один из постоянных посетителей этого места, и вроде не так давно начал работать где-то здесь поблизости, потому что его, Арсений, наблюдал здесь не больше полугода. Иногда, в прежние встречи, когда они пересекались взглядами он слегка кивал Попову в знак приветствия. Высоченный, с копной русых волос, с длинными руками и ногами. Своей статью он превращал любое помещение в маленькую коробку. Арсу трудно было на вскидку сказать сколько ему лет, временами, когда он был чисто выбрит, казалось что ему не больше двадцати пяти, а вот например сегодня в потрёпанной одежде, с глубокими темными кругами под глазами, словно от сильного нервного истощения и недосыпа, с тёмной щетиной покрывавшей щёки ему можно было смело дать все тридцать, а может и больше. Можно было много ещё чего сказать про этого товарища, сидящего напротив, но самое главное — он был обычным. Как?! Как обычный мог увидеть Попова в день равноденствия было самым острым вопросом в данный момент. Тихое, тонко-звучащее треньканье отвлекло Арсения от собственных мыслей. Сосед гипнотизирующий взглядом свою тарелку, одной рукой вцепился в алюминиевую вилку, пальцами же второй отбивал нервное стаккато по стеклу стакана. Почему-то ощущение нервного напряжения с каждой минутой всё больше и больше концентрировалось над столом. — А вы здесь где-то недалеко работаете? Да? — спросил Попов, желая разбавить тишину хоть какой-нибудь банальностью. — Я? — испуганно переспросил сосед. — Я да, здесь рядом. — Да просто я давно уже хожу в эту столовую, и всех в лицо знаю, — как бы оправдываясь и поясняя ответил Арсений. Арс говорил и сам не верил в происходящее, будучи невидимкой он общается с обычным, который его видит. Да это вообще ни в какие ворота! В самом начале у Попова была ещё мысль, что может он потерял эту приобретенную побочку прыжков, но нет, всё было стандартно по сценарию, он был невидим, но его рассмотрел обычный. Неловкий разговор раскачивался со скрипом заржавелых качелей, но с каждым вопросом и ответом беседа набирала скорость и мало по-малу соседи разговорились. Обеденный перерыв закончился и Попов, сопровождаемый новым знакомым, вышел на улицу. Разогнав народ солнце пекло нещадно. Казалось даже движение транспорта стало медленнее чем обычно, горячий воздух дрожал колыхающейся невидимой пеленой. — Ну и пекло — выдохнул Арсений. — Да, наверное, — неуверенно донеслось рядом. — Наверное? — со смехом переспросил Попов. — Это же сущий ад. Ещё немного и всё вспыхнет ясным пламенем. — Пламенем? Ну не знаю, до этого ещё далеко, но мне нравится. — Тебе нравится такая жарища?! Нет! Определённо с этим товарищем что-то не так. — Теперь нравится, с недавних пор. Но блин, разговор о погоде? Что, правда? Это такое днище. — Днище? — Ну в смысле, самая последняя тема о которой можно говорить. — Не знаю, может быть. — Арс смущённо пожал плечами. — Ладно, мне пора. Ещё увидимся. — Буду надеяться. Новый знакомый казался расстроенным, и с какой-то грустью в голосе спросил. — Эй, я же не спросил как тебя зовут. Это было странно, но и правда за тридцать минут сидения в столовой они как-то умудрились обсудить многие темы так и не представившись друг другу. — Арсений. Попов Арсений. — Арсений. Интересное имя, редко встречается. Шастун Антон. — Ну ладно, до встречи Шастун Антон. Шагая до Департамента Арс задумчиво смотрел себе под ноги, туда где должна была быть его тень, которой сегодня не было. Странно всё это — и знакомство, и Антон этот. Они общались так, будто были уже знакомы, и в самом конце, когда они прощались Шастун был будто опечален чем-то, и даже рукопожатие вышло слишком крепким для знакомства, которое только что состоялось. В здании Департамента было прохладно и тихо. Из подвала доносилось тихое гудение генераторов машин сдерживающих ткань разрыва, чтобы она не расширялась. В коридорах было безлюдно, остановившись у двери, которая была вся в трещинах старой краски, Арсений увидел лист бумаги, пришпиленный к стене, на нём, маркером по трафарету, было выведено: «Матвиенко С.Б.» — Я смотрю ты всё борешься за право водрузить именную табличку на дверь? С этими словами Попов вошёл в кабинет. Хотя нет, «кабинет» — это звучало слишком гордо для этой комнатушки заставленный какими-то шкафами и обломками мебели, точнее поломанной мебелью, которая всё еще выполняла свою первоначальную функцию, но будучи множество раз чиненой перечиненной она напоминала именно обломки. И, за вот таким вот столом, в котором не доставало двух выдвижных ящиков, и одной ножки, вместо которой были подставлены стопкой книги, восседал его друг детства, сокурсник и просто самый близкий человек, который был в жизни Арсения. — Считаю, что имею право на то чтобы на этой двери было написано моё имя. Никто не хочет сидеть среди этих останков роскоши, а потому как я согласился на эти невыносимые условия, то пусть будет табличка. — Слушай, но где ты достал трафарет?! Мне кажется таких уже не выпускают. Не легче было распечатать на принтере? — Где достал, там больше нет, не задавай лишних вопросов, не услышишь вранья. Ты сегодня свободен, или ждешь прыжка? — Сергей говорил практически не поднимая головы от документов, которые веером лежали перед ним. — Нет, я сегодня болтаюсь тут без дела, — плюхнувшись в кресло, поднявшее облако пыли, выдал Попов. — Утром отчёт по прошлой миссии сдал, с тех пор и шатаюсь из угла в угол. — А я вот загружен бумагами по самое, не буду говорить что. Так что или топай давай, или сиди смирно и молчи. — Да я к тебе по вопросу одному, удели минутку. — Чего еще? — Ты сегодня как? Арсений сам до последнего сомневался стоит ли говорить о произошедшем инциденте с Матвиенко, с ним же никогда не знаешь как пойдёт — может и выслушать внимательно, давая дельные советы, а может ведь и посмотреть своим уничижительным взглядом красноречиво демонстрируя что он думает о вопросах своего взбалмошного друга. — В смысле? Невнятная, бессодержательная формулировка вопроса отвлекла Серёгу от работы и он поднял голову смотря на Попова. — Со мной сегодня произошёл странный случай — меня увидел обычный. Понимаешь, сегодня же солнцестояние, мы же все невидимы, а он меня увидел. — А с чего ты взял, что он обычный, может он иной? — Я видел его много раз, в той столовке куда хожу на обед, помнишь? Да помнишь же, я ведь таскал тебя туда пару раз! — Это ты про ту забегаловку? — Да, про неё. Он там периодически бывает, я давно считал его ауру, он обычнее некуда. — Но он тебя увидел? — Получается, что да, он меня увидел. — Но это же невозможно?! — И я про то же, но всё же он меня увидел, и мы общались. — Видно засбоило что-то. — Сергей отмахнулся от вопроса. — Ладно не забивай себе и мне голову. И вообще сиди молча. Я занят, и разгадывать твои ребусы сейчас не могу. Серёга вновь углубился в работу, периодически перекладывая листы бумаги, пока Арс вертел в руках кубик Рубика (над которым он меланхолично страдал последние лет пять), прогоняя в голове произошедшую ситуацию. Воспоминания подступали приливной волной, как впрочем и всегда в этот день. Работа. Кира. Блокада. Голод. Война. Серёга. Избранная. Инга. Заклинание. Всё это плавно, медленно кружилось в голове, пока не остановилось на одном определённо моменте, точнее фразе из выдуманного приворота: Избранная увидит меня при полном солнце, когда никто другой не сможет разглядеть. На краткий миг кубик замер в его руках. — Да нет, ерунда какая-то, — сказал тихо сам себе под нос Арсений. — Чего ты там бормочешь? — Нет-нет Серёг, ничего. Вспомнил кое-что.