As joy doth ever end in sorrow at the last

Вячеслав Машнов, глядя на то, во что превратилась его жизнь после расставания с Мироном Фёдоровым, думал, что выбрать объектом своей страсти мужика было хуевой идеей. Мирон сломал ему сознание, наделал шуму и свинтил. Просто отказался от него, от их долгих и непростых отношений, и вскоре уехал за бугор, в страну Шерлока Холмса, Гарри Поттера и Доктора Кто. Иными словами, в Нарнию свою съебал, пидор. Не было ни дня, чтобы Слава не думал о Мироне. Он долго увиливал и активно искал ему замену, но в итоге Машнову пришлось признаться самому себе в том, что он встрял. Мирон был повсюду: в шмотках на витринах магазинов, в музыке, звучащей из наушников (и сколько бы Слава ни обновлял плейлист, даже если песня не была связана с Фёдоровым, она о нем точно напоминала), в неграмотной речи людей (он бы точно исправил), в сильнейшем воспоминании о его запахе, и, хотя Слава понятия не имел, что на себя выливал Мирон, однажды он чуть не кинулся на мимо проходящего по улице парня, от которого пахло чем-то похожим. Мирон был в каждой книге: с умным видом кивал, читал между строк или смеялся от души над глупыми фразами, обсуждал со Славой самые спорные эпизоды или мысли и, конечно, советовал, что ещё можно прочесть в том же стиле. Слава обращался к нему в любой ситуации, от выбора чистящего средства для посуды до тяжелых душевных метаний. Он понимал, что вряд ли ещё раз встретится в этой жизни с Мироном (несмотря на то, что отчаянно верил в это), но все равно продолжал воссоздавать перед глазами его образ и без остановки вести долгие разговоры. Но человек — не остров, он не может быть вечно одинок. Безусловно, Слава много времени проводил в компании себя и эфемерного Мирона из памяти, но его друзья все больше стали сокращать эти посиделки (полежалки, постоялки...) и заглядывали к нему «на чай» каждый ебанный день. Поначалу ему было тяжело ассимилироваться с миром тёплых эмоций и шумных тусовок, помогал больше всего алкоголь в огромных количествах, но все это время, начиная с последней пары месяцев их с Мироном отношений и по сей день, рядом с ним, буквально бок о бок, находился замечательный человек, который понимал его без слов и всегда готов был вместе помолчать, скрывшись от гудящей толпы. Друзья — это подарок, который мы обычно не заслуживаем. И тем больше Слава ценил своего лучшего друга, с которым был знаком с самого детства. Ваня был теплый, домашний, искренний. Он был настоящим. С ним всегда было очень легко, и не было ничего удивительного в том, что между ними нашлось место для бытовой романтики. Они валялись на кровати и смотрели видосы на ютубе, когда снова стали дурачиться и в итоге — целоваться. Они и раньше целовались, но... в этот раз все оказалось более серьёзно. Ваня поначалу заржал, когда почувствовал, как ему в ногу упёрся Славин стояк, но потом его смех в миг улетучился, как только он увидел взгляд своего друга. Единственное, что произнёс Ваня, отвечая на немой вопрос: - Давай попробуем. И речь была не о сексе. В ту ночь он все же случился, но данный шаг не был главным в том, что происходило между ними. Слава влюбился. Он снова чувствовал подъем, заваливал Ваню вкусняхами и мелкими подарками типа наушников или футболок с дурацкими принтами, носился по городу в поисках очередной всратой мелочи, раньше заканчивал работу, чтобы быстрее попасть домой, к нему. Слава забыл о Мироне. Выдуло ветром из головы, пока он бежал в новогоднюю ночь к Ване, с одной только мыслью: успеть поцеловать его под эти ебанные куранты. И в таком состоянии эйфории Слава пребывал больше года. Это даже нельзя было назвать отношениями в том смысле, который в это слово обычно вкладывают. То, что между ними происходило, даже не было похоже на стандартные отношения. Слава называл это парадоксом и даром с небес, поскольку кому ещё могло вот так подфортить влюбиться в своего лучшего друга. Ваня был все тем же другом, все так же понимающе молчал вместе со Славой, слушал с ним музыку, сидя на ограждении Невы, свесив ноги вниз и поделившись наушником, шутил глупые шутки и невероятно улыбался, смущаясь при Славином недвусмысленном взгляде. Днём. Ночью Ваня сладко стонал, прижимаясь к Славе, комкал простыни и целовал его до дрожи. Ноябрьские ливни принесли с собой море тепла в их квартиру. Слава исправно варил глинтвейн и ебнулся в выпекание шарлотки. Впервые попробовав его старания, Ваня, не успев выбрать позицию — друг или любовник, скривившись, дико заржал, как самый настоящий друг. Хотя со временем Слава стал делать действительно вкусную шарлотку. Такую вкусную, что Андрея из хаты они еле выперли, когда тот задержался на пару дней из-за Славиной новой кулинарной привычки. Накормив Ваню пирогом, после глинтвейна Слава по давно отлаженной схеме забрасывал на себя либо Ванины ноги, уложив его на стол, либо самого Ваню, а дальше уже нёс его в кровать, душ или на подоконник. Во время обильных ливней подоконник был их любимым местом. Однажды, крепко прижимая Ваню к себе в постели уже после секса, Слава провёл рукой по густым волосам, и на кончиках пальцев кольнуло, на миг предоставив ощущение под ними жестких и коротких. Ещё крепче обняв Ваню, Слава засунул это воспоминание подальше на полку сознания.

~

У Вани была странная привычка, которую Слава считал абсолютно нормальной: он мог часами слоняться по питерским каналам в наушниках, пока плеер не сядет. В одиночестве. Ему это было нужно, и никто, кроме Славы, адекватно на это не реагировал. В ответ на едкие комментарии Ваня лишь пожимал плечами и говорил: «Я же вас не учу жизни. Вот и вам не стоит». Переходя Банковский мост, Ваня вывернул голову вбок, засмотревшись на красивое пасмурное небо на закате, и врезался в человека. Человек мог бы тоже под ноги себе смотреть, а не в телефон. Подобрав с земли выпавшие наушники, Ваня извинился, надеясь, что этот бородач не станет его топить в Грибоедовском за одно только столкновение (в чем он не был уверен — чувак злостно схватил его за края куртки, хотя тут же отпустил), и собирался идти дальше, когда услышал вопли с противоположного берега: - Локи, фу! Нельзя! На тебя намордник надеть, что ли? Это человек, а не мячик... - Помяукай мне тут! Столь типичный диалог и упоминание скандинавского бога обмана всуе между двумя взрослыми мужиками так поразили Светло, что он аж развернулся и посмотрел на второго, орущего из тачки, надеясь увидеть там хотя бы зализанного очевидного гея на стиле, угорающего по «Мстителям»... "Помяукай", блять... Вместо зализанного стильного парня из машины вышел обычный бородатый (опять) мужик, с пробитыми ушами и синими волосами, скромно торчащими из-под кепки, надетой козырьком назад. - Я вынужден извиниться за манеры этого животного, - сказал он Ване, - мы его недавно только от бешенства привили, возможно, ещё не подействовало... - Блять, до марта ещё две недели, какого хуя? - ответил тот, что Локи, гаденько улыбнувшись сначала своему товарищу, а потом Ване: - За него тоже извините, кастрировать все руки не дойдут. - Как кошка с собакой, - тупо выдал Ваня, хихикая. - У вас особый вид отношений, что ли? - О да, - кивнул Локи. - Я Рома, а тот, что впереди мурлычет — Ваня. - Ваня, - повторил Светло, пожав руку сначала Роме, а затем тезке. - Да, - кивнул тот, с прищуром глядя на Ваню. - А ты?.. - Ваня, - Светло готов был заржать. - Тезка. - Бля, круто, извини, не понял. - Слишком тупой, - Локи развёл руками и получил подзатыльник. - А вообще, - он потёр голову, - можешь звать его Рудбой, а меня Локимин, или Локи. Ваня от души поржал с этих двух чуваков и даже задержался, перекурил, поболтал с ними о музыке (долбящая уши тачка расположила), добавил обоих в «Телегу» и был совсем не против, когда ему в итоге предложили подвезти его домой. Слава пришёл позже, но дико угорел с котопса (так Ваня решил называть тех потешных чуваков) и сказал, что надо будет позвать их прибухнуть вместе.

~

Первый день весны для Славы был ознаменован непонятной нервозностью по отношению к тому, что Ваня последние две недели проводил с Рудбоем. Который, кстати, оказался очень крутым чуваком, и его очень тяжело пробивал алкоголь, что в итоге стало причиной трёх полноценных дринкин-геймов между ним и Славой. Трудно было определить победителя, ибо сначала устоял Рудбой, затем — Слава, а в последний раз они оба убрались в такие сопли, что полезли обниматься друг с другом и ныть за жизнь, а Ване пришлось это дело разруливать, ведь эти двое сцепились языками (фигурально) часа на два — и Светло поначалу благополучно на них забил, — но надо же было Славу везти домой... Ваня, дико извинившись, вмешался в их проникновенную беседу и в итоге оказался между ними — с силой двух пьяных огромных мужиков, не желающих отвлекаться, ему было точно не поспорить, — поскольку Рудбой пробормотал: «Сядь с нами поговори», а Слава потянул Ваню на себя. Чуть не ебнувшись, Светло был втиснут Ваниными руками в узкое пространство между ним и Славой, по большей части усевшись на своего парня. Рудбой вдохновенно вещал севшим пьянющим голосом о киберспорте, держась за Ванину ногу, а затем и вовсе подтянул ее себе на колено, не отвлекаясь от темы и не отрывая глаз от Славы. Переводя взгляд то на Машнова, то на Рудбоя (который не убрал руку со Славиной шеи, Светло ощущал ее за своей спиной), Ваня чувствовал себя очень странно — возможно, это был алкоголь,— ему нравились прикосновения Евстигнеева и мычание Славы над ухом. После очередного гениального комментария Машнова Ваня повернулся к нему и засосал, наплевав на то, что они не одни. Рудбой, вместо того, чтобы заорать о нашествии пидоров, сжал его колено и Славино плечо, а затем, убрав руку с Ваниной ноги, взял со стола свой стакан и осушил его. Оторвавшись от Славы, Ваня виновато повернулся к Рудбою, словно говоря «ну бля, нам надо поебаться, чувак, сорян», и увидел, что рука Машнова (которой он держался за Рудбоя так же, как и тот) уже спокойно поглаживает тёзкину шею, пока другая ладонь забралась уже Ване под майку. Слава мягко поцеловал его под ухом, а Рудбой все это время смотрел на них каким-то нечеловечески темным взглядом. Светло перехватил этот взгляд и ответил на него предложением в своём. Он летел на парах алкоголя дальше, чем мог видеть, когда едва заметно улыбнулся Евстигнееву, даже не представляя себе, что может быть дальше. Но он хотел, чтобы было «дальше». И был уверен, что сидящий напротив Ваня сейчас приблизится к нему и станет действовать. Рудбой улыбнулся в ответ и, моргнув, сбросил из глаз черноту. Покачав головой, он осторожно высвободился из Славиной хватки, убрал со своей ноги Ванину и вышел, оставив их вдвоем. И нет, причиной Славиной нервозности было не то, что в ту ночь, трахаясь на чужой кухне, он без умолку трендел о Рудбое, интересуясь, нравится ли он Ване и не против ли Светло хорошего трисома. Протрезвев, Слава осознал, какую хуйню творил и извинился, хотя Ваня только поржал над ним и сказал, что даже Рудбой все понял правильно. И, возможно, это значит, что счёт стал два-один. Но Слава возмутился и отказался засчитывать Евстигнееву победу только за то, что он вовремя дал им уединиться. Слава нихуя не понимал причин своей нервозности. Они бухали вместе, а в остальное время Ваня тусил в компании своего тезки и его друзей, в основном, в дневное время. И все было круто. Но одно Слава точно понял — в ту ночь, когда он, пьяный в хлам, целовал своего парня на глазах у Рудбоя и собирался своей рукой спуститься от его шеи к штанам, от Рудбоя пахло Мироном.

~

- Мы сможем вернуться обратно? - произнёс Ваня, крепко затянувшись. - Если ничего не выйдет. Он курил в кровати, обнаженный, глядя на неготовые к весне за открытым окном деревья. Слава лежал рядом на спине, абсолютно расфокусировав взгляд. Он понял, о чем идёт речь, хотя и не был особо внимателен. - Хуй знает, - ответил Слава и протянул руку, чтобы перехватить Ванины свободные пальцы. - Я думаю, да. - Как ты себе это представляешь? Эти слова заставили Славу повернуться и улечься на бок, ближе к Ване. - Ты знаешь, что ближе тебя у меня никого нет, - сказал Слава, поцеловав Ванину руку. - Но почему сразу «ничего не получится»? - Потому что ты любишь Мирона. Зажмурившись, Слава отпустил Ваню, крепко стиснул зубы и перевернулся обратно на спину. Ебанных четыре года. Именно столько прошло с тех пор, как он не видел Мирона. Сделав глубокий вдох, он выдохнул через рот и открыл глаза. - Это обязательно? - спросил Машнов, глядя в потолок. - Его больше нет в моей жизни, почему он тебя так ебет? Блять... Почему тебя так ебет что-то, связанное с человеком, которого даже в поле зрения нет? - Потому что он для тебя значит намного больше, чем ты говоришь. Я не хочу, чтобы ты врал, будто ничего к нему не чувствуешь или чтобы он исчез из твоей головы — это невозможно, - спокойно произнёс Ваня. - Но я боюсь, что не смогу остаться на твоей стороне, когда ты уйдёшь. - Почему уйду? Блять, Вань, я даже не думаю о нем, какого хуя? - Не думаешь, - Ваня кивнул, потушив сигарету. - Но и не отпускаешь. - Ты ведёшь себя так, будто я только что его имя стонал, - Слава закатил глаза. Ваня промолчал. Сев на кровати, Слава повернулся и посмотрел на него. Светло попытался закрыть лицо руками, но Слава не дал ему этого сделать. - Ваня? Ты что, думаешь, что однажды так и... - Ты звал его во сне. Тишина. Слава смотрел на Ваню, который, густо покраснев, смотрел в окно. Поцеловав его в губы, Слава отстранился и отвернулся. Он молчал, понимая, что уже не опроверг Ванино «ты любишь его», что, однако, нельзя было назвать несомненной истиной. Но напоминать о Мироне вот так... Подсознание, ты полный пиздец. - Потому что, если задуматься, мне до сих пор больно это вспоминать. Своё подсознание я контролировать не могу. Звал — значит, снился. Но я даже не помню этого. Я не знаю даже, где он и что с ним. И мне хорошо в моем неведении. Мне хорошо с тобой. Но, если тебе этого мало — возможно, ты прав, и ничего не выйдет. Слава поднялся и вышел. Ваня не смотрел ему вслед, он снова наблюдал за редкой солнечной погодой за окном. За окном, где весну хуево встречал холодный Петербург. За окном, где, по улицам холодного Петербурга, ходил сейчас Мирон Фёдоров, вернувшись спустя четыре года. И Ваня знал это.