Кладбище иллюзий

— Катце! Катце, открой глаза! Дыши, слышишь? Дыши! Острая боль заставляет тело выгнуться дугой. Каждая его клетка задыхается, яростно требует кислорода. Он пришёл в себя, но не может управлять телом и совсем не понимает, что происходит. Просто автоматически выполняет команду, отданную знакомым голосом. Глубоко вдыхает и открывает глаза. По телу прокатывается болезненная судорога, завершающаяся острым спазмом боли внутри, где-то в районе желудка. “Твою мать!” Глаза слепо таращатся в темноту. «Где я?» Собственного голоса он не слышит. Он оглох? Ослеп? Что-то крепко удерживает его плечи, и Катце в ужасе рвётся из стальных захватов, не обращая внимания на терзающую тело боль. Рауль? Это его голос! — Успокойся, — тёплые губы касаются виска — он чувствует! Чувствует! Волосы знакомо скользят по голым плечам. — Рауль! — Да. Спокойно. Расслабься! Постарайся, Катце. Сейчас всё пройдет, сейчас станет легче. Темнота оживает, проступает очертаниями предметов. Он в своём бункере под землёй. Голый. Он в постели с Раулем. Это был сон... Сон?! Значит, все ещё впереди?! Сколько до рассвета? — Что со мной? Мне стало плохо? Я потерял сознание? Мне приснился сон... — Откройте! Рауль! — голос Гидеона, и тут же сильный удар в дверь. Рауль отпускает его плечи и берёт с пола пульт. Дверь медленно отъезжает, и почти тут же вспыхивает, заставляя зажмуриться, яркий свет. Гидеон, в обмотанной вокруг бедер простыне, тяжело вваливается в двери и тут же, прижимаясь спиной к стене, медленно сползает на пол. — Гидеон! Ты... Что? Что происходит? Рауль, не стесняясь наготы, садится на постели. Катце медленно приходит в себя. Тело больше не ломит. Острая боль, только мгновение назад рвавшая грудную клетку и мышцы, исчезает, рассеивается фантомом. Гидеон тяжело дышит, сидя на полу, безумными глазами смотрит на Рауля и тоже молчит. — Поздравляю, Гидеон, — наконец произносит Рауль. — Кажется, ты не умер, как ни старался, и стал отцом, — блонди улыбается. — Теперь я понимаю, почему она так спешила родиться. Она знала, Гидеон, представляешь? Знала четыре месяца назад. — Девочка, — Гидеон откидывает голову назад, и тоже улыбается. — Дочь. Теперь Катце видит свежую ссадину у него на скуле и глубокую царапину выше, под глазом. И несколько больших синяков на груди. Такие остаются на теле, если в броню попадает пуля. Он поднимает руку к лицу, уже зная, что увидит там. Так и есть. Ожог на запястье вдруг оживает и отзывается пульсирующей болью. — Что это значит? — Подожди. Я ещё сам до конца не понял. Рауль поднимается, идёт к двери, и Катце видит синяки у него на спине. Странно. Ему казалось, что блонди двигались так быстро, что пули пролетали мимо. — Дана-Бан, — Рауль смотрит в монитор. — Семь тридцать утра. — Семь тридцать! Ничего себе! Я должен быть уже на «Деметре», а вы — как раз готовиться... — Сюда смотрите! — Рауль включает единственный монитор, транслирующий изображение с камеры, установленной монгрелами на дереве за охраняемым периметром Дана-Бан. На месте старой шахты хорошо видна огромная воронка, уходящая под землю, надземные сооружения превратились в груду строительного мусора. Вокруг суетятся люди, подъезжают и отъезжают кары. Техника не имперская, а люди в штатском. Над воронкой зависло два небольших дрона. Пожар уже догорел, и только сизый дым затягивает почти всё в поле зрения, мешая рассмотреть детали. Серебристый аэрокар опускается у самого края воронки, прозрачный верх поднимается — Ясон Минк собственной персоной и его личный секретарь — сильвер Закари Шай. — Какое число? — тихо спрашивает за спиной Гидеон. — Что? — Семь тридцать, какого числа? — Рагон! — Рауль опускается в кресло перед монитором, — Имперский флот прошёл ПВ-тоннель девять с лишним часов назад. — Значит, это не сон? Это мы взорвали заряд? — Не знаю мы ли, но сном это не было точно. — Это невозможно, — Гидеон говорит так, что сразу понятно — это возможно. — Чудес не бывает. — Ничего сверхъестественного, Гидеон. Ты прав, — Рауль не может подавить нервный смешок. — Конечно, она не перенесла нас по воздуху. Просто... немного изменила реальность. Так, что пространственно — временные связи не нарушились. В новой реальности Дана-Бан взлетел на воздух по какой-то другой причине. Ни для кого, кроме нас троих, ничего не поменялось. Если бы не память, если бы не следы на теле… — Просто изменила реальность? — ошарашенно переспрашивает Катце. — Она очень маленькая, — серьёзно кивает Гидеон, — Поэтому мы всё помним. Думаю, в дальнейшем, научится не допускать таких ошибок. — Вы это серьёзно? — Катце кажется, что он всё ещё барахтается в паутине сновидения. Он дёргает себя за волосы, чтобы проснуться, но от этого не просыпается, а только начинает чувствовать себя идиотом. — Почему ты так уверен? Рауль? Ты... — Подозревал. Последний подарок, последний проект Юпитера, — задумчиво роняет блонди. Они назвали его «Хранитель», и когда Юпитер ушел, Рауль завершил проект самостоятельно. Изначально искусственный интеллект попытался создать общество, в котором все счастливы — философская концепция идеализма не чужда никаким разумным существам. Тогда Юпитер был очень юн и не сразу разобрался, что для человека есть счастье. Так родилась система Зейн. Эмоции доставляют беспокойство, страдания, дестабилизируют личность и вызывают стрессы — убрать эмоции. Создать условия, в которых их проявление минимально. Юпитер думал, что действует во благо, и смоделировал общество, где каждый его член живёт по разработанной схеме. Человек не имеет возможности выйти за её пределы, а значит, не испытывает перенапряжений или испытывает их минимально. Здесь некуда стремиться и некуда падать, если соблюдать правила. Но искусственный интеллект продолжал познавать человеческую сущность. На это ушли годы. Схема оказалась неверной, и Юпитер признал свою ошибку. Он стал искать новый вариант решения вопроса, но случайно нашёл то, что увлекло и увело его в другую, недоступную человеческому разуму реальность. А пока посчитал правильным предоставить Амои и образованную на ней структуру самой себе. Но решил создать алгоритм, который не даст внешним деструктивным факторам влиять на ход развития модели. Он задействуется только в критической ситуации и выполняет функции аварийного клапана. Так родился проект “Хранитель”. — Не знаю, кого ты привёл в этот мир, учёный, — Катце наконец понимает, что это не шутка. — Ангела или демона, диктатора или мессию, но она спасла нас, и я не скажу, что не рад этому. — Не обольщайся, Катце. Она просто новорождённый ребёнок и вернула тех, без кого не хотела оставаться в этом мире — отца и меня. Возможно, мы те, кто поможет ей выжить в агрессивной среде, пока она научится пользоваться своими возможностями в полной мере, а может, это просто любовь. Всё-таки она человек. Почти человек, — тут же поправляется Рауль. — А я? — Не знаю. Возможно, она видит твою роль в будущем, или... — Или? — Мне хочется верить, что она сделала это для меня, — Рауль задумчиво морщит лоб и трёт указательными пальцами виски. — Наверное, наши души сплелись слишком тесно, — наконец расслабляется Катце, — и не отпустили друг друга даже за гранью. Рауль согласно кивает. Он тоже немного романтик, поэтому версия ему нравится: — Так или иначе, но мы живы, и я очень этому рад, — он поднимается, не стесняясь Гидеона, обнимает Катце и крепко целует в губы. — Надо собираться. У нас много дел. Я хочу срочно изучить объём аномалии и увидеть девочку, — но Катце не выпускает, а только прижимает к себе ещё сильнее. — Неплохо бы сообщить в Танагуру, что мы ещё живы, — беззлобно бурчит Гидеон и деликатно отворачивается, а потом уходит в свою комнату. Потому что кое-кому уже на всё глубоко наплевать. *** Ясон замер возле прозрачной стеклянной стены почти на самой верхушке Эос. Куда он смотрит, догадаться не сложно. Когда Катце входит, он вздрагивает и поворачивается. — Когда-то, в другой жизни, ты попросил меня улететь с планеты, — решается бывший фурнитур. — Ты был очень убедителен. Меня мучает вопрос. Как бы ты поступил, если бы я не внял просьбе? — Я бы отдал приказ. Что было бы, если бы он не выполнил приказ, Катце не спрашивает. Они оба знают — такая ситуация невозможна. — Ты решил за нас обоих. — Ждёшь извинений от блонди? — усмехается Ясон. Это шутка, и Катце улыбается. — Тогда это было единственно верное решение. Я просчитал все вероятности. Время показало, что я оказался прав — вы оба дожили до сегодняшнего дня. Хороший результат, не находишь? Катце тихо смеётся. Иногда чтобы понять себя, надо уйти. Что же делать, если люди так по-идиотски устроены? Ясон это знает. Поэтому сегодня с Амои улетает Рики, поэтому сейчас блонди здесь — смотрит в сторону космодрома. Вот так — чтобы не было соблазна вернуть. Ясон не делает поблажек ни для кого, и для себя в том числе. Катце не совсем понимает его поступок. Последнее время отношения этих двоих со стороны выглядели безупречно. — Он до конца не верил, что смогу отпустить, — отвечает Ясон на немой вопрос. — Даже растерялся, когда понял, что не шучу. Если я не сделал бы этого, Рики так бы и не поверил, что поводка больше нет, и что блонди может предпочесть другие узы. — Он вернётся, — это не просто слова поддержки — уверенность. Любовь блонди — от этой отравы противоядия не изобрели. — Я умею ждать. Катце невольно улыбается — про это теперь он тоже знает. Блонди умеют многое: ждать, грустить и радоваться, ревновать и любить. Ясон резко поворачивается: — Двенадцать минут страданий — всё, что сейчас может позволить себе Ясон Минк, — он тихо смеётся. — Идем, Катце. У нас много дел. Будет сложно, но интересно. Катце склоняется в коротком, полном глубокого уважения поклоне, делает шаг и тенью становится за спиной Ясона. Катце знает, что впереди много трудностей, много тяжёлой работы, но жизнь снова обретает цвета. Он чувствует себя на своём месте и теперь наконец полностью счастлив.