о двоих в темноте

       Громкий крик. Отражается эхом о стены. Смешок. Удар. За ним новый крик, превращающийся в кашель.       — Сначала говорила, что ненавидишь меня, а потом отпускаешь, не добив, — произносит голос до жути спокойно. Такого не услышать нигде больше, только в камере пыток. Так может только садист, нашедший себе игрушку. Вот только этот голос принадлежит тринадцатилетнему мальчику. — теперь терпишь от меня же наказание за свою слабость, а я отпускать так не буду. Смешно ведь, а, Чуя?       — Ублюдок… — прохрипела та, кому слова были адресованы. Это больно и обидно. Стоять тут прикованной кандалами к стене в подвале организации, которая дала тебе дом и хоть какое-то будущее, и получать удары от того, с кем тебе эта же организация предрешила связать свою жизнь. Без возможности сбежать. Из Портовой Мафии. И от него.       Снова удар. Плетью. В живот. Девушка кричит, потому что было больнее, чем обычно. Место удара горело, белая рубашка вокруг оголённой раны окрасилась кровью.       — Раз так, то в следующий раз добей меня, — настойчиво повторил шатен.       Вдруг открылась железная дверь, и в комнате оказались взрослые.       — Дазай! — первый выхватил у мальчика из рук плеть и принялся снимать кандалы с рыжеволосой маленькой девочки. — Ты чего натворил с ней?! Это может быть смертельно!       — Он просто выполнил мой приказ, Ода, — сказал другой взрослый. Он был одет в медицинский халат, его чёрные волосы зачёсаны назад. — «Развлекись тут и оторвись по полной!» — понято и сделано.       — Но это же не значит, что надо убивать Чую! Вы ведь доктор, помогите ей! — тот, кого назвали Одой, посмотрел на мужчину с мольбой в глазах.       — Действительно, — согласился он и крикнул. — Элис, принеси мне аптечку.       Прибежала маленькая девочка. Она была полной противоположностью Чуи — всегда ухоженная, любимая, за неё любому глотку порвут. Рыжей порой бывало завидно этому — почему именно она живёт в одной комнате с Дазаем и воспитывается с ним в равных условиях? Почему детям не дают жить мирно и заставляют наказывать друг друга вот так жестоко? И почему Дазай привык к этому, а Чуя никак не может забыть о человечности?       Помимо этих были ещё другие «почему», но рыжая не смогла их как следует обдумать, а потеряла сознание от боли, переутомления и потери крови.       Дазай стоял рядом и наблюдал. Когда Чую унесли, мальчик остался с Одой наедине, мужчина спросил:       — Как ты мог так с ней поступить?       — Это был приказ. Чуя тогда ослушалась, а я не буду. Сама виновата, — сказал он твердо, но посмотреть в глаза Оде не осмелился.       — Нельзя так. Помимо приказов у тебя должна быть и своя голова, — начал мужчина свое объяснение. Но он не знал (и это очень хорошо), что Дазай с каждым ударом повторял: «Добей меня», иногда плакал, иногда срывался на крик. Ему страстно хотелось, чтобы Чуя убила его за это в следующий раз, когда мальчик провинится. Но рыжая молча терпела удары, стискивая зубы. Откуда такое упорство? Когда она уже сорвётся? Когда отбросит все принципы и прикончит мучителя? — Всё-таки, ты поступил ужасно. Никогда так больше не делай.       — Прости, Одасаку, — Дазай опустил голову. Стыдно ему было из-за того, что он расстроил единственного, кто с самого начала отнёсся к маленькому эсперу не как к оружию, а как к ребёнку.       — Пойдем уже, — Ода взял мальчика за руку и повел по лестнице к двери, ведущей из подвала. — Проведаем Чую завтра, а до утра ты будешь жить в своей комнате один.       Одному было на самом деле скучно. Комната большая и просторная. У противоположных стен стояли кровати, два шкафа и столько же письменных столов и стульев. Стены обклеены бежевыми обоями. Игрушки там были, но Дазая они не интересовали. Мальчик лежал на кровати и смотрел в потолок. Без Накахары комната несмотря на то, что была хорошо обставлена, становилась слишком пустой и блёклой. Чуя пусть не создавала много шума, но даже тихое перелистывание страниц хоть как-то показывало, что девочка где-то здесь. Её присутствие успокаивало, как ни странно. Ведь они не общались, хотя были вместе с детства. Очевидно, это Огай Мори не давал детям, на которых у него большие планы, сблизиться путём взаимных жестоких наказаний. Чуя не била Дазая в полную силу, жалела. Мори не одобрял этого. У Оды Накахара была более способной, чем Дазай, лучше рисовала, читала, понимала. Осаму не знал, как до неё доходит, чего хочет услышать Ода, но старался отвоевать у рыжей его признание. Но как бы то ни было, Дазай не знал, как на следующий день будет смотреть ей в глаза.

***

      Шёл в лазарет Дазай неохотно, еле успевая за Одой. Вошли в палату они вместе.       — Чуя, ты как? — мужчина оставил на тумбочке фрукты и конфеты.       Девочка повернулась и посмотрела на вошедших. Рыжие волосы растрёпаны сильнее, чем обычно. Скорее всего, Накахара спала до прихода гостей.       — Нормально. Заживёт, — сказала она. Девочка не избегала взгляда Дазая. Как будто не злится или привыкла.       — Я пойду наверное, у меня много работы, — Одасаку посмотрел на обоих воспитанников по очереди. — Развлекайтесь, только конфет слишком много не ешьте. Ладно?       Оба кивнули, и Сакуноске вышел за дверь. Он знал, что Чуя отвернётся к стене, а Дазай будет молчать всё то время, что он будет находиться в палате.       Мафия растила из них убийц, а Ода Сакуноске должен был воспитать из этих двоих хороших людей. И как он это должен сделать, когда они даже друг друга постоянно покалечить пытаются?