Удачный неудачный эксперимент

      Люди в большинстве — слепцы.       Мой дорогой друг Шерлок Холмс нередко утверждал подобное, рассуждая о раскрытых им всего за несколько часов делах. Я был склонен с ним согласиться, слушая его фантастические выводы, никогда, впрочем, не оказываясь на месте зрячего.       Этот вечер ничем не выделялся из череды таких же спокойных вечеров на Бейкер-стрит, когда очередное дело уже завершено, а нового пока не случилось. Разве что Холмс был возбуждён более обычного, но я не придал этому значения. Его всегда раздражали скука и бездействие. Пытливый ум моего друга постоянно требовал работы, и в минуты, когда он не бился над разрешением очередной криминальной загадки, Холмс становился немного… неспокойным.       В такие вечера я как никогда более опасался его возврата к инъекциям кокаина и был только рад увидеть, что, уединившись в своей комнате, он увлёкся химическими опытами.       Плотно поужинав и прочитав газету, я уже собирался было отправиться спать, когда сильный хлопок заставил меня подскочить на месте и вспомнить своё армейское прошлое, а затем — устремиться с бешено колотящимся сердцем в комнату друга.       — Уотсон! Не входите! — его окрик задержал меня буквально на пороге. Слегка успокоенный тем, что Холмс, по крайней мере, жив, я всё же дёрнул за ручку двери. Впрочем, безуспешно: она оказалась заперта.       — Холмс, вы в порядке? Что случилось?       — Да… — его голос звучал слегка сдавленно, и я забеспокоился ещё больше. — Я буду в порядке. Эксперимент немного вышел из-под контроля, но всё уже хорошо. Ступайте спать.       Любому другому человеку этого объяснения вполне хватило бы, но я сердцем чувствовал, что тут что-то не так.       — Холмс, откройте дверь! Я предпочитаю лично убедиться, что с вами всё в порядке.       — Всё замеча… ох… — его сдавленный стон окончательно укрепил меня в решении войти. Поскольку Холмс больше не отзывался, я взял небольшой, насколько позволяла ширина коридора, разбег и обрушился на дверь. Со второго удара мне удалось вышибить её и, мучимый тревогой, я ворвался в комнату.       Первое, что меня поразило, — запах. Немного странный, терпко-сладкий, даже приторный, он совсем не был похож на одеколон моего друга. Второе — то, что Холмс лежал на кровати, свернувшись калачиком, и плечи его подрагивали. За все два года нашего соседства я ни разу не видел моего друга плачущим, более того, всегда считал, что глубокие чувства — не его сильная сторона.       Я неуверенно приблизился к кровати, внимательно разглядывая худую долговязую фигуру на ней. На видимых участках тела Холмса не было никаких повреждений, и я решился, обогнув кровать, тронуть его за плечо.       — Холмс? Что с вами?       От моего прикосновения его руки, которыми он прикрывал голову, опустились, и я увидел, что он вовсе не плачет. Холмса трясло, а взгляд его удивительных аквамариновых глаз сделался пустым и бессмысленным.       — Холмс! — злость на него за то, что он, вероятно, снова прибегнул к наркотическим препаратам, накрыла меня с головой. Я тряхнул его сильнее, чем рассчитывал, и голова Холмса безвольно запрокинулась, ударившись затылком об изголовье кровати. Впрочем, взгляд его от этого слегка прояснился, фокусируясь на мне.       — Не кокаин. Эксперимент. Вышел из-под контроля. Буду в порядке к утру.       Он говорил с трудом, рублеными фразами, через силу проталкивая слова сквозь плотно стиснутые зубы.       — Чёрт возьми! — я кинулся открывать окно, а потом спешно вернулся и расстегнул несколько верхних пуговиц на сорочке Холмса, давая доступ воздуху. Я не знал, чем он надышался, и чем теперь я могу ему помочь. Когда мои руки коснулись обнажённой кожи его шеи, отводя в сторону жёсткий воротничок, он вцепился в мою руку в последней попытке удержать уплывающее сознание.       — Простите. За всё, что будет.