Удачный неудачный эксперимент

      — Простите. За всё, что будет.       Я попытался уточнить, что он имеет в виду, но Холмс уже отключился.       Сначала он сотрясался в ознобе, даже пришлось перевернуть его на бок и внимательно следить, чтобы он не прикусил язык. После Холмс ненадолго затих, мне даже показалось, что всё прошло, и он уснул. И вот когда я уже было собирался вздремнуть в кресле подле кровати своего пациента, он заговорил.       — Уотсон, мой милый Уотсон, как же мне не хватает вас.       Я вздрогнул и наклонился ближе, не понимая, пришёл ли он в себя или это начался бред. Но веки были сомкнуты, а под ними быстро двигались глазные яблоки: очевидно, Холмсу снился сон. Я не знал, было ли для моего друга в порядке вещей разговаривать во сне, и на мгновение почувствовал стыд, словно вторгаюсь на совсем уж личную территорию. Но и бросить его сейчас в таком состоянии я тоже не мог. Набрав в стакан воды, я постарался напоить Холмса. Он в моих руках был совершенно безвольный и послушный, принимая заботу с несвойственной ему покорностью.       — Ваши руки дарят блаженство и облегчение. Прохладно. Хорошо, — продолжал он тем временем. — Я горю.       Я прикоснулся тыльной стороной ладони к его лбу. Жар и правда был, но совсем небольшой, потому я решил ограничиться обтираниями, не прибегая к лаудануму*.       — Синий! — внезапно вскрикнул Холмс. — Хотя, нет, нет, нет. Определённо не лазурь. Возможно, кобальт? Да, определённо, следует изучить. Я бы препарировал каждую клетку вашего тела, изучил каждый волосок. Ах, если бы вы позволили попробовать вас на вкус!       Меня внезапно бросило в жар. Я не знал, о чём говорит Холмс, вернее, боялся узнать. Его негромкий хрипловатый баритон буквально гипнотизировал. Я в жизни не слышал ничего более возбуждающего.       — Удовольствие плоти… мог ли я думать? — Холмс перекатил голову по подушке и, прогнувшись в пояснице, застонал. Этот стон прокатился по моему телу с головы до пят, сокрушая основы моего существования, пробираясь под кожу прямо в кости. — Не томите меня. Подарите мне надежду, мой дорогой. Жажду вас, как не жаждал ничего в жизни. Вашу плоть, ваше сердце, вашу душу.       Я замер, на лбу выступила испарина, и капельки пота прочертили дорожку вдоль позвоночника. Я не знал, что со всем этим делать.       — Прикоснитесь ко мне, умоляю! — буквально выстонал Холмс и раздвинул колени. Он всё ещё был укрыт одеялом до пояса, и я не мог видеть то, что оно скрывало. Но моё воображение, подстёгиваемое происходящим, уже невозможно было обуздать. В собственном паху потяжелело и требовательно заныло.       — Только раз. О большем я не мечтаю. Мне хватит впечатлений от вашей твёрдой руки на всю оставшуюся жизнь. Милый Уотсон, будьте же милосердны, — Холмс медленно извивался на простынях, и одеяло потихоньку сползало на пол, открывая сбившийся халат и брюки, туго натянутые в паху. Сам я, находясь на грани обморока, постыдно разрывался между желанием и долгом. Больше всего я хотел присоединиться к Холмсу и подарить ему столько удовольствия, сколько он захочет. Я и мечтать не смел, что когда-либо что-то подобное будет возможно между нами. И всё же я не мог этого сделать, потому что он явно был не в себе.       Он не ведал, что творит.       Между тем, судя по всему, Холмс уже находился на пике возбуждения. Его снова начало потряхивать, но уже не от холода, а от удовольствия. Испарина на лбу и порозовевшие щёки ясно дали понять, что до вершины блаженства Холмсу не хватает совсем немного. И так же было очевидно, что достигнуть этой вершины без меня он не в состоянии.       — Ммм… — он изогнулся в очередной раз, подкидывая бёдра. — Бооооже! Это невыносимо… Ещё. Ещё! — его голос неожиданно сорвался на крик, и я решился, быстро склоняясь к нему, чтобы прикрыть ладонью рот.       — Тише, Холмс, умоляю. Нас могут услышать, тише. Всё хорошо, я помогу вам, помогу, — я прилёг рядом, обмирая от ощущения тепла его сильного тела, доверчиво прижавшегося ко мне, от его запаха, ощущения кожи под моими руками.       Я приобнял Холмса одной рукой, привлекая его к себе, склоняясь над ним, а другой скользнул к застёжке его плотных шерстяных брюк. Мои руки дрожали, да и друг мой не желал лежать спокойно, норовя потереться об меня или уцепиться длинными пальцами за петлицы моего жилета. Наконец, спустя, казалось, бесконечность, последняя застёжка поддалась, и моя рука нырнула внутрь, ощущая его жар и твёрдость.       — Аххх, — задохнулся Холмс, как только мне удалось добраться до гладкой и горячей обнажённой плоти. — Даааа…       — Тшшшш, — я медленно и размеренно двигал рукой, приноравливаясь. Это было не так просто, как ласкать себя самого, приходилось экспериментировать с силой давления и скоростью, ориентируясь на реакцию Холмса. Впрочем, мышцы его живота уже закаменели и подрагивали; я видел, что он совсем на грани.       Я прижал его член плотно к животу, скользнув по нему ладонью, и добрался до мошонки. О, как же сладко он застонал, отчаянно подкидывая бёдра, когда я нежно перекатил в ладони тугие яички, а потом, сдвинув руку ещё чуть ниже, нерешительно замер. Прямо под моим средним пальцем находилась расщелина меж его ягодиц, скрывающая заветное отверстие. Пальцы мои дрожали от желания чуть надавить, скользнуть глубже и хотя бы прикоснуться к нему, но я не посмел. Вернувшись к налитой лоснящейся головке, я приласкал уздечку и нежно обвёл подушечкой большого пальца уретру, размазывая предсемя. Этой ласки Холмс уже не выдержал, изогнувшись немыслимой дугой, — я едва удержал его.       — Боооже… Джон… — он впервые назвал меня просто по имени и тут же сжался в спазмах наступившего удовольствия, марая мой кулак и свой живот тёплым семенем.       Перед моими глазами плясали чёрные точки, а в ушах шумела кровь, когда я, пошатываясь словно пьяный, поднялся с кровати. Холмс, раскинувшись во всю ширь, всё ещё с расстёгнутыми штанами и испачканным животом, наконец, спал. Теперь уже действительно спокойно и крепко.       Кое-как я добрался до ванной и с чувством плеснул в лицо ледяной воды из кувшина. В паху мучительно ныло, собственный член требовал разрядки, и ничто не могло притушить этот огонь. Только не после случившегося. Чувствуя себя последним мерзавцем, вором, берущим то, что ему не принадлежит, я в несколько злых и грубых движений довёл себя до кульминации, стыдясь даже думать о том, как теперь смотреть в глаза моему другу. К которому не имел никакого морального права прикасаться без его на то ведома.       Больше всего на свете я страшился именно этого, представляя отвращение на его лице или же разочарование. Даже если наутро он ничего не вспомнит, мой поступок, как и мой стыд, навеки останутся со мной.       А ещё воспоминания.       О тепле и запахе.       О гладкой и горячей коже.       О развратных стонах и тихом «Джон», произнесённом этими роскошными губами.       Почувствовав, что моя плоть снова начинает возбуждаться, я зло ударил кулаком в стену в надежде, что боль физическая вытеснит боль душевную хотя бы ненадолго.       Когда я вернулся в комнату, мой друг (имею ли я право так называть его теперь?) всё так же крепко спал. Страшась себя, я занял пост в гостиной, чутко прислушиваясь, чтобы не пропустить момент, если действительно буду нужен ему в качестве доктора. Когда над Лондоном показалась первая полоса света, я неожиданно уснул. А проснулся от лёгкого потряхивания за плечо.       — Уотсон? Быть может, вам следует переместиться в спальню? — Холмс около моего кресла был уже полностью одет и даже выбрит. В глаза он мне не смотрел, и я понял, что дело плохо. Спина и шея действительно затекли от неудобного положения, а ногу предательски простреливало болью.       — Да, пожалуй, — пробормотал я, с трудом поднимаясь из кресла. — Как ваше самочувствие?       Холмс отошёл к каминной полке, сосредоточенно делая вид, что его очень занимает сложенная там корреспонденция.       — О, благодарю, всё в порядке. Простите, что доставил вам столько хлопот.       — Что вы. Позаботиться о вас — мой долг не только как доктора, но и как… друга, — мы оба вступили на хрупкий лёд взаимных недоговорок.       — Надеюсь, я был примерным пациентом? — он нерешительно глянул на меня из-под ресниц.       Яркие картины прошлой ночи вновь пронеслись перед моими глазами, и я невольно облизал враз пересохшие губы.       — О да. И, кстати, раз уж мы заговорили об этом… что это был за препарат? Чем вы отравились, Холмс?       Некоторое время он молчал, задумчиво перебирая письма. Когда я уже полагал, что не дождусь ответа, Холмс заговорил.       — Это были не наркотические препараты, смею вас уверить. Вернее… не совсем. Долгое время я работаю над созданием одной жидкости, вдыхая испарения которой любой человек начинает говорить правду. Можете себе представить, Уотсон, насколько она облегчила бы работу Скотланд-Ярда? Допросы превратились бы в одно удовольствие. Вчера мне удалось значительно продвинуться в своих исследованиях, но я не рассчитал температуру горелки. Пробирка лопнула, и я, очевидно, получил слишком большую дозу.       Проведя почти бессонную ночь в неудобном кресле, я соображал ещё хуже, чем обычно. Детали мозаики всё никак не желали выстраиваться в одну картинку. Поэтому я сам не заметил, как начал произносить свои мысли вслух.       — То есть вчера это был не кокаин, а жидкость, от которой люди говорят правду?       — Что-то вроде того, — кивнул Холмс. — И вы случайно вдохнули больше, чем следовало.       — И даже немного в ней искупался, — он поднял вверх руки, демонстрируя кисти.       — Но тогда…       Я вовремя прикусил язык. Выходило, что вчера Холмс действовал так, как действовал, и говорил то, что говорил не потому, что был не в себе, а потому, что это была правда?       Это было то, чего он на самом деле хотел?       Силы небесные!       Я ощутил слабость в ногах и вынужден был снова сесть в кресло. Я чувствовал одновременно и радость, что чувства мои оказались не так уж безнадёжны, и облегчение от того, что мой вчерашний поступок был не таким уж гадким, и страх от того, что, ступив на этот путь, я подвергну его опасности.       Удивительно, но свою голову мне было совсем не жаль.       — Что с вами, Уотсон? — Холмс торопливо приблизился и теперь неуверенно топтался рядом, не решаясь прикоснуться. — Вам нехорошо?       — Всё в порядке, — медленно проговорил я, а потом глубоко вздохнул, окончательно приходя в себя. — Всё абсолютно замечательно, — я поднял голову и взглянул на него прямо, впервые за утро встречаясь с ним глазами. А потом улыбнулся — открыто и радостно.       Он недоверчиво распахнул глаза, пристально изучая мое лицо.       — И вы не… злитесь? — всё ещё держась от меня на расстоянии вытянутой руки, переспросил он.       Как будто я мог всерьёз причинить ему вред.       — Нисколько. С чего бы мне злиться?       — Я был, возможно, довольно… неосмотрителен. Вчера. Вам не следовало оставаться со мной.       Я тут же вспомнил его зажмуренные глаза и тихое «Простите меня. За всё, что будет». Выходит, Холмс уже тогда знал, к каким именно последствиям приведёт несчастный случай. Потому и не хотел открывать мне дверь. Я с горячностью поднялся из кресла, намереваясь тут же доказать ему, насколько он не прав, но Холмс неожиданно отшатнулся, вскидывая руку в защитном жесте. Он боялся? Боялся, что я… что? Швырну ему в лицо обвинение? Оскорблю его? Или же… ударю?!       Да быть того не может!       — Холмс, послушайте. Всё, что произошло вчера, конечно, неприятно. Тем не менее я благодарен судьбе, что всё вышло именно так. Я не сержусь на вас, во мне нет гнева, только чистая радость от того, что я тоже… дорог вам. Если у вас осталась та самая жидкость — несите, я готов стать добровольным подопытным, чтобы окончательно развеять ваши сомнения.       Он смотрел на меня широко открытыми глазами, прикусив губу. Маска холодной сдержанности рассыпалась на глазах, обнажая чувства, и я с невольным восторгом наблюдал за сменой выражений его лица. От недоверия до неуверенной радости.       — Тоже? — тихо переспросил он.       Вместо ответа я шагнул ближе, решив, что сейчас действие будет лучше любых слов. Он был невероятно напряжён. Безупречно ровная спина буквально окаменела. Будучи совершенно раскрепощённым в своих желаниях под воздействием препарата, сейчас Холмс был чрезвычайно скован. Когда я осторожно привлёк его к себе и положил руку на затылок, ясно обозначив свои намерения, он всё ещё недоверчиво смотрел на меня.       — Вы мне совершенно не помогаете, — прошептал я, глядя на его губы.       — Если это то, чего вы действительно хотите… — выпалил он и наконец позволил притянуть свою голову для поцелуя.       Это был наш первый поцелуй. Первое сознательное взаимодействие, та черта, которая делит на «до» и «после».       Навсегда отделяя дружбу от любви.