Любить обещаю

POV Джесс        Я не знал, что он — жених моего брата. Итан. В первые минуты я даже не имел понятия, как его имя. Да и важно ли оно? Важным мне показалось что-то в нём самом. Его взгляд, его голос, его едва заметный жест, когда он откидывал со лба прядь каштановых волос. Кажется, я ещё никогда не смотрел ни на кого так долго и так внимательно. Не для того, чтобы найти ошибки в технике или, наоборот, запомнить, как исполняется очередной элемент, а просто так. Пожалуй, он — тот, кого я могу назвать действительно красивым. Ярким. А я для него, наверное, просто ребёнок в каталке. Но это и неважно, он ведь с Патриком, и на него он смотрит так… по-особенному.        За ним закрылась дверь, и я знал, что мой брат закатит истерику. Минута, половина, несколько секунд: — Даже сейчас, в своём чёртовом кресле, ты всё портишь?! Тебе это что, удовольствие доставляет?!        Я всякий раз не знаю, что ему ответить, а потому пытаюсь улыбнуться, и получается как-то глупо. Иногда мне кажется, он меня ненавидит. Но ведь это не может быть правдой. Он ведь мой брат.        Мы с Патриком всегда были очень разными. И внешне, и характером и в интересах. Он был застенчивым, боязливым и неуверенным в себе, придумывал картинки и образы — удивительно, как всё это может рождаться в голове! А я с детства не мог усидеть на месте. Потому родители отдали меня на лёд, и это стало моим главным занятием. Сам не знаю, как я так быстро перешёл с любительского уровня на профессиональный. Постоянные тренировки и соревнования стали образом моей жизни. И в пятнадцать лет я должен был представлять нашу страну на мировом уровне. Должен был.        Я привык не обращать внимания на постоянную усталость — она стала моим ежедневным спутником. Шесть дней в неделю для меня проходили на льду, где-то между тренировками я успевал делать задания для школы. А на само её посещение не оставалось времени. По вечерам я приходил и падал лицом вниз на кровать, и как-то слишком быстро наступало утро.       В тот день ничего не предвещало беды. Небольшое кровотечение из носа, но для усиленных нагрузок накануне такого важного отборочного это ерунда. Я волновался, старался выкладываться по максимуму. И та тренировка — тоже, в полную силу.       Тренер Росс не должен был разочароваться, что из всех перспективных ребят поставил на меня. Я старался, но тогда лёд более, чем обычно, расплывался у меня перед глазами. Моя первая ошибка и его крик: сначала! А затем я сам почувствовал, что упускаю контроль над тем, что, как правило, давалось мне без труда. — Может, тебе нужен перерыв, Джесс? Слишком много ошибок, — в его голосе звучало недоумение. — Нет, я справлюсь. Всё хорошо. — Я уже тогда знал, что это неправда. Что что-то не так.        Только обычно я и правда справлялся, мог заткнуть ощущение, что я упускаю нечто, что, исполняя двойной прыжок вверх, обратно приземляюсь не на искрящийся лёд, а всякий раз падаю в пропасть. Всё дальше, только в последний момент удаётся избежать полного падения. Но не в тот день.        Кульминация, самый сложный тройной прыжок — я должен приземлиться, но я падаю. Долго, в темноту, гадкую, холодную, затягивающую. А затем стало невыносимо больно, словно мои ноги охватил сжигающий огонь. Я упал, и пошевелиться оказалось невозможно. Потом возня, крики Росса, кого-то ещё. Я не понимал. Тогда ещё не понимал, что это так серьёзно. Что теперь всё будет иначе. Во всяком случае, в ближайшие месяцы.        Я пришёл в себя в больнице, и не сразу понял, что не могу сесть, не могу двинуться. А до моего слуха доносились обрывки фраз из-за ширмы. — Перелом обеих ног… в ближайшие месяцы нет, мистер Лейк, мне жаль. Я понимаю, но о соревнованиях не может быть и речи. Позже… нет, мистер Лейк. У вашего сына рак крови, и болезнь запущена.        Тогда я не сразу понял. Меня отключило под действием множества лекарств. Я стал осознавать позже. Но так же я знаю: это не приговор, и он не окончательный! Если я хочу, я буду жить. Ведь иначе и быть не может. Жаль только, мои родители почему-то в это не верят. Может, они просто расстроены? Как и тренер Росс. Он приходил ко мне тогда, и мне было больно видеть в его глазах разочарование. — Я поправлюсь. Обязательно! Я выиграю золото для вас, вот увидите, — я пытался улыбнуться, а он смотрел, будто сквозь меня и гладил по волосам. — Конечно, Джесси. Конечно. — Он сжал мою ладонь как-то особенно сильно, и поспешно вышел из палаты.        Этот диагноз, он звучит страшно, но я не верю, что больше не поправлюсь. Этого не может быть! Мои родители не зря столько вложили в меня, и мистер Росс не зря выбрал именно меня — и я докажу это. — Чего ты молчишь?! Кто просил тебя лезть?! — из спутанных воспоминаний меня вырвало резкое восклицание Патрика, и я поднял взгляд, сталкиваясь с разозленными серыми глазами.        Забавно, когда брат злится, его глаза становятся особенно круглыми. А мои наоборот — сужаются. Я многое стал замечать, оказавшись в этом кресле, то, на что раньше у меня не оставалось времени. У меня ведь даже нет друзей, из школы, местных, только такие же, как я, с кем можно поболтать о предстоящих соревнованиях и помечтать, как мы станем лучшими. — Прости, я только хотел познакомиться с тем, кто тебе так важен. — Я не знал, что ему ответить, почему-то чувствовал себя виноватым. Будто бы я сделал что-то, чего делать было категорически нельзя. Только я сам этого никак не могу понять. ***        Итан появился в нашем доме спустя пару дней. Я наблюдал, как родители прощаются, уезжая по делам, как Патрик обнимает его, увлекая за собой в гостиную. Я, помня истерику Патрика в тот вечер, решил остаться у себя. Может, так и правда будет лучше. Хотя я терпеть не могу сидеть взаперти.        За эти два месяца я так и не привык не делать ничего. Потому, несмотря на запрет врача, я пытался вставать, учиться ходить заново. Первое время я постоянно падал, а сейчас мог делать уже несколько шагов: от кресла до кровати, например. Сегодня я решил поставить себе новую цель — по коридору и обратно, в комнате для шагов слишком мало места. Почему-то с того дня, как я увидел Итана, у меня словно появилось больше сил. Глупо, наверное, это связывать. Но сейчас, когда он снова здесь, смеётся над чем-то, рассказывает, я верю, что со всем справлюсь. — А здесь ты чего ревёшь? — я слышу, как он спрашивает у Патрика. Вероятно, брат показывает фотоальбом.        Да, на фотографиях он часто в слезах, а я смеюсь. Даже не знаю, почему. Он считал, что родители любят его меньше, но, мне кажется, они проводили больше времени со мной, потому что надеялись вырастить из меня нечто значимое, чемпиона, чьё имя знает каждый. Потому сейчас они, конечно, расстроены. А Патрик… наверное, он очень любит Итана, потому и переживает так сильно.       Я поднялся с кресла, делая шаг в коридор. Один, ещё один. Я дошёл почти до двери гостиной, откуда доносились их голоса, и, переведя дух, развернулся обратно. Так странно: эти несколько шагов кажутся мне сейчас таким достижением, и я считаю каждый, хотя прежде никогда не задумывался об этом. А теперь простые шаги стали для меня сродни тем сложным элементам на льду, что давались далеко не с первого раза.        Комната была уже совсем близко, когда по ногам прошлась сильная боль, и я почувствовал, что теряю контроль, снова падаю. Я невольно попытался удержаться за полку с толпой папиных безделушек из разных стран, те с грохотом полетели на пол, и я вместе с ними.