Картина художника

Это похоже на зависимость. Больную и извращенную. И её вкус сладко-горький. Он оседает на языке неприятным комком, царапает нёбо и цепляется за белые зубы. Сидит во рту грязным и порочным словом — похотью. И она — эта безнравственность стекает вниз по пищеводу и оседает во внутренностях. Накапливается внизу живота и тлеет — горит жаром. И застывает там горячим змеем; он сплетается склизкой кожей кругом и впивается изнутри. И становится больно и жарко, так что Мидорима впивается короткими ногтями в ладонь и неприятно скрипит зубами, так что, кажется, его напарник может услышать, Мидорима косится на Киёши, но тот стоит спокойно и выдыхает, расслабляясь.  — Мне кажется, — Киёши поправляет галстук, его пальцы перехватывают коричневую ткань так сильно, что Мидориме кажется, что ещё немного и тот себя задушит. — Мы его уже ловили. Не так ли? Парень склоняет голову и смотрит выжидающе на Мидориму. — Ты не хочешь ничего сказать? Мидорима выдерживает взгляд светло-карих глаз и пожимает плечами. — Нет, — он прячет руки в карманах брюк и вытягивается на носочки. Становится ещё выше, так что, кажется, он заполняет всё пространство их комнаты. Киёши хмыкает. — Как знаешь. — Думает пару минут и кивает в сторону допросной комнаты. — Ты проведёшь допрос? Мидорима прикусывает губу и улыбается одним уголком тонких губ. — Да. Слово даётся лёгко и непринужденно. И нет. Слово Мидорима не вырывает с глотки неприятным осколком, и оно не режет тонкую кожу изнутри, и нет, это точно не красная вода во рту.

***

Комната серая и с сухим воздухом. Но когда Мидорима входит в маленькую комнату, то задыхается от его аромата. Лесное дерево и синее море. Свобода и резкость. Воздух наполнен им, и эфир рябит от него, искажая пространство вокруг сидящего парня, дребезжит напряжением и волнением. Парень прячет голову в ладонях, сидит закаменелой птицей. Мидорима вдыхает его аромат так громко, что парень приподнимает голову и смотрит на него. Хмурится и откидывается на спинку стула. — Серьезно? — Парень приподнимает бровь, и его черты лица наполняются искрящим вопросом. — Правда? Он хмыкает и секунду спустя смеётся. Чисто и искренне. Мидорима настораживается и моргает. — Что-то не так? — Он хмурится и проходит вперёд, присаживается напротив. И смотрит. Смотрит. Впивается взглядом, изучает, запоминает. И видит — его. Ему не больше двенадцати и он стоит под проливным дождём, за его плечами висит потрёпанный рюкзак; мальчик склоняет голову вниз, смотрит на рваные кеды, и чувствует холод и воду. Он уходит из дому и на этот раз уже навсегда. Мидорима смаргивает видение и смотрит на Такао, парень перед ним прячет свой взгляд. Рассеянный и нервный. Такао тоже что-то видел. И у Мидоримы где-то щемит в груди, неприятным горячим пламенем. Что? Я хочу знать. Хочу. Такао хмыкает, и диво исчезает, испаряется в воздухе, как будто его не было. — На этот раз что? — Такао поднимает руки, и наручники неприятно бряцают. Он стучит металлом о металл, и воздух искрит неприятным звоном. Стук-стук. — Я ничего не нарушал, — голос Такао чистый, приятный и Мидориме, кажется, что он мог его слушать вечно. — Мы выяснили, что Вы, — тут его голос хрипнет и Мидориме приходится откашляться. — Являетесь сообщником в краже антиквариата. — Мидорима протягивает руку вперёд и бросает на стол пару фотографий. На них запечатлена ваза с фигуративным рельефом, неброская и ненужная. Такао морщится, словно от неприятного вкуса и его губы кривятся в тонкой усмешке. — Не могу помочь. — Он смотрит на фотографию. — Даже если б хотел. Но я не люблю, — он смотрит на Мидориму. — Совсем не люблю старое. Так, что, — он пожимает плечами и молчит. Молчание вязким покрывалом ложится в комнате, оседает на столе и стульях, оседает на них. Покрывает их плечи, тело и стелется внизу у самих ног. — Сколько прошло? — Такао удивлённо моргает, когда вопрос, словно камнем падает в тишине. — Сколько? — Глупо переспрашивает. Мидорима склоняется ниже и становится ближе к нему, двигаясь всем телом вперёд. К нему. — Сколько прошло? — Повторяет вопрос, сердито и напряженно. Такао замирает и одним слитым движением отодвигается на стуле, тонкие ножки скрипят по бетонному полу. — Я не помню. — Правда? — У Мидоримы хриплый, севший голос и Такао нервно сглатывает. — Ты, правда, не помнишь? Такао хочется ответить, что он помнит. Он помнит, что с того момента прошло восемь лет, и Мидорима уже стал офицером. Борцом за справедливость, борцом против воров и убийц. Борцом против таких, как Такао. И поэтому он продолжает молчать и наблюдать. Наблюдать за гневным огоньком в зёленых раскосых глазах, запоминать его. Всего. Запоминать его поведение, запоминать его одежду, эти прямые словно спрессованные брюки, белую рубашку, Господи, да он будет ему сниться. Такао прикрывает глаза и вдыхает воздух, тяжёлый и пряной. — Так значит, вот почему я тут? — Он хмыкает насмешливо и потирает руки. — Я тут потому, что офицер забылся? — Он поднимает взгляд и видит, как Мидорима отпрянул от него словно от прокаженного. — Ух, всё так плохо? Мидорима видит, что Такао насмехается, его тонкие губы растягиваются в усмешку неприятную, колкую. Неживую. — Так значит, — Мидорима проглатывает слово и поднимается. Проходит к Такао и смотрит, наслаждается, тем как парень враз напрягается. Мидорима словно чует, как вибрирует воздух воле него, он смакует его, он довольствуется тем, что у него есть. Он протягивает руки к рукам Такао и щёлкает замком наручников. Освобождая его на время. Короткое — Мидорима кивает сам себе, и не замечает, как сжимает его запястье, мягко и нежно поглаживая кончиками пальцев красную полоску от наручников. Бесстыдно. И безрассудно. — Я это не контролирую. — Он склоняет голову и шепчет, но Такао слышит, замирает рядом с ним. Он чувствует жар его тела и силу его рук. Жмурится и закусывает верхнюю губу до крови, пытается вырваться, но Мидорима держит крепко. — Да что ты, — Такао шипит, пытаясь выдернуть руку. — Отпусти. Мидорима сжимает тонкие губы и склоняет голову. — Мы ещё увидимся. — Это уже не вопрос, а утверждение. Мидорима отпускает его, и Такао уходит, но замирает уже возле самой двери, оборачивается и смотрит пару долгих мгновений. — Надеюсь, нет, — и уходит, закрывая за собой дверь.