ты моя гиперосмия

       Запахи материальны. Они обволакивают, протискиваются через любые, даже самые маленькие щели, наполняют собой всё вокруг. И каждый по-своему особенный. Каждый прекрасен. Принадлежит ли он цветам, животным, предметам или, может быть, людям. Беты, обычные люди, что составляют большую часть населения земного шара, совсем не пахнут. Запах от них тихий, полупрозрачный, еле уловимый, приходится буквально щупать его вместе с одеждой и кожей, втягивать с их речью, наблюдать за ним во время слабых порывов ветра. Их запах — лишь смесь любимого парфюма с каплей шампуня, геля для тела и щепотки пота, это всего-навсего жалкая пародия на естественные ароматы. Они тянут за собой легкий шлейф того, что им не принадлежит. Крадут аромат у вещей и людей, окружающих их. У альф и омег запах несёт что-то ещё не понятое никем, не разгаданное наукой. Наверное, воришки-беты его совсем не чувствуют, чтобы не было соблазна попробовать приручить такую необычную диковинку. Альфы и омеги пахнут своим характером, эмоциями, которые излучают. Это всё ломает их, коверкает, но всё же делает неповторимыми и индивидуальными, каждый по-своему. Они несут в себе тонкие нотки запаха времени года, в которое были рождены, отражают погоду или явления природы. Запах альфы испокон веков был призван защищать и остерегать своего омегу, привязывать к себе без возможности уйти или отказаться от любезно предложенной природой судьбы. Он — сторожевой пёс или стальная цепь, не позволяющая занятому омеге отойти и на метр больше, чем тому положено. Чем дольше омега рядом со своим избранным, тем запах ярче, пёс злее, цепь крепче. Аромат, что несёт с собой по жизни омега более нежный, игривый, изящный. Омега, природой созданный более хрупким и податливым, имел свойственный аромат. Он ласкается, мягкой кошачьей лапкой играя с людьми и тут же бросаясь в объятия. Лишь на пару дней запах раскрывается полностью, становясь ярким и до безобразия прекрасным. Он навязчив, застывает с людьми надолго, но альфы почему-то любят и этот специфический аромат, тянутся за ним стаями.        Слава слышит запахи, всегда отчётливо и ясно, как они крадутся или несутся навстречу, переплетаются между собой или, напротив, стараются спрятаться от посторонних людей. Юноша вёл дневник, старался подобрать слова, описывающие все эти ароматы. Каждое слово было выведено тонкими цветными линиями на отдельной странице. Делал парень это искусно, так, что не всякий может — казалось, что от пера, опущенного в чернильницу, уже исходил нужный запах, каким-то неведомым образом пропавший из головы и попавший на бумагу.        Слова — главное орудие Карелина. Люди любят использовать их зря, мощными потоками топя самое важное, нужное, необходимое. Фразы и предложения сыпятся холодным дождем, звуки впиваются в кожу кривыми осколками, превращая человека в бездушный витраж. Живая картина так дальше и ходит по свету, сверкая миллионами огней.

Мне кажется, что я и сегодня не услышу нового запаха. Или особенного.

       Тяжёлые чернила впитываются ожогами в полупрозрачный белый лист личного дневника. Когда вся жизнь связана с запахами, что петлей обвязывают тонкую шею и удушающе стягивают, не подпуская кислород, и со словами, которые больно прорастают сквозь кожу чудными цветами, невольно начинаешь уставать. Его слова слышали многие, острые, броские, меткие, действительно прорезающие непрочный защитный панцирь из пыли, одежды и кожи. А значит, каждый знал, какие растения обитают в нем.        Вся жизнь была словно обручена с ароматами. Слава не знает, кому именно может понравиться его запах. И кто принесёт в его палитру всевозможных ароматов тот самый  — истинный. Он знает, что почувствует это, что всё будет слишком непонятно для осмысления. И ждет этого момента всю жизнь со сковывающим сердце страхом и нежным, по-весеннему легким и воздушным, предвещающим только хорошее трепетом в груди.        Есть, конечно, и дни, когда хочешь увидеть и почувствовать своего альфу намного сильнее, чем в другие, но с этим уж ничего не поделаешь. Природа. Слава привык, что всем омегам иногда приходится запираться от всего мира, занимаясь творчеством, либо же глотать таблетки, мучая и без того слабый в этот период омежий организм. В это время хочется чего-то большего, чем обыденное существование, чего-то особенного. Хочется тонуть в окружающих тебя запахах, задыхаясь от переполняющего изнутри неведомого желания. Хочется альфу…        Сегодня важный день. Особенный, ничем не похожий на все предыдущие. Во всяком случае, для Машнова день предвещает открытие чуть ли не новой вселенной. Как сказали бы многие, сердце подсказывает. Переход в новую школу предвещает лишь поток множества ароматов. И радость открытия нового мира исчезает за горьким вкусом так противной ему таблетки. Течка начинается раньше, чем обычно, что окончательно выбивает парня из колеи и привычного для себя графика. Обычно, он запирается от всего мира в своём маленьком мирке из четырёх стен, потолка и пола. Запирается в клетке из различных запахов — краски, новой книги с хрустящим корешком, свежего кофе и длинных дней. В такие моменты все пахнет немного иначе. И даже у раннего утра, проведённого за заученным наизусть, но таким же любимым сборником стихов, появляется привкус горечи. — Может, ты все-таки не пойдёшь сегодня? — спрашивает папа, заботливо пододвигая тарелку с яичницей немного ближе. — Да какая разница? Таблетку-то я уже выпил, — тянет Слава немного грубо, понимая, что поздно метаться.        Он отодвигает тарелку подальше, в третий раз подливая чай в чашку. Таблетки убивают аппетит, оставляя лишь горечь в гортани. Альфа, имеющий своего истинного, в принципе, может сдержаться от необдуманных поступков, чувствуя другого течного омегу. К тому же, лекарство практически полностью блокирует специфический запах. Но вот альфа, не имеющий своего любимого? А если истинный? Карелин чувствует себя игрушкой, чем-то вроде «мальчика для битья», но пытается мысли такие отогнать куда подальше.        Замечая, что папа не отрывает от него взволнованного взгляда, Слава тяжело вздыхает. — Все будет в порядке, обещаю, — уже мягче говорит он, кожей чувствуя одеяло заботы, обнимающее его. — Всего на один день, правда, ничего плохого не произойдёт.        Морща нос от поцелуя в макушку, Слава незаметно суёт ещё пару таблеток в карман джинс «на всякий случай». Конечно, папа, как омега, знающий все побочные действия этого средства, не одобрит частое использование, да и такую большую дозу за один раз, но вдруг что-то случится? А если действие ослабнет? В жизни же всё бывает…        Слава покидает квартиру, тут же попадая под лучи яркого весеннего солнца. Но холодные мощные порывы ветра разбивают иллюзию о наступившей весне. Сердце апреля стучит громко и сбивчиво, заполняя своей радостной тревогой каждого, усиливая внутреннюю дрожь внутри подростка. Машнов понять не может, органы внутри перемешиваются из-за действия лекарств, неосознанного страха или предчувствия чего-то хорошего?        Себя понять парень часто не может. То он невозмутимый Карелин, загружающий свои стишки в бесконечную всемирную паутину. То Славка Машнов, ведущий свой личный дневник, с дрожащими коленками от одной мысли о том, что всё пойдёт не по плану. Всего лишь отсидеть все уроки. Поэтический псевдоним, как бы то не звучало пафосно, является для него новой личностью, сильной и независимой.        Стоило, наверное, дойти пешком и не рисковать, но парню заболеть в добавок к не во время пришедшей течке совсем не хочется. Прячась от сильного ветра, Слава жмётся к остановке, обнимая себя и сжимая в ладонях ткань куртки. На остановке людей совсем не много — он да двое беседующих между собой мужчин. Втягивая холодный воздух, Карелин убеждается, что это всего лишь беты. В нем теплится вера в пустой автобус, который спокойно доедет до здания школы.        Автобус прибывает полупустой, Слава старается не задумываться над тем, кто ещё едет внутри. Запахи разные, он боязно забивается в конец автобуса, присаживаясь возле окна, прижимая рюкзак к животу. Из рюкзака, конечно, такой себе щит, но всяко лучше, чем пугающее ничего.        Картинки за окном меняются удручающе медленно, а желание выйти уже на следующей растёт со скоростью полёта кометы, разрывающей чистое небо своим золотым хвостом. Из портфеля он достает потрёпанный сборник стихов, открывает где-то наугад, начиная вчитываться в строчки. Традиции менять грех.        Дышит он часто, не то от волнения, не то от желания чувствовать даже самое маленькое изменение в собственном запахе. Таблетки в кармане джинс действуют успокаивающе, но желание сразу съесть все никуда не девается. Попасть в неловкую ситуацию не хочется, смущать кого-то ароматом не хочется ещё больше.        И почему лекарства не способны отбить запах совсем? Аромат слабый, испуганный, если напугать — исчезнет. Слава краем глаза замечает, что на него оборачиваются, рука сама невольно тянется к карману, но застывает на полпути, ведь голос озвучивает нужную остановку.        Парень из последних дверей вылетает пулей, застегивая подрагивающими руками молнию на куртке. Здание школы видно сразу — белоснежные стены разрезаны широкими окнами. Темно-коричневые квадратики, размещённые в хаотичном порядке, да и странная форма здания намекают лишь на пост-модерн. Ну или попытку сделать нечто похожее. Перед небольшой лесенкой стоят огромные клумбы с белыми, бледно-розовыми и бледно-голубыми цветочками. Поднявшись по ней, юноша рывком открывает входную дверь, попадая в просторный холл. Нарядное снаружи здание, предназначенное лишь для тех, кто умеет писать хорошо, изнутри ничем не отличается от обычной школы. Слава бы сюда не попал, не размещай он свои стихи на просторах сети.        Надписи на стенах его встречают крайне приветливо, рассказывая всё о людях, кто учится здесь. Словно личный дневник, принадлежавший сразу всей школе. Уборщик пытается оттереть свежий рисунок на стене, но выходит проще. Ученики проходят мимо и посмеиваются. Жизнь уже кипит.        Карелин достаёт из кармана сделанный недавно пропуск, прикладывает его к турникету. Зелёный огонёк загорается через секунду, Слава неуверенно шагает внутрь. Охранники смотрят недоверчиво, но ему бояться нечего, низшие должности всегда занимали беты.        Дверь к гардеробу, где плотной стеной на вешалках висели куртки и пальто, представляла из себя тяжелую металическую конструкцию, украшенную прутьями в форме различных цветов. И она открываться отказывалась… — Вот тебе и начало учебного дня, — бубнит недовольно Слава.        Вдруг чья-то рука уверенно дергает ручку, ударяя второй рукой куда-то над ней. Дверь поддаётся и с противным металлическим скрипом старых несмазанных петель распахивается.        Слава поднимает глаза, убеждаясь, что перед ним альфа. Парень был примерно на год старше, но заметно сильнее. Темные волосы взъерошены, на переносице сидели небольшие очки-полумесяцы в блестящей аккуратной темно-серой, почти черной оправе. Чёрные джинсы, футболка с огромным ярким принтом посередине, поверх которой сидела легкая клетчатая рубашка с коротким рукавом, на ногах, кажется, кеды. — Её иногда клинит, в следующий раз не стесняйся просить помощи, — улыбается альфа. — С-спасибо, — мямлит Слава, быстро исчезая среди рядов вешалок, до верха забитых куртками, но отчетливо слышит за спиной негромкое «омеги», буквально кожей чувствуя улыбку, появившуюся на лице того парня.        Куртку омега вешает, специально слишком медленно, надеясь, что у альфы не хватит терпения поджидать его снаружи, и он уйдёт куда-то по своим делам. «Главное, не заработать сегодня воз проблем на свою голову», — думает Слава и вздыхает, решая, куда будет безопаснее сейчас сунуться. «Интересно, попадал ли в такие ситуации папа?» — проносится в голове следом. Хотя, он учился в обычной школе, кажется, закончил элитный колледж для художников. Рисовал его папа просто невероятно. Отец обожал наблюдать за ним, воодушевленно рисующим что-то, с ног до головы перемазанным краской. Своего сына они тоже пытались отдать в художественную школу, но, видимо, не судьба. Если Слава попытается нарисовать лошадь, то будет трудно отличить её от табуретки или, например, шляпы. И «я художник, я так вижу» в этой ситуации совсем не помогает. Ему легче выражать то, что скопилось на душе, с помощью слов. И как же было приятно, когда его вдруг пробудившийся талант заметили окружающие. Когда пригласили в эту школу, где учились либо крайне богатые, либо крайне талантливые дети, настоящие гении своего дела. Здесь преподавали люди, закончившие самые престижные университеты мира. Учиться здесь для большинства юных писателей лишь несбыточная и по-детски наивная сказка. А раньше омега даже и мечтать о таком не мог.        Кабинет, где будет проходить урок кажется невероятно защищённым местом, что позволяет парню облегченно выдохнуть. День так и начинается с перебежек от кабинета к кабинету. Хотя, бегать не особо много приходится — уроки идут парами, что позволяло носить с собой сравнительно легкий рюкзак, а не груду кирпичей. Сегодня их было всего-навсего три.        Когда прошло две пары (в обыкновенных школах — четыре урока), у Славы уже успел появиться первый в новой школе друг. Его звали Ваня Светло, он крайне весёлый и заводной омега, который никак не мог усидеть на месте лишнюю минуту. Ваня строил грандиозные планы по поводу своей будущей жизни и карьеры. Парень был не против даже притворяться бетой, чтобы его взяли на работу в крупное издательство. Омег не всякие на работу берут — чаще всего из-за того, что им нужен частый «отпуск» в связи с биологическими причинами. Карелин же считал, что сажать себя на всю оставшуюся жизнь на таблетки — глупо. Родители Вани думали то же самое, поэтому юноше пока не удавалось благополучно скрывать свою биологическую принадлежность. — Третья пара будет у местного выпускника Оксфорда, — смеётся Ваня. — Для всех он просто бог, а по мне, его стиль устарел лет так сто назад. Я, кстати, твои стихи читал, ты пишешь в разы круче. — Ну, это вряд ли, — улыбается Слава, смущаясь, хотя слышать похвалу было крайне приятно. — И на кого он там учился, в Хогвартсе своём? — Закончил что-то связанное со средневековой литературой, ну, у нас русский и литературу преподаёт, — пожимает плечами Светло.        Слава мычит, проходя в открытый на распашку кабинет. Учителя на месте нет, но класс уже успел занять свои места. Ваня жестом показывает, куда другу можно приземлиться. Со второй парты открывается прекрасный вид на доску, на которой написано ровным счетом ничего. — Сейчас литература, можешь расслабиться. Большую часть пары просто болтаем обо всем подряд, а вот на русском он чуть ли не в зверя превращается. Если что-то не выучил, то сразу себя хорони. — Понял–принял, — отзывается Слава, немного ёжась.        Звенит звонок, но в кабинете так никого и не появляется. Так проходит минут семь, весь класс стоит, ну, кроме некоторых альф, что тихо переговариваются, занимая две парты первого ряда. Видно, для них обучение здесь что-то вроде бонуса. Альфы творчеством не занимаются, здесь из них скорее вырастят директоров каких-нибудь крупных издательств. Как только в класс заходит учитель, они вскакивают, как по щелчку. — Да, садитесь, садитесь. Извиняюсь, что опоздал, пробки, — фыркает мужчина, проходя к своему столу и плюхаясь в кресло, оглядывая класс.        Запахи распространяются мгновенно. Машнов тут же в этом убеждается, как только преподаватель одаривает его холодным заинтересованным взглядом. «И кто в учителя вообще берет альф, а?» — думает Слава, отправляя руку в карман и вытаскивая противную пилюлю. Он не замечает, что его естественный запах заметно усиливается, но осознаёт, что его ведёт. Незаметно отправляет таблетку в рот, глотает, надеясь, что запивать ее водой не обязательно. — Лучше бы мдма-шкой для храбрости закинулся, — шутит Ваня, надеясь, что никто посторонний его не услышал. — А вот и наша новоиспечённая звезда, собственно. Слава Карелин, автор стихов пост-модерна. Ну-ну. Я видел, читал. Встань, — произносит преподаватель довольно грубо, — пожалуйста, — добавляет он нехотя, словно слово насквозь пропитано соляной кислотой.        Слава поднимается медленно, держась за угол парты, точно это его спасательный круг. В голове не обрывается поток всевозможных ругательств на этот бренный мир, но присутствие всего своего класса немного успокаивает и позволяет сосредоточиться на своих мыслях. — Давно пишешь? — интересуется учитель. — Да отойди ты от этой парты несчастной, не упадёшь… надеюсь.        Карелин парту отпускает, но то, что он не упадёт — не факт. Его продолжает вести, а запах, исходящий от учителя ощущается совсем иначе. Парень старается стоять так, чтобы никто не заметил ни его почти предобморочного состояния, ни отчего-то трясущихся коленей, ни того, что от каждого вдоха, его ведёт так, что и передать нельзя. Воздух насквозь пропитан терпким запахом альфы, таким, от которого сносит крышу, таким, от которого все мысли в голове спутываются в неясный клубок. А от выдоха по всему телу волной расходится ломка, словно запах — наркотики. Слава нервно сглатывает. Это успокоиться не помогает. — Я с четырнадцати пишу, ну, пытаюсь, точнее. Хочу что-то новое внести, нестандартное, — произносит омега, ставя себе плюсик, что дрожь в голосе удачно устранена и вряд ли кто-то услышит её невооружённым ухом. — Ага, я заметил, у тебя, судя по строчкам, планы Наполеоновские. Тебя как называть-то лучше? Карелин? Машнов? Или для простых смертных по имени отчеству? Как тебя по батюшке-то? — Я Слава, просто Слава, — плюсик превращается в крестик, дрожь в голосе слышна отчетливо. Парня нещадно трясёт, бросая то в жар, то в холод. Он чувствует на себе жалостливые взгляды одноклассников. Не так он себе представлял знакомство с учителем так любимой им литературы. — Он сейчас не Слава, а Соня какая-то, — шепчет кто-то из альф. — Ага, Мармеладова, — слышится смешок откуда-то с той же стороны.        Учитель ухмыляется, слышит все прекрасно, но не оговаривает шутников. «Конечно, они же альфы, им же всё можно, » — фырчит про себя Слава, продолжая стоять (если это можно так назвать). — А я, просто Слава, Фёдоров Мирон Янович, приятно, присаживайся, — произносит медленно педагог, словно растягивая и прожевывая каждое слово.        Слава присаживается, прокручивая в голове имя. Что-то знакомое, определённо, он где-то слышал его ранее… И когда он вспоминает, то охота лишь убиться о ближнюю стенку. Мирон Фёдоров года два назад на том же форуме, что и Слава, стихи выкладывал. Только по времени дольше, по качеству лучше, с перерывами большими. Его старые работы тайно восхищали Карелина, новые же наоборот, порождали лишь желание блевать. Машнов знал личность учителя вдоль и поперёк, благодаря одному только псевдониму столько информации нарыл. Настоящее имя, что на деле стихи — лишь его глупое хобби, что по жизни он другим занимается. А новые творения его так разочаровали, что на том же форуме Слава три статьи накатал, какие его стихи срань, что в них все избито, что это глупый косплей на Есенина и много ещё чего нелестного. И сейчас Слава себя лишь мысленно по лбу ударил… И псевдоним у него ещё дебильный такой, только вспомнить не получается. — Ну-ка, творцы, образное сочетание противоречащих друг другу понятий, как у нас там называется? — Оксюморон, — цедит Слава, а в памяти вдруг всплывает другое — «Оксимирон». — Правильно, Слава, вспомнил, — улыбается Мирон, а Славе лишь под землю провалиться охото. — Задержись после пары, пожалуйста.