ты моя гиперосмия

      Эту пару Машнов сидел, словно на иголках. Когда звенит звонок, он вскакивает, кажется, первый. Это какая-то ненавязчивая мелодия, не давящая на уши и не позволяющая мыслям разбегаться в разные стороны, путаясь между собой. Спокойная и тихая, невесомая, точно пушинка, мягко ложилась в сознании. — Куда вы повскакивали? — альфа раздраженно хмурится и встаёт со своего места, заставляя одним леденящим взглядом опуститься всех обратно за парты. — Так-то лучше, — уже спокойнее продолжает он и заглядывает в лежащую на столе книжечку. — Итак, ваше домашнее задание… Хм, напишите сочинение на тему «Влияние природы на поведение человека». Предупреждаю сразу, списать не получится, — усмехается учитель, на что в ответ слышит лишь недовольное мычание тех альф с первого ряда, будто ещё не привыкли. —Тех, кто попытается, не допущу к зачёту по русскому языку. А где неуд по русскому, там и вылететь из школы недолго. В работе обязательно должно быть ваше личное мнение. Если я его не увижу, а буду наслаждаться прочтением общепринятых стереотипов, то оценка будет вряд ли выше «тройки». Все понятно? Все свободны, а Славу я прошу задержаться.        Карелин остаётся за партой, пока все медленно выходят. Вряд ли у него встать получится вообще, то ли от запаха альфы, то ли от страха разбавленного волнением, колени слишком сильно дрожат. Фёдоров сидит за своим столом, ждёт и смотрит как все медленно покидают класс, даже не думая шевелиться. Ленивым взглядом хищника окидывает класс. Точно, он сейчас напоминает лишь льва, которого разморило палящее солнце саванн. Гордый и сильный, пахнувший свободой и пыльными книгами. Его запах охватывал весь кабинет, медленно сводя Славу с ума. — Ваня, можешь его не ждать, тут долгий разговор, — говорит он куда-то в сторону двери, приказным тоном прося последнего выходящего альфу закрыть дверь.        «Он же учитель, все в порядке», — звучит в голове Машнова, как мантра. Ну, не будет же педагог творить что-то неподобающее. Но вот с другой стороны… Славу продолжает вести от одного только запаха того самого учителя. Совсем не вовремя. — Твой запах, — начинает Мирон ровным спокойным голосом, будто общается на такие довольно личные темы каждый день, но ему и договорить не дают. — Да-да, ну что я поделать могу? Таблетки проглотил, но перестали они действовать… я просто быстро добегу до дома и не буду выходить из комнаты до конца… — Слава ёжится. Он только что перебил альфу, и это просто не может закончиться для омеги благополучно, но осознаёт парень это слишком поздно. Затыкается, поймав на себе грозный взгляд Фёдорова.        Альфа смотрит непонимающе, но все также спокойно и гордо, медленно приближается, безжалостно сокращая расстояние от учительского стола до парты Славы. — У тебя течка? Знаешь, таблетки твои прекрасно действуют. По тебе и не скажешь. Только вот… ты сам по себе пахнешь, не из-за неё. Лондоном и его дождем, мокрым асфальтом. Тем, чего мне так не хватает, — произносит Фёдоров вполголоса, приближаясь и напрочь игнорируя дрожь Карелина.       Носом проводит по шее, вдыхая аромат дождливого Лондона, горячим выдохом обжигая шею омеги. Рука мягким и нежным движением ложится на бедро Карелина, поглаживая, спускается ближе колену, легко проводя пальцами по внутренней стороне бедра.        Слава знает, что альфы вполне могут выдержать течку омеги, если тот им не принадлежит. Если же течка у истинного, то крышу сносит обоим. Такова их природа. Но Мирон же, вроде как, благодаря таблеткам и не почувствовал, что происходит с Карелиным. — Не надо, — взмолился юноша, чувствуя запах мужчины все сильнее, ярче и отчетливее, понимая, что не особо-то тело и хочет, чтобы альфа останавливался, но разум молит о пощаде.        Конечно, он не ожидал, что его жалкая просьба принесёт хоть какой-то толк или хотя бы будет услышана. Но учитель все же делает шаг назад, явно без желания, но делает же. Он отстраняется и словно продумывает свои следующие ходы, задумчиво разглядывая Машнова.        Юноше льстит, что альфа выполнил его просьбу. Обычно их ничего и никогда не интересует. Им же всё можно, этот мир практически целиком принадлежит исключительно альфам. Омега для многих — лишь красивая вещица, собственность, которую, конечно же, любят, заботятся о ней, но присваивают только себе. Если ты позарился на вещь другого альфы, то готовься к тому, что её будут яро защищать. Иметь своего альфу — иметь защиту от всех на свете бед, получить в мире статус рядом с ним. Без альфы омега — лишь бесполезная безделушка. — Ты ведь чувствуешь, что все не так, как обычно, — голос Мирона звучит надрывно, но и эта нотка в нем уступает спокойствию.       Слава сглатывает нервно и замирает на месте, не в силах выдавить из себя хоть одно слово. В ушах громко что-то стучит, то ли сердце, то ли настенные часы, медленно тикающие и давящие на нервы. Они словно отсчитывают секунды до взрыва бомбы. Мирон садится на стул за первой партой, разворачиваясь так, чтобы быть лицом к омеге. Красивые длинные пальцы правой руки тихо стучат по парте, вторя ритму циферблата, а вторая рука обнимает деревянную спинку стульчика. Он смотрит на Славу задумчиво, ожидая ответа. — Течка же, вот и всё необычно, — бурчит Карелин, продолжая разглядывать руки учителя. Надеется, что слова звучат в меру убедительно.        Альфа смотрит на него с какой-то странной усмешкой. Легко хватает за тонкое запястье. И в тот же миг парта, секунду назад казавшаяся неплохим барьером, становится чем-то практически несуществующим. Карелин смотрит с опаской, а руку выдернуть не может (или не хочет?). Фёдоров возвращает её обратно на парту, нежно, почти невесомо, проводя пальцами от локтя до запястья по дорожкам синеватых вен. — Твой запах, — говорит Мирон задумчиво, — он, даже приглушённый, медленно сводит меня с ума.        Карелина бросает из холода в жар и обратно. Это похоже на какую-то карусель ада, волнующую, непонятную, но одновременно с этим мучительную. — И на что это Вы намекаете, Мирон Янович? — совсем тихо спрашивает Слава, будто стоит сказать немного громче, и омега превратится лишь в горсть разбитого стекла. Будто, если он скажет громче, все станет ясно. Словно это его уничтожит.        Учитель смотрит на него с ухмылкой, словно мысли его настолько понятны, что Машнов должен был уловить суть сразу. Но так как парень этого не сделал, то на лице Федорова красовалось ярко выраженное самодовольство. Или же, напротив, это был тот самый взгляд превосходства, присущий всем альфам. Кто перед ним Слава? «Мальчишка для битья», — думает парень, отвечая на свой немой вопрос. — Что ты мой истинный, дуралей, — смеётся учитель. Во всяком случае, Славе предпочтительней думать, что эта улыбка — насмешка, а слова — шутка.        Для Фёдорова все это серьёзно. Альфы гуляют долго, но вечно в поисках своего истинного. От их запаха кружится голова, хочется постоянно находиться рядом, не отпускать от себя. Аромат дурманит, превращается в билет на другие планеты, путевкой в желанную невесомость. И улыбка его выражает лишь искренность. Он не шутил, даже в мыслях не было. Для Мирона гордость, что его омега сейчас медленно пропитывается запахом своего альфы. Чем дольше они рядом, чем дольше соприкасаются, тем сильнее запах закрепится. — Мирон Янович, если Вы собрались так сказать, чтобы провести с течным омегой ночь, то у Вас ничего не вышло… мне всего лишь семнадцать, — мямлит смущённо Слава, вырывая свои руки, цепляясь за край кофты. — Пока ты меня не попросишь, я к тебе не прикоснусь в том смысле, которого ты так боишься, — альфы обычно безрассудные, но Мирон говорит на удивление спокойно и рассудительно. — Пойми, я просто не хочу, чтобы к моему приближались другие. — Я не Ваш… — Ты же сам чувствуешь, Карелин, тебя ведёт от моего запаха, ты с ума сходишь точно также. Тебе слишком нравится, ну, давай, вдохни, ты же знаешь, что это так…        Слава слушается и вдыхает. Запах великой силы и безграничной свободы практически сразу сносят голову. Чувствуется простор гор. Ощущается чай с мятой и горьким шоколадом. А рассудок туманит сильнее. Тело начинает болезненно ныть. Догадка приходит к Машнову быстро. — Извините, до свидания, — торопливо произносит он, срывая рюкзак с крючка и молнией покидая класс.        Мирон, наедине с собой и образом Славы из собственных мыслей и фраз, практически материальным, устало скрывает лицо в ладони. — Омеги, — практически скулит он, удивляясь, почему с ними так тяжело.        В Славиной голове лишь грандиозный план чужой мести. Как оно придумалось, парень не понимает, но свято верит, что это правда. Мирон, разочарованный тремя отрицательными отзывами Славы о его творениях, видно, решил отомстить. Использует, поматросит и бросит. А куда годен брошенный омега? Его не возьмут даже уборщиком. Это же главный позор. А если ещё заклеймит? И тогда Машнову точно закрыты пути к литературе и поэзии.        Автобус приходит практически сразу, как Слава добегает до остановки. Запрыгивает внутрь, снова идёт в конец салона, забиваясь в угол, изучая пейзаж. Теперь он мелькает за окном быстро, до ближайшего светофора. Но в каждой мелочи, в каждой детали, на которую натыкается глаз, мерещится запах Фёдорова. Его тихий и терпкий отголосок, обволакивающий сердце, заставляющий все внутри сжаться и дрожать. Таблетки постепенно перестают действовать. Собственное желание и запах усиливаются, как и запах учителя в размытых воспоминаниях. Но на Славу никто не смотрит. Альфы, которые были с ним в одном автобусе, ощущали не только слабый аромат течного омеги, они чувствовали, что от него исходит тонкий аромат другого альфы. Сильного и точно не допустившего бы приближение к своему. И Карелин не знает, быть ли ему благодарным за это или начинать злиться? Совсем не знает…        Домой Слава возвращается уставшим и вымотанным, загруженным мыслями и чем-то ещё, со странным привкусом веры во что-то хорошее. С одной стороны безумно хотелось иметь защиту и опору в этом мире, своего истинного альфу, а с другой… почему именно Фёдоров? Парень падает лицом с подушку и засыпает мгновенно, даже не раздевшись и крепче сжимая одеяло. Свои привычные омежьи дни хотелось просто проспать. Когда они были у папы, то родители уезжали в короткий отпуск, в детстве нанимая Славе няню, сейчас же он остаётся один. Парню же уехать в отпуск не с кем.        Сон накрывает уютным пледом из бабочек, их мягкие крылья лёгким дуновением ветра пробегают по открытым участкам кожи — тонкой шее, выпирающим ключицам. Мотыльки оплетают руки, редкими взмахами крыльев щекоча кожу. Они лишь лёгкое дыхание весны.        Когда приходит папа, Слава ещё спит. Родитель лишь приносит одеяло, укрывает осторожно своего сына и, целуя омегу в висок, скрывается на кухне. Через несколько мгновений квартира наполняется сочетанием разных запахов. Так пахнет пряный чай, с парой ложек корицы, душистой мятой и дольками апельсина. Аромат свежей выпечки — мягкая перина, лишь сильнее убаюкивающая. Имбирное печенье, вручную расписанное и украшенное, лежит на глубокой тарелке по соседству с круассанами, наполненными растопленным шоколадом. Всю свою жизнь Славин папа занимался рисованием и домашними делами, во втором он ну просто бесподобен.        Славе не хватало ни усидчивости и таланта для рисования, ни внимательности для готовки. Отец часто прятал лицо в ладони, бормоча: «Кому ж с таким чудом повезёт?». Для омеги Машнов был слишком длинный и нескладный, что-то мямлил и оправдывался, жался, а две ноги левые. Но у него было самое доброе и большое сердце, которое вмещало в себя все на этом свете. И от отца Карелин получил твердость в словах и поступках — если ты сказал, то ты сделаешь это любым способом. Не важно как. А если ты не можешь, то не говори.        Открывает глаза парень от мягкого касания в плечо. Над ним склонился Фёдоров, слабый рассеянный свет люстры над его головой напоминает нимб. Слава хмурится при виде этого ангела, словно появление учителя не обещает ничего хорошего. — Доброе утро, блин, — фыркает Слава, переворачиваясь и утыкаясь носом в подушку.        Квартира объята тишиной и спокойствием, сонным умиротворением. Слава задается вопросом, где родители, но ответ искать слишком лениво. Он приподнимается на локтях, лёжа на животе, заглядывая через изголовье кровати в окно. Улица горела тысячей разноцветных огней, а вдалеке тысячей ревущих моторов поёт автострада, в миг вспыхнувшая светом фар и частых фонарей. Даже находясь в квартире, омега кожей чувствует прохладу вечера и порывы ветра, качающие молодую листву на древних деревьях парков. — Как ты, то есть Вы, в квартиру-то попали? — интересуется Машнов, переворачиваясь на спину. Он продолжает лежать, приподнявшись на локтях, с интересом уставившись на преподавателя.        Мирон с секунду молчит. Славе непривычно обращаться на Вы к человеку, которого сам же называл исписавшейся гусеницей, позорящей современную поэзию. Ему кажется, что это какое-то лицемерие. Он делал замечания собственному учителю русского, касательно некоторых ошибок в тексте, высмеивая поэтическую вольность и авторское право. И сейчас, спустя некоторое время, Карелин вынужден относиться к Фёдорову с уважением.        А альфа продолжает молчать, скупым взглядом окидывая лицо Машнова, отчего омега снова ёжится. Рядом с Мироном Яновичем он себя в безопасности не чувствовал. Скорее, был уязвим по всем фронтам. И это порождало страх, дрожь, желания съёжиться до размеров бактерии и просто исчезнуть из комнаты, где они оставались наедине.        Фёдоров легко дотянулся до его губ, Карелин сам не понимает, когда потерял мнимый контроль над ситуацией. Сначала Слава пытался вырваться, но во-первых, вряд ли это можно было оценить, как достойную попытку, а во-вторых, он довольно быстро перестал маяться подобной бесполезной хренью. Запах альфы, точно дурман, наполнил собой всё сознание, на корню убивая любые посторонние мысли. И когда желание ответить на поцелуй становится слишком велико, Слава просыпается.        Юноша оглядывает комнату, надеясь, что не увидит (или, наоборот, увидит) учителя. Но Фёдорова в комнате конечно же нет. На кухне бормочет телевизор и слышны тихие переговоры родителей. «Мда, сны влюблённой девочки-подростка», — думает Машнов, вспоминая, как на уроке его окрестили Сонечкой. Он откидывается на кровать, разглядывая потолок, сминая в руках одеяло. Собственный запах в комнате намного ярче, чем обычно, запахи в воспоминаниях, особенно приятные, вроде аромата молодого альфы, звучат в тысячу раз ярче. Слава слабо стонет вслух от безысходности, вновь упираясь лицом в подушку. Впереди у него ещё долгие несколько дней.        Все омежьи дни тянулись неделями, эти отчего-то годами. Стихи не читались, запахи не описывались. Дневник потерял минимум семь листочков, потому что Слава не мог ничего описать. Мысли путались. А все потому что в голове все перекрывал единственный запах. Тот, который описывать он не будет. И не поймёшь же — из вредности или потому что хочет, чтобы этот запах был только его? И когда утром он проснулся, понимая, что следующая одержимость этим запахом будет месяца через четыре, то с облегчением выдохнул.        Чувствуя себя самым счастливым на этой планете, Слава собрался в школу за считанные мгновения. Плевать на педагогический состав. Эта школа была школой его мечты. Если уж он сюда попал, то станет лучшим. И теперь на это есть силы, способности и желание.        Переполненный автобус, начавшийся дождь и самостоятельно приготовленный горелый омлет — настроение не испортили. Совсем. В здании же все стало совсем лучше, пусть и пустой белый фасад выглядел немного холодным и жестоким. Надписи на стенах продолжали приветствовать гостей, огромное солнце, так и не смытое тем бетой, радостно встречало учеников. Ваня нашёл его быстро, тут же утаскивая в холл, где любили посидеть все ученики школы. Мягкие диванчики, ковёр, картинки на стенах, два небольших столика, пара книг и даже розетки, чтобы зарядить свою технику. В основном всё занимали девятые и восьмые классы, из десятых были лишь Ваня, Слава и ещё один альфа, читающий какую-то книгу в заурядной обложке.        Светло хотел рассказать какую-то грандиозную новость, но звонок перебил даже не начавшуюся речь. — Эх, черт с этим, расскажу за завтраком, — бормочет немного оскорблённый и обиженный на звонок Ваня. И Слава лишь умиленно улыбается такой реакции.        Вы думаете, что знаете, что такое ад? Посадите семерых гуманитариев и троих просто тупых людей, которым ничего не дано, на сто минут физики. Конечно, полагалось, что они должны сидеть девяносто минуток и десять отдавалось на перерыв, но педагог так увлекался, что о перерыве благополучно забывал и никого не отпускал. Мозги Славы были готовы к чертям взорваться, ибо слишком просто устроены для понимания значения работ К. Э. Циолковского и реактивного движения. Кажется, физика очень удачно запустила процесс движения его крыши. В голове столько новой информации, что для супа в столовой Машнов берет вилку и удачно ест так минут пятнадцать. А когда уж кто-то спрашивает его имя, то он долго борется со своим языком, чтобы не ляпнуть что-то вроде «Константин Эдуардович». — Такой сложный вопрос? — улыбается парень напротив. Даже то, что это альфа до Славы с опозданием доходит. — Угу, — кивает Машнов, пытаясь сообразить, почему супа в тарелке меньше не становится, а потом лениво меняет вилку на ложку. — Его Слава зовут, ему Олег Петрович просто все мозги вынес. Не привык ещё парень, думает, что можно запомнить всё, что физик говорит, — отвечает Ваня, с улыбкой поглядывая на друга. — А, ясно, решил совершить невозможное. Парень, не теряй время зря, ещё никто не смог. — Вань, ты там о чем-то поговорить хотел, — напоминает Слава, растягивая слова, с удивлением рассматривая суп, точно новую планету. — А точно. Пока тебя не было, мы у учителей поспрашивали, как ты к нам попал. Не во время набора, в один из лучших классов школы. И оказывается, за тебя Фёдоров просил. Ты прикинь? Местная оксфордская звезда за тебя просила. Мы всем классом офигели, — сбивчиво рассказывает Ваня, отодвигая от себя тарелку с супом. — И чего он дальше в своём Гриффиндоре не остался, а? Нет, приперся бог на нашу грешную питерскую землю, — фырчит Слава, тряся головой, чтобы прогнать перед глазами образ Фёдорова из сна — с псевдо-нимбом от света люстры над головой. Но тут же останавливается, понимая, что сейчас вся физика в голове либо в большую кашу превратится, либо вылетит насовсем и не вернётся уже. Уж лучше и с образом перед глазами, и с физикой. — Ты чего, это ж круто. Если Фёдоров за кого-то просил, то это же сразу говорит о человеке — талантище. Он же сам гений, — говорит молодой альфа, а Слава лишь прыскает. Нашли, блин, гения. Тоже ему божество — «ХУДОЙ ОТПЕЧАТОК ПЛЕЧА». Ну кто так говорит? А ещё учитель русского. Нашёлся поэт.        Образ Фёдорова преобразился во вполне реального учителя русского и литературы, плюхнувшегося рядом с Карелиным на стул. — Ну-ка, о чем вы тут разговариваете? — спрашивает, сверкая глазами, как-то странно оглядывая второго альфу.