Что нас не убьет... (Пруссия, будущий!Германия; немножко ангст со счастливым концом)
6 октября 2011 г., 04:11
«Эта ночь Меня возносит иль сметает прочь.» — У. Шекспир, «Отелло»
— Тьфу, — сплёвывает Пруссия кровь и слюну, и под его сапогами хрустят руины, крошатся напоминания о смерти. Сам он изранен, его кольчуга слишком тяжела и тускла, и впивается в руку тисками, но он всё равно обнимает крохотное тело, старается использовать все остатки того человеческого тепла, что у него есть. Он огородит мальчишку от войны. Может, не слишком надёжно. но тот хотя бы будет в безопасности. Сойдёт пока что. На каждую дюжину шагов накатывает волна чужих решений, мутит рассудок, и тогда Пруссия опускает взгляд на свёрток у себя в руках, поправляет плащ, ставший теперь пелёнкой. Крохотная страна едва жива, но всё же она бесспорно существует, она есть, и Пруссия даже чувствует прилив гордости. Франция мог хоть тысячу раз сровнять его с землёй, но малыш выстоял. Уже не будущая империя, уже не держава — но всё-таки живой. — Пруссия, — зовёт его голос, тихий, но настойчивый в то же время, и он замирает, опускает взгляд; красные глаза заглядывают в голубые. — Чего тебе? Он шагает дальше, увязая в щебёнке, потому что с опозданием до него доходит, что, раз мальчишка говорит, то и дышать теперь не перестанет. — Я в раю? Пруссия не выдерживает и хрипло смеётся: — Будь это рай, разве я бы там был?***
Они оба очень устали. Мальчика бьёт дрожь, он кашляет красным Пруссии на щёку и шею. Плачет. Пруссия не знает, что с этим делать. Ствол дерева впивается в спину, но Пруссия только вздыхает вместе с ветром и отмахивается. Его одежда лежит кучей рядом — почему он даже вымыться не может спокойно в присутствии мальчишки? Почему не может отдохнуть? Позади молчит озеро, спокойное и гладкое — идеальное зеркало, отражающее ночное небо. — Я умер. Франция меня убил. — Не-а. Ты со мной. — У меня нет имени. — Так я тебе придумаю. — А я опять проиграю, как раньше. — Ещё чего. Я тебе не позволю меня ещё раз так опозорить. — Я исчезну. — Ты меня хоть слушаешь, говнюк? — Пруссия... — Слушай, я здесь. Я тебя защищу. Уймись уже. Вдох. Мальчишка затихает, вымотанный слезами и кошмарами. — Пруссия, кто я? Пруссия вытирает кровь с лица своего брата и шепчет: — Германия.***
В доме Пруссии одни высокие потолки да железные ворота, но Германия всё равно не видит ничего этого из-под полей братовой треуголки, сползающей ему на глаза. — Почему я должен носить это? — ворчит он, скрещивая на груди руки. Пруссия, чёрт бы его побрал, иногда такой невыносимый, он и его чёртова прямая спина, которая мельтешит где-то впереди. Германия пытается шагать с ним в ногу, но плащ — старый плащ Пруссии — оттягивает его назад, всем своим ветхим великолепием мешается под ногами, прижимает к земле возложенными на него надеждами и почестями. — А ты что, забыл уже?! — Вообще-то да, — мальчишка дуется, когда Пруссия притормаживает и задумывается. Конечно, Германия забыл. Он не помнит ничего, кроме грызни Пруссии с Австрией, своих вечно переругивающихся немецких родственников и колбасок, которые Пруссия наловчился готовить... Пруссия дуется на него в ответ. — Ну так зачем? — но Германия, пожалуй, уже знает, что сейчас будет. Он хмуро стискивает зубы. — Я велик! — ну вот, началось. — Поэтому если ты будешь носить то, что ношу я, ты тоже будешь велик! Как я! Германия натягивает треуголку на нос, прячет под ней пылающие красным уши, надеется хоть немного заглушить вопли брата и его хохот, эхом множащийся от стен. ха. Ха. ХА. ХА! Германия всерьёз задумывается, не попроситься ли к Австрии пожить на время.
