exoplanet

Рейтинг: R Жанры: Слэш (яой), Психология, AU Предупреждения: OOC Описание: Чонин мечтает избавиться от своего прошлого. Но имя ему "Феникс", поэтому оно всё равно его находит.

___

Начинать жить с чистого листа так просто. Особенно тогда, когда тебе едва исполнилось двадцать, над твоей головой чистое полупрозрачное небо, мысли не затуманены ничем, кроме открывшихся перспектив и бурлящей в крови молодости, а в руках билет в другую страну (пригодный теперь только для утилизации) и не особо обременённый весом одежды и ценных вещей дорожный чемодан. Чонин сонно жмурится, отмахиваясь от слепящего восходящего солнца, слишком низко зависшего над взлетно-посадочной полосой. Париж. Смесь из достопримечательности и богохульства, то место, где история становится фильмом. На удивление Чонина, Париж не пахнет духами и статностью, не выглядит как зазнавшаяся столица, но вполне себе достойно держится на присвоенном ему статусе культурного пристанища для страждущих эстетического удовольствия туристов. Чонину здесь нравится. Он думает о том, что в центре города у прибрежья Сены вполовину меньше людей, чем в Мёндоне в августе – пик для приезжих. Сеул остаётся в его памяти набором ярчайших из фотографий; на их его детство, звонкий смех школьных друзей и первые мечты о большой жизни. Слишком банально для того, кто мыслит вне принятых миром определений и одновременно с этим настолько же скучно. Именно поэтому фотографии с этими воспоминаниями отправляются гореть под огнём рассвета между терминалом регистрации и лентой выдачи багажа. Прошлое больше не имеет смысла. - You are welcome, - встречает его улыбка девушки в форменной одежде местного аэропорта. - Je parle français [я говорю по французски], - отвечает Чонин и заигрывающе приподнимает одну сторону выдающихся привлекательностью губ в неком подобии победного удара. Самоутверждение, которое он считывает с замявшейся сотрудницы. Чонину всегда нравилось сразу занимать своё место в мире и обеими ногами ощущать почву. Что-то вроде того, что даже если он и выкинул большую часть жизни в огонь и с головой бросился в неизвестность, это совсем не отменило его желания быть уверенным в собственном превосходстве. По большому счёту, Ким Чонин – избалованный вниманием окружающих ребёнок, который устал от привычной повседневности и решил самореализоваться по средствам нового пейзажа и языка, менталитета и даже еды. Возможно, надеялся на то, что в другой стране он не будет выделяться, не будет тем, для кого всё легко и само плывёт в руки. Всё верно, такой типаж людей, которым вечно везёт: те редкие дети из обеспеченных семей, не обделённые хорошими заботливыми родителями, парадокс современности, когда вместо разбалованного эгоиста выходит воспитанный и умеющий думать человек с прецедентом на то, чтобы стать личностью с большой буквы. Проще говоря, Чонин оказался в Париже отнюдь не для того, чтобы по достоинству оценить Эйфелеву башню или поесть круасанов и запить знатным пивом в "Hard rock" кафе под умиротворённое битловское "Let it be", вовсе нет. Он здесь определённо для чего-то более масштабного, чем прожигание денег на сувениры и собственное культурное просвещение. Он здесь ради того, чтобы не позволить себе подобрать пепел сгоревшей в ярком рассвете фотографий с чужими улыбками и смехом, с совместными большими мечтами, которые уже никогда не будут осуществлёнными, и… той самой пресловутой первой влюблённостью. Об этом лучше не думать. Не тогда, когда фешенебельные переулки так и манят ноги. Но, как бы там ни было, его ноги устают слишком быстро. Хватает всего недели для того, чтобы осмотреть Париж вдоль и поперек. Тот момент, когда Чонину становится более чем понятно, почему путевки на неделю расходятся столь быстро. Оказывается, начинать жить заново в двадцать лет не так уж и легко. Просто - лишь захлопнуть старую дверь и вломиться в новую, а вот на дальнейший план действий банально не хватает жизненного опыта. Чонин снова вспоминает о фотографиях. Яркие пылающие воспоминания, беспощадно сожженные вечером перед отлетом в Париж и еще более хладнокровнее развеянные пеплом в кровавой линии рассвета чуть больше недели назад. Чонин упорно ищет тот самый смысл, ради которого он здесь, ради которого решился на это всё, но никак не может его найти. Не помогает прогулка по Люксембурскому саду, не спасает даже посещение мечты детства - Диснейленда. Огонь фотографий всё равно вспыхивает с каждым рассветом, словно напоминание, призрак того, кого ты жестоко убил, и после этого Чонин просыпается в холодном поту. Тем не менее, он совсем не жалеет. Ведь он не убийца, потому что его грех больше подходит под определение суицида. После того, как Чонин засыпает снова, после очередного приступа вымышленного кошмара в своей беспокойной голове, он спит на удивление спокойно и крепко - словно пара часов до официального подъёма - самое сладкое для сновидений время. Тем не менее, его будит яркое солнце, скользящее из большого окна по кровати вверх к его лицу. Мир словно напоминает ему о себе, касаясь согревающим лучом каждого сантиметра его тела. Чонин просыпается недовольно нахмуренным, будто готов проклинать солнце за то, что оно вернуло его к реальности. С другой стороны, он всё-таки просыпается, осматривается, садясь на кровати и еще больше растрёпывая свои и без того непослушные волосы, зарываясь в них обеими руками. И делает вывод, что ему нравится его квартира: одна комната с балконом (всё равно что окно на всю стену) и кухней-студией с барными стульями, все в лучших традициях того, как мечтал Чонин... выполненное в светлых пастельных тонах в одном из самых привлекательных городах старой Европы. Тем не менее, Чонин не ощущает счастья - скорее чувствует, что ужасно ошибся, даже будучи полностью всем удовлетворённым. Постоянно размышляя о таком своём состоянии, он заключает, что как последний глупец гоняется за стопроцентным личным счастьем.

___

"Париж - лучшее место для того, чтобы влюбиться". Если у этого города и есть предназночение, то звучит оно именно так. Это своеобразная аура каждой его улицы, каждого старинного здания - та самая первородная романтика, кроющаяся буквально во всём. Окажись вы в Нью Йорке, и вас накроет ароматом множества кофеин и оглушит мигалками вечно спешащих верениц полицейский машин, предоставьте вы себя Лондону, и у вас на руках останется роса его аристократии и тумана. Точно так же и с Парижем, оставляющим после себя желание без памяти влюбляться. Чонин не думал об этом, при покупке билета основываясь лишь на том, какой рейс вылетает быстрее. А теперь он вдыхает запах любовного амбре и чувствует легкую тошноту, так как он здесь совсем не за этим. Поиски себя как личности совсем не сочетаются со сладкими привкусами влюблённости. Тем не менее, он решает остаться, полагаясь на судьбу и решив единственную надежду на привязанность отдать своей идеальной квартире (очередное доказательство желания стать собой). И уже на третью неделю своего путешествия, он оказывается работником "Версаля", сражая всех не только самой обворожительной из улыбок, но и достойным дипломом - идеальное сочетание. Момент, когда он вспоминает о том, что удача явно оставила ему одного из своих херувимов. - Как думаешь, в музей эротики попасть легче, чем сюда? - как ни в чём не бывало спрашивает его Лухань - его своего рода напарник, который должен первое время следить за ним, раздавать указания и сиюминутно устранять любые неловкие ситуации в случае их появления, - думаю, точно легче, так скажи мне, разве там не интереснее, чем тут? Лухань улыбается открыто и добродушно, одетый по дресс-коду в белоснежную рубашку, заправленную в бежевые брюки, и сам выглядит как экспонат музея с его огромными глазами и идеальной причёской. - Думаю, Китай интереснее, чем Париж, так как тебя угораздило оказаться в "Версале"? - Чонин откровенно ухмыляется, пряча руки в карманы хлопковых брюк и поглядывая на собеседника, пока они дожидаются утреннюю группу для экскурсии. - Я в бегах, - Лухань изображает на своем миловидном лице что-то вроде "большая тайна, стоящая моей жизни" и продолжает, - китайская мафия опасна до тех пор, пока у них не возникает проблем с выездом за границу. Чонину нравится Лухань. Тот предпочитает не говорить о себе, сводя каждый слишком личный вопрос в безобидную остроумную шутку, но с ним действительно замечательно проводить время между группами, болтая абсолютно легко и непринуждённо, будто они родились для того, чтобы быть друзьями. Чонин мечтает о том, чтобы стать проще и избавиться наконец от всех своих тяжелых мыслей. Ведь проходит полгода: все фотографии уничтожены, эмоции прочно заперты; миссия по становлению человеком без прошлого считается почти выполненной, но всё равно всё идёт не так, как должно, оставляя нервное ощущение жуткой неправильности происходящего. - Потому что ничего не происходит, - Чонин говорит тихо, смотря в одну точку на другом конце выставочного зала. Лухань прикладывает прохладную руку к его лбу. - Мы в музее, Ким Чонин, это хорошо, что ничего не происходит, - заглядывая Чонину в глаза, Лухань снова пытается шутить, легко и едва ли заметно улыбаясь, - так с тобой всё в порядке? Чонин впивается не читаемым взглядом в лицо Луханя, ощущая странное желание вернуть его прохладную руку ближе к своему телу. - Моя квартира чем-то напоминает музей эротики, не хочешь глянуть? - Чонин усмехается, явно давая понять, что часть фразы является лишь цепляющей шуткой (чтобы хоть немного соответствовать остроумному китайцу), - сегодня, после смены, не составишь мне компанию? Мягкая улыбка Луханя означает согласие, и Чонин в этот момент задумывается, что слегка недооценил ауру Парижа. Вечером они оба знают, чего хотят. Им даже не нужно ничего друг другу говорить, чтобы избавиться от неловкого молчания (традиционно для таких случаев), потому что его нет, тишина между ними больше оправдана одинаковыми ожиданиями - тот случай, когда не придётся растолковывать друг другу намерения. Потому что Лухань гораздо сложнее, чем кажется. Он садится на огромную кровать Чонина, опираясь руками позади себя, и его пронзительный взгляд звучит даже громче визгов автострады неподалёку. Чонин подходит ближе, слегка наклоняясь, пальцами пересчитывает пуговицы чужой белоснежной рубашки, вытаскивая их из петель. Всё просто, они всего лишь нуждаются в этом оба. Банальная физиология, привлекательная внешность и лёгкое общение. Лухань ведёт себя как послушная проститутка, закрывая глаза и приоткрывая беззвучно губы, руками впутываясь в чужие тёмные волосы, пока его телу достаются хоть и торопливые, но довольно обходительные ласки. Чонин по определению сверху, Лухань же лишь разводит ноги, цепляя тонкими пальцами простынь, нарушая идеальную геометрию пространства. А на самом важном они оба просто закрывают глаза. Единственный способ ничего не испортить. Чонин утыкается Луханю в плечо, двигаясь ритмично, чётко и глубоко, срывая тихие стоны и мягкие поглаживания по плечам и спине. Лучше не знать, о чём думает каждый из них в этот момент, потому что неведение тоже единственный способ не напортачить. Впрочем, достигая оргазма, Чонин под своими закрытыми веками видит пламя, Лухань же ощущает ветер, кончая в чужую руку, механически толкаясь бедрами. - У тебя замечательная квартира, - поправляя на себе одежду, говорит Лухань, улыбаясь всё так же миловидно и так по-доброму, словно такая его улыбка - единственное его оружие, - спасибо, что показал. Чонин беспечно пожимает плечами, кривой ухмылкой почти грозясь всё к чертям разрушить. - Сойдёт для одного из залов музея эротики, не правда ли? - и Лухань всё спасает, легко посмеиваясь, пока Чонин подводит всему итог, - до завтра, Хань.

___

Чонин из тех людей, что просто ненавидят неожиданные неприятные сюрпризы, а поэтому считают, что лучше совсем избегать любых проявлений событий с тегом "давай, друг, удивись, ты этого не ждал". И именно поэтому на утро, буквально через еще несколько дней, он чувствует невозможность вздохнуть, ощущает, что воздух перестаёт поступать в лёгкие, к мозгу, и в целом он чувствует себя при смерти, когда вместо картин и классики величественных статуй, он видит фотографии. Не то, чтобы фотовыставка в "Версале" - это то, из-за чего можно потерять сознание, просто всё дело в том, что он слишком хорошо знает эти самые фотографии. Каждую из них. - Они горели... - хрипловатым голосом говорит Чонин, уставившись на артхаусную панораму пылающего рассвета над бесконечным океаном, - я собственными руками сжёг каждую из них... Лухан не рискует ничего говорить, просто слушая Чонина и мысленно призывая его делать более глубокие вдохи. Не то, чтобы ему было жалко или боязно за своего напарника, просто смерть на рабочем месте от нехватки кислорода не самое лучшее завершение чей-либо жизни. Ким уставляется на Луханя стеклянным взглядом. - Кто?.. Кто проводит эту выставку, Лу? - голос Чонина слышен только из-за идеального эха, повторяющего каждое сказанное слово. Лухань кивает на висящую на стене фотографию, куда-то на уровнь самого центра яркого пятна солнца. - Сам фотограф... Пак Чанёль, - тяжелый выдох Чонина больше напоминает рвотный позыв. Полы тут слишком чистые, чтобы их пачкать, поэтому Ким лишь поджимает губы в тонкую полоску, пытаясь обеспечить самоконтроль. А потом издаёт тихий рык и с силой сжимает ладонью свои волосы на затылке. Эхо делает этот процесс ещё наиболее странным и даже пугающим - Лухань без малейшего понятия о том, что происходит, но ему хочется убежать куда подальше. - Неужели нету способа избавиться от прошлого? - Чонин подозрительно быстро берет себя в руки, говоря тихо и почти спокойно (остаются лишь слегка дрожащие нотки в его голосе), опуская руки по бокам, ровно по шву форменных брюк. - Ну... разве что ты можешь сменить пол, - робко предполагает Лухань, пытаясь сгладить всё мягкой улыбкой, - в чём дело, Чонин? И действительно, а в чём же на самом деле проблема? Чонин размышляет над этим долгие несколько секунд, пока в поле его видимости, прямо за спиной Луханя, хоть и лёгкой, но слегка неуклюжей походкой не возникает курчавая макушка с копной рыжевато-пшеничных волос. Ему снова становится нечем дышать, руки цепляют тонкую ткань, сжимаясь в каменные кулаки, которые буквально болят от напряжения. - Ну здравствуй, мальчик, которому всё желаемое просто идёт в руки, - Лухан вздрагивает, оборачиваясь на вкрадчивый низкий голос, пока Чонин до боли кусает с внутренней стороны свои щеки, - твои желания такие странные, находишь? Имеешь возможность заполучить что угодно, но выбираешь от всего отказаться. Как прозаично. Это и есть Пак Чанёль. Парень в строгом сером пиджаке и темных джинсах, идеально сидящих на его длинных ногах, человек с невероятным очарованием улыбки и... с самым отвратительным характером на свете. Ну, или он такой только для Чонина, тут нельзя быть уверенным точно. - Что ты смотришь на меня как на приведение? - ухмылка на лице Чанёля похожа на унижение, пока он делает ещё один шаг ближе, так, что Чонин ощущает запах его парфюма. Знакомый ему слишком сильно, надо признать, - тебе, кажется, пора работать. В отличии от явно потерявшегося Чонина, Чанёль берёт от этой ситуации абсолютно всё. Это только его момент, живое бесценное доказательство того, что даже таких, как Чонин, удача тоже кидает время от времени. Можно бегать сколько угодно, только если бежать некуда - лишь вопрос времени, как скоро ты окажешься в тупике. Чанёль любит наблюдать за результатом. Собственно, именно поэтому он тут. Для того, чтобы видеть реакцию людей на его работу, для того, чтобы смотреть на едва ли способного на что-либо Чонина и улыбаться... улыбаться... пряча за этим куда более сильные и важные оттенки его чувств. Хотя бы за тем, что никому нет дела. На самом деле, даже наслаждаясь реакцией Чонина, Чанёль всё равно ощущает себя так, словно его медленно убивают снова и снова, а он не может умереть. Он воскресает, а потом ему приходится умереть снова. Самая жуткая пытка. Как в аду. И во всём этом виноват лишь один человек - Ким Чонин. Словно это он тот самый небесный прокурор, обрекший его на это вечное страдание. Если бы Чанёль мог, он бы прямо сейчас схватил Чонина за грудки и стал бы повторять "за что?" ровно до тех пор, пока не получил бы ответа. Но он не может. Чонина же охраняет удача. У него дипломатический иммунитет, мать его, стопроцентная неприкосновенность. Улыбка Чанёля становится шакальим оскалом к концу выставки. И он просто исчезает так же тихо и незаметно, как и появился. Для Чонина, как призрак из прошлого.

___

Вечером идеальная квартира Чонина превращается в настоящее поле после битвы. Светлое постельное бельё летит в сторону приоткрытого балкона, вещи с письменного стола оказываются разбросанными равномерно по всему периметру единственной комнаты (включая разбитую вдребезги некогда так сильно полюбившуюся настольную лампу), барные стулья царапают паркет, под силой чужой злости переворачиваясь буквально вверх ногами. Чонин в ярости, в бешенстве и в жутком недоумении. Прошлое не могло вот так просто найти его. Не того, кто от всего отказался, того, кто сжёг все в самом невинном и от этого наиболее разрушающем огне - в рассвете. - Чёртов Феникс, - буквально выплевывает Чонин, пиная со всей силы кресло возле кровати так, что даже оно слегка переворачивается на бок. И он даже не уверен в том, почему именно называет Чанёля именно так. Или, возможно, он просто не хочет этого помнить. Просто глупое прозвище из того самого прошлого, которое хочется забыть так сильно. И только после этого, его отпускает. Он обессилено опускается на пол возле стены и всё еще дышит тяжело и так, словно находится в самой жуткой истеричной схватке с самим собой. И он явно проигрывает, с силой вцепляясь в собственные колени и слегка покачиваясь из стороны в сторону. Так не должно было быть... план казался идеальным; у него должно было получиться сбежать. И он прогоняет эти мысли в своей голове снова и снова, пытаясь найти то самое, где всё полетело к чертям. Он не находит. Или, возможно, он просто не успевает этого сделать, так как слишком резкий для его воспалённой ко всему восприимчивости звонок в дверь заставляет его замереть и даже на несколько мгновений перестать вообще о чём-либо думать. - Лухань сдал тебя, Чонин, - просто и без единого намёка на эмоции говорит Чанёль, появляясь на пороге всё тем же нежеланным призраком из прошлого, от которого Чонин так отчаянно пытался убежать. Сжечь все вещественные доказательства, раствориться и поменять имя, стать кем-то совершенно другим, чтобы не узнали даже собственные родители, остаться без истории, лишь бы быть как можно дальше и как можно недоступнее. И теперь всё просто летит к чёрту под копыта, пока Чонин сжимает кулаки так сильно, что неровно остриженные ногти впиваются в его ладони. - Чего ты хочешь, Чанёль? Чего ещё тебе вообще может быть нужно от меня? - голос Чонина звучит хриплой отчаянной серенадой. Словно всё, что он пытается донести... "уходи, пожалуйста, оставь меня". Чанёль остаётся на пороге, в какой-то момент переставая улыбаться и наконец становясь самим собой (кажется). Словно ему всё происходящее надоело даже ещё больше. Словно он готов сорваться и со всей силы своего голоса закричать о том, что всё это не его вина. Что жертва тут не Чонин, и что у него нет права вести себя так, словно ему сломали жизнь. Особенно если учесть то, что он портит всё только сам. Как себе, так и другим. - Мне нужны твои объяснения, Чонин, - после чего Ким ухмыляется даже слегка горько и пытается закрыть дверь, Чанёль успевает подставить ногу, мешая. На что хозяин квартиры лишь поднимает безразличный взгляд. - Ты даже не представляешь, с какой радостью я тебе её сломаю, - Чонин прищуривается и крепкой хваткой вцепляется в дверной косяк. - Мы просто поговорим, и я уйду. Я обещаю, что навсегда исчезну из твоей жизни, если ты просто расскажешь всё, и мы... разберёмся. Идёт? - Чонин ощущает, что с ним обращаются как с душевнобольным, как с тем, кто вот-вот и сорвётся, так, что успокоить можно будет только с помощью укола большой дозы успокоительного. И именно эта мысль заставляет его просто отойти и отпустить дверь. Слишком своеобразный приглашающий жест, которого вполне хватает Чанёлю, который тихо закрывает дверь, проходя дальше и осматриваясь вокруг, расценивая бардак как жест "я никого не хочу видеть". Чонин садится на один из барных стульев, всё ещё стоящих ровно, взглядом слегка злым из-под упавшей на глаза чёлки следя за тем, как Чанёль запоминает детали. Взгляд фотографа или личного психиатра... или то и другое вместе. Отвлекая себя, Чонин любуется аккуратно выкрашенными в приятный пшенично-рыжий прядями на чужой макушке. До тех пор, пока взглядом не натыкается на тяжелый взгляд. - Итак, Чонин... расскажи мне, почему ты бежишь от своего прошлого? - голос Чанёля тихий и аккуратный, словно он боится спугнуть и подбирает слова. Но что-то подсказывает Чонину, что тот совсем не старается, - Такое отчаянное желание оторвать от себя целую часть, просто избавиться... как сам думаешь, это нормально? Чонин не думает. Он просто хочет не вспоминать, ему это совсем не нужно, ему нужно навести порядок, пока Чанёль не стал рассуждать о том, что его бардак похож на проявление неконтролируемой агрессии. И точно так же он совсем-совсем не хочет вспоминать о том, почему он так уверен в том, что тот обязательно станет это делать. Он не должен отвечать, он вообще не должен ни о чём говорить с Чанёлем, потому что это всегда было опасно. - Никто не может убежать от своего прошлого, - тихо говорит Чанёль, смотря прямо в глаза, подходя ближе, забирая драгоценные крупицы личного пространства, - так что именно ты чувствовал, оставшись без большей части себя? У Чанёля куча вопросов (как всегда), и каждый из них проходит до самого нутра, пробирает до костей и заставляет чувствовать себя так, словно он пытается вывернуть тебя наизнанку и рассмотреть по микроскопом все внутренности. Не в физическом смысле, но психологическом, что гораздо больнее. - Мне было отлично, Чанёль. Без тебя везде замечательно, - Чонин защищается, и Чанёль это знает, поэтому лишь хмыкает, делая еще один шаг - ближе. - Не всё твоё прошлое - это я. - Нет, но ты - его самая худшая часть. - Мы оба знаем, что худшая часть не во мне. В тебе. Чанёль всегда был тем, кто знает, что делает. И поэтому он просто наблюдает за тем, как Чонин спрыгивает со стула и отвешивает ему звонкую пощечину. И он просто принимает это, даже не дергаясь, продолжая смотреть на Чонина, словно все оставшиеся несказанными слова вполне можно будет вычленить из его громкого взгляда. - Вспоминай, Чонин, - голос Чанёля странным образом превращается лишь в эхо, отдающее в висках Чонина ударами набата - слишком противно и громко. И это означает лишь то, что он и в самом деле вспоминает. Пока Чонин пытается сообразить, что происходит, Чанёль оказывается от него всего в нескольких сантиметрах, касается рукой его щеки, поглаживая нежно и едва касаясь самыми кончиками пальцев. Делая порывистое движение вперед, мягко целует в губы, ожидая очередной пощечины, но этого не случается. Чонин хватается за его плечи, и его взгляд меняется до неузнаваемости. Словно совершенно другой человек. И... так оно и есть. - Кай-я... - совсем едва слышно шепчет Чанёль, обвивает руками чужую талию, прижимая ближе к себе и целует так, словно ничего больше не имеет смысла. Но куда страннее то, что Чонин отвечает ему. Превращается в самое послушное создание, комкая одежду на чужих плечах дрожащими руками, закрывая глаза и прогибаясь в спине в отчаянной попытке быть как можно ближе, касаться всем телом. Возможно, момент не самый подходящий. Может быть, для них вообще никогда не будет такого момента. Никогда не будет правильно и уместно. И это было бы грустно, если бы имело хоть какое-то значение. Кровать без постельного белья всё равно встречает их мягкостью. Нельзя определить точно, кто из них ведёт, так как это равноправие в чистом виде. Ведь пока Чонин хватается за края чужого пиджака, Чанёль его целует напористо и глубоко, властно и иногда даже не давая вздохнуть. И это именно то, что нужно. То, что никогда не будет таким же хрупким, как случайный секс, то, что ничем невозможно испортить. Они не говорят больше не слова, сдергивая друг с друга одежду. Поочередно, словно это извечная негласная договоренность. Чонин успевает лишь хватать Чанёля за волосы и царапать его плечи, пока тот ему медленно и со всей самоотдачей отсасывает. Чанёлю нужны его стоны, но он получает лишь хриплые выдохи. И именно поэтому им приходится зайти гораздо дальше. Чонину приходится облизывать чужие пальцы, Чанёлю - сдерживаться. Впрочем, всё оно того стоит, когда вместо эха голоса Чанёля с его мерзкими вопросами, квартиру наполняют стоны Чонина, которые тот безуспешно пытается сдержать. Особенно когда ритм становится таким, что впору задыхаться, что самое время для откровений. Этого не успевает случиться, потому что всё происходящее - лишь порыв. И заканчивается слишком быстро. Еще некоторое время они молчат. Чанёль занят тем, что мягко покусывает чужое плечо, Чонин же тем, что думает и... вспоминает снова. - Ты... ты собрал меня... - шепчет Чонин, открывая глаза и пытаясь посмотреть Чанёлю в глаза. Тот ловит его взгляд, - ты вернулся, потому что это спасло меня. Чанёль не даёт ему больше ничего говорить, Чанёль его целует снова и снова.

___

У каждого путешествия есть свой конец. Через неделю, месяц, несколько лет. Неизбежно конец будет всегда. Чанёль провожает рассвет в Париже, рассматривая взлётно-посадочную полосу так, будто по ветру до сих пор развеян пепел фотографий прошлого Чонина. Будто он может это увидеть. Ему совсем не хочется, чтобы всё закончилось так, как началось - рассветом святой инквизиции. Если бы только он был тем, кто всё решает... - Здравствуйте, я... - Заходите, доктор Пак, надеюсь, у вас есть достойные объяснения, - Чанёль переводит дыхание, кладя на чужой презентабельный стол бумажную папку (напоминает уголовное дело, сказать честно). - Из достойного есть лишь результат. Ким Чонин... - Чанёль опускается в кожаное кресло, слегка путается в словах и мыслях, потому что знает, что его поступок никогда не назовут достойным. - Позвольте я перебью вас, - голос звучит слишком злым, возможно, это вполне обоснованно, так как они тут отвечают за жизни, а Чанёль лишь нарушает правила, - вы организовали побег пациента из лечебницы. Вы понимаете, что Ким Чонин находился без лекарственной терапии почти год, вы хоть осознаёте, что могло произойти, он не просто так оказался у нас, Чанёль. Как я должен поступить? У меня есть все основания лишить вас лицензии. - У него получилось... у нас... точнее, именно из-за всего, что произошло, у него вышло соединить свои две личности и воспоминания. Ему не лекарства были нужны, а понимание, - Чанёлю больше нечего терять. Именно поэтому он просто скрещивает руки на груди и откидывается в кресле, - да, я хочу сказать, что личностное расстройство можно лечить не только нейролептиками. Дальнейшее молчание ознаменует замешательство. - Вам просто повезло, доктор Пак. Не думаю, что на протяжении всего этого дела вы были достаточно объективны. - Лухань. Ким Чонин находился под врачебным присмотром всё это время. Чанёль позволяет себе последнюю наглость, просто поднимаясь из кабинета и уходя, потому что больше ему сказать нечего, потому что самое важное сейчас - вернуться в Париж. Аэропорт его встречает обеденным солнцем. Пепел фотографий перестаёт беспокоить в тот момент, когда к нему подходит Лухань. Без своей привычной улыбки и форменной одежды. В темной кожаной куртке и джинсах - полная противоположность его образу. - Я не стану пожимать тебе руку и не стану благодарить тебя, - начинает Лухань, даже не смотря на Чанёля, - их изначально было двое... одного ты лечил, с другим встречался. С тем, кто помнит только самое хорошее, с тем, кто считает себя помеченным удачей. А что на счёт Кая? Того, кого собственные богатые родители упекли в лечебницу, того, кому никогда не везло. Ты заставил быть вместе тех, кто способен поубивать друг друга, настолько они разные. - Нет, Лу, - устав слушать, Чанёль его перебивает, - тебя самого уволили из-за того, что ты умудрился влюбиться в шизофреника. Я же всего лишь спас его. Не мне тебе рассказывать о том, что в человеке всегда две стороны. Одна сильнее, другая чувственее, и правильно только в том случае, когда эти две стороны вместе. А не тогда, когда более выгодная берёт верх и заставляет забыть всю свою прошлую жизнь. Согласие Луханя лишь профессиональное. Он понимает правильность этого только с медицинской точки зрения. Во всём остальном... он никогда не смог бы быть профессионалом если бы влюбился. - И да... спасибо тебе за фотографии, - заканчивает Чанёль, ловя такси. Он ощущает нечто вроде самого идеального завершения после жуткого риска.

___

- Расскажи, как всё было на самом деле, Чонин, - Чанёль крепко обнимает его и шепчет где-то около уха, желая убедиться в том, что оно всё действительно того стоило. Чонин же обнимает его за талию. - Я был очень болен. Словно во мне два человека. Пока один спит, другой что-то делает. Как правило, то, что вредит другому. И так я оказался в психушке. Ничего не помогало. Пока одному не захотелось избавиться от прошлого. Лучшей стороне меня. И у тебя появился план, как у моего лечащего врача. Ты сказал мне: "Беги куда глаза глядят, Чонин". Так и было. И всё это время, пока я игнорировал прошлое, был только я. А потом появился ты и просто дополнил недостающее, сделал целым. Даже несмотря на то, что мне казалось, будто бегу я лишь от тебя. Чанёль улыбается самой нежной из своих улыбок, целуя Чонина в шею, затем в щеку. Чонин ощущает запах бензина и духов, и это кажется таким родным, это выглядит так, словно всё наконец встало на свои места. - Лухань присылал мне фотографии. Он присылал мне несколько твоих фото каждый день. То, из чего потом была сделана выставка. Из двух частей тебя. Прошлого и настоящего, - Чонину остаётся лишь рассмеяться тихо, отталкивая Чанёля мягко от себя и отходя к балкону, принимаясь рассматривать суетный вид из окна. - И ничего бы не вышло, если бы мы были знакомы с ним раньше. - Да, вы оба, - Чанёлю больше не хочется его отпускать, поэтому он подходит ближе и обнимает со спины, подбородком упираясь в чужое плечо. Начинать жить с чистого листа так просто. Особенно тогда, когда тебе едва исполнилось двадцать, над твоей головой чистое полупрозрачное небо, мысли не затуманены ничем, кроме открывшихся перспектив и бурлящей в крови молодости, а в руках билет в другую страну (пригодный теперь только для утилизации) и не особо обременённый весом одежды и ценных вещей дорожный чемодан.