Нападение на Королевский Двор.

Полгода спустя после той войны, что навсегда изменила их судьбы, Королевский Двор снова услышал крик. Не тревожную сирену. Не боевой приказ. Не предсмертный зов из тёмного коридора. Это был другой звук — громкий, отчаянный, живой. Он разрезал тишину роскошного крыла, прошёлся эхом по мраморным стенам и заставил нескольких стражей у дверей одновременно выпрямиться, хотя все они прекрасно знали: сегодня опасность была не снаружи. Сегодня жизнь прорывалась в мир с той же яростью, с какой Розмари Беликова когда-то прорывалась через смерть. … Один из залов дворца временно превратили в родильную палату. Не потому, что Роуз требовала роскоши — от этой мысли она, скорее всего, попыталась бы ударить кого-нибудь подушкой, — а потому что Олендзки отказалась перевозить её далеко от охраняемого крыла. После всего пережитого врач не доверяла ни случайностям, ни романтическим представлениям о спокойных родах. Просторное помещение заранее освободили от лишней мебели, поставили медицинское оборудование, занавесили окна плотными шторами и выставили за дверью охрану, будто внутрь могли ворваться не акушерки, а стригои. Впрочем, учитывая историю семьи Беликовых, перестраховка никого особенно не удивляла. Роуз лежала на кровати, сжимая простыни так сильно, что костяшки пальцев побелели. Волосы прилипли к вискам, дыхание сбивалось, тело дрожало от боли и усталости. … Беременность с самого начала была чудом, а чудеса, как выяснилось, совсем не обязаны быть лёгкими. Последние месяцы превратились в череду осмотров, запретов, осторожных прогулок, ночных страхов, споров с доктором Олендзки и таких взглядов Дмитрия, от которых хотелось одновременно растаять и запустить в него чашкой. Он переживал молча, а это было хуже любых истерик. Роуз почти предпочла бы, чтобы муж орал. Так было бы проще спорить. — Ещё немного, страж Беликова, — сказала Олендзки спокойно, но в её голосе звучала предельная сосредоточенность. — Дышите. Не тратьте силы на злость. — Поздно, — прохрипела Роуз. — Злость уже включена в процесс. Доктор даже не подняла бровь. — Прекрасно. Направьте её туда, куда нужно. Дмитрий стоял рядом, держа жену за руку. Он выглядел так, будто выдержал бы атаку тысячи стригоев спокойнее, чем эти часы. На лице — каменная выдержка, в глазах — страх, который не удавалось спрятать полностью. Роуз чувствовала, как сильно он старается не сжимать её пальцы в ответ: слишком боялся причинить боль. Это почему-то злило сильнее. — Беликов, — выдохнула она сквозь зубы. — Я здесь. — Если ты ещё раз скажешь «дыши», я разведусь с тобой прямо сейчас. — Я ничего не сказал. — Ты подумал. Он склонился ближе, и в его голосе впервые за последние минуты мелькнуло что-то тёплое, почти улыбка. — Виноват. — Ещё бы. Олендзки коротко посмотрела на них поверх медицинских инструментов. — Если вы оба закончили семейную беседу, мне нужна работающая роженица и не падающий в обморок муж. — Я не падаю в обморок, — сухо сказал Дмитрий. — Пока. Роуз хрипло рассмеялась — и тут же вскрикнула, потому что новая схватка накрыла её с головой. Мир сузился до боли, до голоса врача, до ладони Дмитрия, до собственного упрямого сердца. Она уже проходила через пытки, кровь, огонь, бой у Академии, восстановление, кошмары и страх потерять ребёнка. Но это было другим. Здесь боль не отнимала жизнь. Она открывала ей дверь. — Хорошо, — сказала Олендзки. — Сейчас. Ещё раз. Давайте, Розмари. Роуз стиснула зубы, потом всё-таки закричала. Не от слабости. От силы, которая рвала тело пополам, требуя пропустить новую жизнь. Дмитрий склонился к её виску, шепча что-то тихое, только для неё. Она не разобрала слов, но услышала главное: он рядом. Он не отпускает. Он ждёт вместе с ней. Последний толчок — и палату наполнил первый детский крик. Чистый. Звонкий. Яростный. Роуз замерла, не веря, что этот звук реален. Дмитрий тоже застыл, будто вся его жизнь остановилась между одним вдохом и следующим. — Девочка, — сказала Олендзки, и даже её строгий голос смягчился. — Крепкая. Очень громкая. — В мать, — выдохнул Дмитрий. Роуз попыталась ответить что-нибудь язвительное, но новая волна боли оборвала мысль. Второй ребёнок не собирался долго ждать своей очереди. Время снова распалось на дыхание, команды, боль и горячую ладонь мужа. А потом — второй крик. Ниже, слабее первого, но такой же настоящий. Такой же живой. — Мальчик, — произнесла доктор Олендзки. — Поздравляю. Двое. Девочка и мальчик. Роуз закрыла глаза. Слёзы выступили сами собой — от боли, облегчения, страха, счастья, от всего того, что копилось с момента, когда Соня впервые сказала слово «беременна». Она выжила. Они выжили. Дети, которых тьма пыталась забрать ещё до рождения, кричали в этом мире так уверенно, будто уже предъявляли ему свои права. Дмитрий наклонился и поцеловал её в лоб. Очень осторожно. Почти благоговейно. — Ты сделала это, — прошептал он. — Мы, — еле слышно поправила она. — Нет, Роза. Это сделала ты. Она открыла глаза и посмотрела на него. На мужчину, который прошёл с ней через смерть, долг, разлуку, страхи, свадьбу, войны и слишком много больничных палат. В его лице было столько любви, что на мгновение у неё снова перехватило дыхание. — Они живы? — спросила она, хотя уже слышала их. — Живы, — сказала Олендзки. — И весьма недовольны окружающим миром. Хороший признак. … Через несколько минут, когда детей быстро осмотрели, завернули и убедились, что с ними всё в порядке, два крошечных свёртка легли Роуз на грудь. Девочка — первой. Такая маленькая, почти невесомая, с влажными тёмными ресницами и упрямо сжатыми кулачками. Мальчик — рядом, тёплый, тихо сопящий, с тонкими пальчиками, которые вдруг раскрылись и зацепились за край ткани. Роуз смотрела на них и не могла поверить, что в мире существует что-то настолько хрупкое и настолько сильное одновременно. — Здравствуй, малышка, — прошептала она, касаясь губами лба дочери. — Здравствуй, малыш. Я ваша мама. Дмитрий опустился рядом на колени. Не из слабости — будто иначе невозможно было смотреть на эти две новые вселенные. Он протянул руку, но остановился на полпути. — Можно? Роуз улыбнулась сквозь слёзы. — Беликов, это твои дети. Он осторожно коснулся пальцем крошечной ладони девочки. Та тут же сжала его палец с неожиданной силой. Дмитрий замер. — Она держит меня. — Умная девочка, — тихо сказала Роуз. — Сразу поняла, кого надо контролировать. Олендзки, проверявшая показатели, сухо заметила: — Если характер будет семейным, Королевскому Двору стоит заранее подготовиться. — Доктор, — прошептала Роуз, — не пугайте их в первый день жизни. — Я предупреждаю окружающих. … Дверь палаты осторожно приоткрылась только после разрешения врача. Первой вошла Джанин. Обычно строгая, собранная, почти неуязвимая женщина выглядела неожиданно растерянной. Глаза блестели, на щеках виднелись следы слёз, которые она даже не попыталась скрыть. За ней появился Эйб Мазур — без привычной усмешки, без колких фраз, без опасного блеска человека, который всегда заранее знает больше остальных. В этот момент он был просто отцом, впервые увидевшим свою дочь матерью. Джанин подошла ближе, остановилась у кровати и несколько секунд смотрела на близнецов так, будто боялась моргнуть. — Они такие маленькие, — сказала она. — Обычно дети начинают именно так, — слабо заметила Роуз. Мать-страж хмыкнула, но голос дрогнул. — Даже сейчас язвишь. — Семейная традиция. Джанин наклонилась и осторожно коснулась щёки дочери. — Ты большая молодец. Для кого-то эти слова могли бы показаться слишком простыми. Для Роуз они прозвучали почти как благословение. Джанин не была женщиной длинных нежностей. Она говорила редко, зато точно. И сейчас в её взгляде было всё: страх за дочь, гордость, вина за прошлое, любовь к двум новорождённым, которые уже сделали её бабушкой, хотя сама эта мысль явно казалась ей слегка оскорбительной. Эйб подошёл следом. Наклонился, внимательно посмотрел на детей и долго молчал. Потом поднял глаза на Роуз. — Вы большие молодцы. — Это всё? — спросила она. — Никаких угроз судьбе, врачам или всем потенциальным будущим поклонникам? — Позже, — сказал Мазур серьёзно. — Не хочу портить первое впечатление. Дмитрий тихо произнёс: — Уже поздно. Эйб посмотрел на него, потом на детей. — Ты прав. Придётся быть мягче. Они слишком маленькие, чтобы понимать качественные угрозы. — Папа, — устало сказала Роуз. — Что? Я адаптируюсь. … Дверь открылась снова. На этот раз в палату вошла Василиса. Светлые волосы были собраны в нетугой узел, лицо казалось уставшим, но улыбка — та самая, настоящая, которую она позволяла себе только среди близких, — осветила всё вокруг. Рядом с ней стоял Кристиан Озера. Морой огня выглядел непривычно тихим. Может быть, потому что даже у него хватило ума понять: некоторые моменты не нуждаются в сарказме сразу. Хотя ненадолго. Лисса подошла к кровати и бережно сжала ладонь Роуз, будто проверяя, действительно ли всё позади. — Ты напугала нас до полусмерти, — сказала она тихо. — И, конечно, выбралась. Ты всегда умела побеждать даже то, что непобедимо. — Я старалась не ради драматического эффекта. — Не уверена. Кристиан заглянул на детей через плечо жены и замер. — Они настоящие. Роуз приподняла бровь. — А ты чего ожидал? Двух маленьких стригоев? — После вашей семейной истории я вообще ничего не исключал. Лисса ткнула его локтем, но улыбнулась. Потом снова посмотрела на близнецов — и её глаза наполнились слезами. — Они прекрасны. Роуз глубоко вдохнула. Сил почти не осталось, но этот разговор она продумала давно. Ещё в те ночи, когда не могла спать из-за тревоги, когда Дмитрий держал руку на её животе, а она представляла лица детей и боялась верить, что действительно увидит их. — Лисса… Кристиан… у нас есть просьба. Королева сразу подняла взгляд. Озера, стоявший у порога, шагнул ближе, будто уловил подтекст раньше, чем слова прозвучали. — Стать крёстными? — спросил он. Роуз слабо улыбнулась. — Да. На секунду в палате стало тихо. Потом лицо Лиссы осветилось таким счастьем, что она снова стала той девочкой из Академии, которая умела радоваться всем сердцем, даже если мир вокруг рушился. — Да, — выдохнула она. — Конечно, да. Кристиан кивнул серьёзнее, чем от него ожидали. — Для нас это честь. — Только сразу предупреждаю, — сказала Роуз, — если ты научишь их сарказму раньше, чем они научатся ходить, я заберу предложение обратно. — Поздно. Ты официально попросила. Свидетели есть. — Я ещё могу передумать. — Не можешь, — мягко сказала Лисса. — Я уже люблю их. Эти слова ударили в самое сердце. Роуз посмотрела на подругу — королеву, сестру не по крови, человека, ради которого когда-то готова была умереть и ради которого теперь училась жить. — Тогда познакомьтесь, — прошептала молодая мать, переводя взгляд на детей. — Наша девочка — Ева. А сын… Андрей. Лисса медленно повторила имена, словно пробовала их звучание и вес: — Ева и Андрей. Дмитрий смотрел на детей так, будто эти имена завершили что-то важное внутри него. Ева — в память о той, кто помогла Роуз найти дорогу из тьмы. Андрей — имя крепкое, тёплое, связанное с теми корнями, которые Беликов редко выставлял напоказ, но носил глубоко под кожей. — Подходят идеально, — сказала Василиса. — Сильные имена. Чистые. Как будто они были выбраны ещё до того, как вы стали родителями. Кристиан осторожно коснулся крошечной ладони девочки. — Добро пожаловать в хаос, маленькие. — Кристиан, — предупреждающе сказала Лисса. — Что? Это честнее, чем «мир будет добр к вам». Мир не всегда добрый. Зато у них уже есть слишком много людей, готовых его припугнуть. Эйб задумчиво кивнул. — В этом мальчик прав. — Не называй меня мальчиком, — сказал Озера. — Хорошо, крёстный мальчик. Роуз закрыла глаза и тихо рассмеялась. Боль была рядом. Усталость накрывала тяжёлым покрывалом. Но на груди лежали двое детей, рядом стояли Дмитрий, Лисса, Кристиан, Джанин, Эйб, Олендзки, которая делала вид, что её не трогает происходящее, и весь этот невозможный круг людей, из обломков которого сложилась семья. … В палате стало спокойно. Тепло от новорождённых, мягкий свет, присутствие близких — всё это создавало ощущение, что здесь начинается не просто новая глава. Начинается жизнь, где у них наконец есть место не только для битв, долга и крови. Есть место для счастья. И Розмари Беликова впервые позволила себе поверить: возможно, именно ради этого она и возвращалась каждый раз.

***

Пятнадцать лет спустя мир действительно стал другим. Не идеальным. Идеальных миров не существовало — Роуз это знала слишком хорошо. Стригои не исчезли навсегда, политика не стала честной, Совет не превратился в собрание мудрецов, а моройские семьи по-прежнему умели спорить о власти так, будто без этого перестанет вращаться земля. Но тишина после долгих лет тревог дала новому поколению то, чего почти не знали их родители: право расти не только под вой сирен и вспышки магии, а в устойчивом покое. В мире, где страх всё ещё существовал, но больше не был главным языком детства. … Королевская Академия изменилась сильнее, чем старшие готовы были признать. После нападений на Академии систему безопасности перестроили полностью. Дампиры и морои теперь тренировались рядом чаще, чем когда-либо прежде. Боевые стихии больше не считались неудобной темой для приличных разговоров, а молодые морои учились не прятаться за чужими спинами, а хотя бы понимать, какой ценой их защищают. Это не всем нравилось. Старые семьи ворчали. Консерваторы писали длинные жалобы. Кристиан Озера каждый раз говорил, что если жалоба длиннее трёх страниц, её можно использовать как растопку. Лисса делала вид, что не слышит, но иногда улыбалась слишком заметно. Дети, рождённые в эти годы, выросли не такими, как поколение войны. В них было меньше тени. Больше выбора. И среди них особенно выделялись двое. … Ева Беликова с раннего детства казалась слишком спокойной для дочери Розмари и Дмитрия. Это, как любил замечать Адриан, было либо чудом, либо очень качественной маскировкой. Светловолосая девушка с тонкими чертами и внимательными глазами давно заработала репутацию самой необычной ученицы в Королевской Академии. Внешне хрупкая, почти воздушная, она умела стоять так тихо, что люди начинали говорить при ней больше, чем собирались. В этом была не робость, а редкая способность слушать мир глубже, чем остальные. Её дар никто не мог полностью объяснить. Формально она была дампиром. По крови — невозможностью, которую когда-то едва не называли чудом вслух при каждом врачебном осмотре. Но магия в ней жила. Не так, как у мороев. Не так, как у Лиссы, Сони или Адриана. У Евы сила была мягкой, бережной, почти прозрачной. Она чувствовала чужие эмоции не как шум, а как оттенки света. Могла подойти к раненому стражу, положить ладонь на лоб — и человек возвращался из пустоты чуть быстрее, чем должен был. Не исцеление в привычном смысле. Не дух, который вытягивал боль ценой разума. Что-то другое. Ровное. Чистое. Без разрушительного голода, который когда-то пугал всех носителей духа. Учителя не знали, как записывать такие проявления в отчётах. «Новая форма дара» звучало слишком сухо. «Чудо» — слишком опасно. «Наследие Беликовых» — слишком непрофессионально, хотя многие думали именно так. Ева предпочитала молчать о своих открытиях. Не из страха. Скорее из осторожности. В семье, где каждый второй взрослый готов был перестроить дворец из-за одного неудачного кашля, слишком раннее признание в новых способностях могло закончиться советом, врачебной комиссией и Дмитрием, который будет стоять у дверей лаборатории с выражением каменной стены. … Андрей Беликов был другим. Шумным, живым, любопытным ко всему, что можно разобрать, изучить, собрать обратно и снова разобрать, если результат покажется недостаточно интересным. В детстве он доводил Олендзки вопросами о крови, магии и наследственности до такого состояния, что доктор однажды сказала Роуз: «Ваш сын либо станет великим исследователем, либо моей личной кармой». Роуз сочла оба варианта вероятными. Учителя боевых искусств хвалили Андрея за дисциплину и точность. Наставники по теории — за острый ум и способность видеть структуру там, где остальные видели хаос. Он легко совмещал тренировки с работой в лаборатории Академии, а старшие учёные сначала снисходительно улыбались, потом спорили с ним, потом начинали слушать. У мальчика была отцовская собранность, материнская дерзость и собственная, почти пугающая способность задавать вопросы, на которые взрослые предпочитали не смотреть слишком пристально. — Этот парень однажды перевернёт половину наших устоев, — пробормотал один из профессоров, наблюдая, как Андрей быстро записывает формулы на стеклянной панели. — Только половину? — спросила Ева, проходя мимо. — Остальное, видимо, оставит тебе. … Близнецы редко были похожи в привычном смысле. Ева умела чувствовать то, что люди скрывали. Андрей хотел понять, почему это вообще возможно. Она лечила тишиной. Он лечил вопросами. Она смотрела в душу. Он — в микроскоп. Вместе они пугали старшее поколение куда сильнее, чем по отдельности. Особенно когда Андрей нашёл старые архивы о невозможности рождения детей у пары дампиров. Эта тема веками считалась закрытой. Слишком сложной, слишком неудобной, слишком обросшей предрассудками. После рождения Евы и Андрея её нельзя было больше прятать под ковёр. Но одно дело — признать исключение. Другое — понять механизм. Андрей не хотел рушить традиции ради скандала. Его интересовало глубинное устройство мира: кровь, дух, защитный кокон, который когда-то спас его мать, странная магия, проявившаяся у них с сестрой. Ответы лежали где-то между наукой и тем, что старые морои предпочли бы назвать судьбой. — Ты понимаешь, что если докажешь свою гипотезу, Совет опять начнёт кричать? — спросила Ева однажды вечером в лаборатории. Андрей, не отрываясь от записей, пожал плечом. — Они и так кричат. Пусть хотя бы по делу. — Мама будет гордиться. — Папа сначала попросит объяснить риски. — А потом? — Потом тоже будет гордиться. Просто тише. Ева улыбнулась. В этом была вся правда их семьи: любовь не всегда говорила громко. Иногда она стояла у двери. Иногда проверяла оружие. Иногда приносила чай в лабораторию и делала вид, что это случайность. Друзья семьи, наблюдая за близнецами, часто говорили одно и то же: — Эти двое — продолжение того, что начинали их родители. Но идут уже своим путём. И, возможно, именно так рождались новые эпохи. Не только через битвы, не только через кровь, не только через громкие королевские решения. Иногда новая эпоха начиналась с детей, которые росли в мире, выстраданном для них другими. С тех, кто не обязан был жить только ради выживания. С тех, кто мог спросить: а что дальше?

***

У Лиссы и Кристиана тоже была своя маленькая буря. За пятнадцать лет у королевской четы родились трое детей: старший сын, наследник рода Озера-Драгомир, и две дочери — светлые, упрямые, одарённые, каждая по-своему. Старшая девочка унаследовала материнскую мягкость и отцовскую способность говорить неприятную правду в самый неподходящий момент. Младшая однажды в возрасте пяти лет подожгла край занавески во время официального приёма, после чего Кристиан с неприличной гордостью заявил, что ребёнок «демонстрирует политическую позицию». Лисса тогда впервые за долгое время нарушила протокол и выставила мужа из зала вместе с дочерью — обоих одинаково довольных. Но самым громким потрясением стало не это.

***

Однажды утром дворец взорвала новость: Ева Беликова и наследник рода Озера-Драгомир объявили о помолвке. Совет чуть не лишился дара речи. Некоторые старейшины буквально побледнели, будто им сообщили не о помолвке, а о новом нападении стригоев. Слияние линий Драгомир, Озера и Беликовых — само по себе событие, меняющее расстановку сил. А если добавить к этому происхождение Евы, её не до конца объяснённый дар и то, что она была дочерью Розмари Беликовой, половина политиков предпочла бы лечь в обморок сразу, не дожидаясь обсуждений. Роуз узнала об этом не из официального заявления. Дочь пришла к ней сама — вечером, когда на Двор опускались синие сумерки, а Дмитрий проверял отчёты у окна. Ева стояла в дверях слишком спокойно, и именно поэтому мать сразу поняла: сейчас случится что-то важное. — Мам, пап… нам нужно поговорить. Дмитрий поднял взгляд. Роуз медленно отложила книгу. — Если ты беременна, я сначала убью его, потом поговорю с Лиссой, — сказала она. — Роуз, — спокойно произнёс Беликов. — Что? Я просто обозначаю порядок действий. Ева покраснела так ярко, что сомнений почти не осталось: разговор действительно серьёзный. — Я не беременна. — Уже легче. — Мы… мы с Александром хотим пожениться. Тишина стала плотной. Дмитрий не двинулся. Роуз тоже. Где-то в коридоре прошёл страж, потом звук шагов исчез, и комната будто осталась вне времени. — Александр Озера-Драгомир, — уточнила Роуз, хотя уточнять было глупо. Ева подняла подбородок. — Да. — Ты уверена? — Да. — Не «он наследник», не «так будет удобно», не «Совет оценит»? В глазах девушки мелькнуло почти обиженное пламя. — Мам. И Роуз вдруг увидела перед собой не маленькую девочку, которая когда-то держала Дмитрия за палец в первый день жизни, а женщину. Молодую, упрямую, влюблённую и достаточно сильную, чтобы не прятаться за чужими решениями. Дмитрий заговорил первым: — Он бережёт тебя? Ева смягчилась. — Да. — Не как вещь? — Нет. Как равную. Роуз и Дмитрий переглянулись. В этом коротком взгляде было пятнадцать лет брака, войн, детей, страхов, бессонных ночей, смеха, споров и того самого понимания, ради которого не требовались слова. — Тогда приведёшь его завтра на ужин, — сказала Роуз. Ева моргнула. — И всё? — Нет, не всё. Я буду задавать неудобные вопросы. Твой отец будет молчать так, что ему станет страшнее, чем от моих вопросов. Эйб, вероятно, принесёт нож просто для атмосферы. Кристиан будет делать вид, что он нейтрален, а Лисса — плакать. Но благословение у тебя есть. Глаза Евы наполнились слезами. — Правда? Дмитрий подошёл к дочери и осторожно обнял её. — Правда. Роуз смотрела на них и чувствовала, как странно поворачивается время. Когда-то она сама стояла перед будущим, не зная, имеет ли право на любовь, семью, детей, жизнь после долга. Теперь её дочь выбирала своё будущее — не без опасности, не без политики, не без шёпота Совета, но свободно.

***

На следующий день Александр Озера-Драгомир пришёл к ужину. Высокий, тёмноволосый, с глазами Лиссы и той огненной прямотой, которую точно стоило винить на Кристиане. Он волновался, но держался достойно. Роуз оценила это. Дмитрий — тоже, хотя по его лицу это мог понять только очень опытный человек. Эйб действительно принёс нож. «Случайно». Джанин сказала, что если мальчик обидит Еву, никакая королевская кровь не спасёт его от семейного разговора. Кристиан, сидя рядом с Лиссой, тихо заметил, что никогда ещё не был так рад оказаться не главным объектом угроз. Александр выслушал всех. Потом посмотрел на Еву. — Я люблю её, — сказал он просто. — Не как символ. Не как редкость. Не как силу. Её. Роуз почувствовала, как Дмитрий рядом едва заметно выдохнул. Потому что иногда правильные слова повторялись через поколения. Не дословно. Но по сути. … Мир вошёл в новую эпоху не громом и не кровью. Он входил в неё через детей тех, кто когда-то боролся против тьмы и теперь учился отпускать свет дальше. Через Еву, которая чувствовала чужую боль и не позволяла ей стать оружием. Через Андрея, который искал ответы там, где старшие видели невозможность. Через детей Лиссы и Кристиана, несущих в себе корону, огонь и упрямое право любить не по приказу. Через всех тех, кто вырастал в мире, купленном слишком дорогой ценой. … Вечером после объявления помолвки Роуз вышла на балкон. Королевский Двор лежал под ней в мягком золотом свете. Где-то внизу смеялись молодые стражи. В дальнем крыле горели окна лаборатории Андрея. В саду Ева и Александр шли рядом, не касаясь друг друга при посторонних, но настолько явно связанные, что Роуз тихо усмехнулась. Дмитрий подошёл сзади и обнял её за талию. — О чём думаешь? — Что мы стареем. — Нет. — Беликов, наша дочь выходит замуж. — Это не делает нас старыми. — Это делает нас родителями взрослой дочери. Что почти хуже. Он тихо рассмеялся ей в волосы. — Она счастлива. — Знаю. — Ты боишься? — Конечно. Я же мать. — И всё? Роуз посмотрела на сад, на огни, на мир, который всё ещё оставался опасным, но уже не принадлежал только страху. — И горжусь. Дмитрий поцеловал её в висок. — Я тоже. Они долго стояли молча. Когда-то их история началась с запретов, долга, крови и невозможной любви. Потом были война, смерть, возвращение, свадьба, дети, новая эпоха, которую они даже не сразу заметили. И теперь эта эпоха смотрела на них глазами их дочери и сына, голосами чужих детей в Академии, смехом в коридорах, светом в лабораториях, кольцом на руке Евы. Первый крик новорождённой девочки когда-то раздался на весь Королевский Двор. Следом — голос её брата. Тогда никто ещё не знал, кем они станут. Никто не понимал, что эти двое будут не просто чудом, подаренным после крови и боли. Они станут ответом. Ева и Андрей Беликовы пришли в этот мир не для того, чтобы повторить историю родителей. Они пришли, чтобы написать свою. И эта история только начиналась.