Дикая охота. За степными ветрами

Не спрашивай о чуде творения у проповедников - спроси об этом у цветка, выросшего на камне. (старинная поговорка острова Меариви, датируется 7 веком от начала правления Хиндары Милосердного)

Она пробудилась, когда зов-с-той-стороны стал настойчивым, требовательным – он волок ее из-под заросшего хлопьями лишайников корня, заставлял оттолкнуться от черной, густо пахнущей грибницами почвы и ползти наверх, к щербатому окоему входа в ее подземный дом. Снаружи еще было колко и холодно, все поросло серебряными иглами тающих по весне кристаллов, однако беспокойство, будоражащее кровь, невозможно было спутать ни с чем. Тепло ее дома таяло, исчезало, как дым. Она замерла, когда впереди забрезжил неясный свет – за незримой чертой начинался холод, и легчайшее его касание было способно убить ее, выморозить ее от макушки и до кончика хвоста. Под брюхом ощущался мягкий, словно бархат, мох и мелкие остатки выползка – сброшенная шкурка рассыпалась совсем, превратившись в рваные прозрачные лохмотья. Внутри уже зарождался голод, и он вместе с зовом-с-той-стороны манил ее наверх, однако голубоватое сияние предостерегало – снаружи еще цветут ледяные цветы. Кончиком языка она попробовала воздух на вкус: тот был холоден и царапал нёбо. Змея неспешно скрутилась кольцами на моховом ложе, чтобы сохранить хоть некое подобие тепла внутри себя – зов тревожил ее, и она не знала, как долго страх перед льдом будет заглушать этот манящий голос, шепчущий ей о разогретых на солнце камнях, о шорохе листьев в густой траве, где так славно было таиться и прятаться от хищников, о тугих телах других змей, сплетенных единой нуждой и единым желанием, о мягкой и горячей тушке мыши-полевки… Кровь говорила ей, что еще рано, что по всем законам, движущим потоки внутри ее тела, холодные цветы должны увянуть, и только потом начнется новый круговорот, в котором она снова сменит шкуру, отложит кладку в потаенной пещере у озера, станцует со змеями своего рода. А потом, когда придет срок, она вдруг окоченеет, и крохотные существа возьмут ее как пищу, и так она уйдет в землю. До сих пор ничто не нарушало этот размеренный цикл, не сбивало его – и сейчас она чувствовала что-то иное, незнакомое прежде и новое, и это страшило ее. Вдруг что-то теплое замаячило там, где лазорево светился мир за пределами ее норы. Она видела это золотистое, будто солнечный блик, мерцание, что становилось все отчетливее и горячее. Ей хотелось охотиться – кровь говорила ей, как сладко поглощать это тепло, насыщаясь и вбирая его в себя; но змея помнила, что большие существа могут причинить ей боль, и тогда тепло уйдет из нее в землю, и к тем маленьким существам еще… А она после долгого сна все еще не оправилась, и ее тело все еще слишком медленно. Значит, нужно было быть очень осторожной. Змея не двигалась, наблюдая за золотистым отблеском и изредка пробуя самым кончиком языка воздух: он не пах добычей, и солнцем тоже не пах. Зов-с-той-стороны запел, вскипел в ней, и бороться с ним она не могла. Он насильно разворачивал петли ее тела, вгоняя силу в позвоночник и заставляя двигаться. Она отчаянно сопротивлялась, сжимаясь пружиной и выворачиваясь из цепких лап зова, однако одолеть его не сумела: в пасти снова колко захрустел обломанный в мелкое крошево холод, больно царапая десны. Что-то вдруг объяло ее тело, а потом мир со всех сторон навалился на нее, и змея забилась в конвульсии, пытаясь сбросить ощущение жара, от которого едва ли не рвалось ошалелое сердце. Совершенно точно мир еще не сбросил ледяную жесткую чешую, шкурку не сменил: змея видела ее мертвенное лазоревое свечение чуть поодаль. Что-то держало ее, напитывая кровь живительным теплом – и не давая ей впасть в предсмертное оцепенение, которого так страшился ее род в дни последнего тепла и в дни тепла первого. Это пугало: она хлестнула хвостом раз, другой, скручиваясь снова в петлю и окольцовывая себя саму. Нужно было всего лишь замереть, довериться голосу крови и прислушаться к нему, но она нуждалась в защите осязаемой, сильной. Кровь пела ей о ярости, и она, сжавшись на миг, слепо выстрелила головой, выпуская клыки и ища тело напавшего, чтобы впрыснуть в него яд. Однако инстинкт подвел ее – в пасти была лишь пустота, и что-то по-прежнему удерживало ее, не давая упасть в холодное марево. Тварь земная. Перебивая голос крови, чужой голос заплелся в ее разум. Змея так и застыла, изогнувшись немыслимыми дугами и витками, с широко распахнутой пастью, готовая еще раз атаковать. Это ее звал чужой голос. Она знала, кем была – тварью земной, созданием, рождающимся в норах и в норы уходящим. Так ее нарек мир, и на языке мира тот, кто сейчас изловил ее, говорил с ней. Это могло быть то существо, что не зверь. Змея не могла видеть его остро, как добычу, например, потому что не-зверь обладал другим телом, не таким, как она. Это тело было невероятно теплым. Его тепла было достаточно для того, чтобы она согрелась вся и наполнилась силой – но в то же время отяжелела, будто солнечными лучами обогретая. Теперь ярь в крови стихла, уступив место сонливому умиротворению и покою, и тело ее обмякало, распускались его узлы… Она ощутила, как ее укладывают на это тепло – ее по-прежнему держали, и вдоль позвоночника то и дело вспыхивали и снова гасли теплые искры. Лазоревое марево с белым до синевы – и бывало ли так? – краем тоже как-то истончалось, теплело, будто вокруг не-зверя таяли ледяные цветы. Над глазами ее тоже что-то грело, и ей хотелось попробовать на вкус воздух – но почему-то сделать это было трудно и лениво. Тварь земная. Этот чужой голос звучал как звонкое журчание воды по камням или как щебет глупых радостных пичужек в погожий день, или как возня мышат в траве. Он был полон силы и той особой веселости, какая правит миром, когда тепло уже укореняется и заставляет все вокруг цвести. Голос направлял ростки из почвы к небу, чтоб те распушились пестрой зеленью над бурой, жирной от влаги землей, и тот же голос диктовал птицам путь из гнезда в небо, к далеким чужим просторам. Не-зверь, изловивший ее, был частью того голоса, и змея успокоилась, ощутив себя в безопасности. Он пробудил ее – значит, время пришло, ведь он знал это куда лучше нее. Можно было не беспокоиться. Через какое-то время не-зверь отпустил ее, возвращая ее домой, позволяя ей юркнуть обратно в мох. Холод успел ужалить кончик хвоста, но змея, покорная древней воле, безропотно свернулась кольцами в своем подземном убежище, ожидая, когда зов-с-той-стороны – по завету не-зверя – станет еще громче. В крови растворялся сон: из-за него замедлялся ток жизни в ней, и раззадоренное сердце успокаивалось, затихая. Цикл должен был идти ровно – стало быть, ей придется еще спать. Не-зверь зачем-то пришел сейчас, когда холод был в своем праве, однако змея не смогла бы рассудить о том, почему так случилось, зачем он потревожил ее… Может быть, он помог ей набраться сил перед последними злыми морозами, которые всегда свирепствовали перед первыми днями тепла. А может быть, причина крылась в чем-то другом – но ей, в любом случае, такие знания ничем не помогли бы. Змее помогали жить очень простые вещи: тепло большого солнца, спокойная тишь земли, чужая кровь, питающая ее, и вода. Смена ночи и дня, смена времен года, связь с голосом крови. Все прочее попросту не имело никакого значения. Когда они возвращались, все уже было иначе – изменение ощущалось даже в воздухе, тонкое, словно робкое весеннее марево над ветвями. Кажется, виной тому была Энифера: это она, опередив своей волей целый отряд, донесла до Мириласса весть о случившемся – и весь крохотный городок ожидал их. Теперь не осталось тех, кто глядел бы на них с Птицей неприязненно – дриады тянулись к ним, и во взглядах их больше не было колючей настороженности или холодности. В первый же вечер все волшебницы Мириласса посетили домик Сайялары: все они желали подсобить Маре, выразить ей свою благодарность, все пытались напоить чаем из собственных травяных сборов, чтоб ведьма поскорее набралась сил. Нанкира, судя по всему, охотно поведала жительницам Мириласса о том, что произошло во время битвы с духами – и первые камешки покатились со склона, высекая звонкие искры… Прямо сейчас напротив нее сидела Арнаэра, и никакой мягкости в чертах ее не было. Правительница Гэллота прибыла в Мириласс спустя несколько дней после того, как первые лучницы объявили о своем желании покинуть Рощу и встать в ряды объединенной армии. И пускай Даэн беззлобно посмеивалась над тем, как быстро произошла переоценка ценностей, а Мара все никак не могла поверить в то, что им удалось сделать что-то – хоть что-то, что можно было считать по-настоящему полезным. Сборы шли полным ходом, волшебницы взялись организовывать переход и бросили клич по остальным городам и селениям Вечной Рощи – небывалый прецедент… Дриады, игнорируя приказ Арнаэры, принимали решение участвовать в сражениях против Дикой Охоты. Они говорили о том долге, который ныне обязал их поступить так – долге перед самой жизнью, однако правительнице Рощи это не слишком нравилось. И Мара вполне могла понять, почему. - Ты считаешь, что так необходимо договариваться? – осведомилась Арна сразу же после сдержанного приветствия. Ныне в доме Сайялары не было никого, кроме них двоих: волшебница разогнала своих любопытных товарок, нагрузив каждую самой разнообразной деятельностью, а Даэн ожидала ведьму снаружи, решив не мешать беседе. Мара пожала плечами – она никак особо не считала. - Я долго ждала твоего ответа, Арна – достаточно долго, чтобы принять решение. В твоем распоряжении было то же самое время… - Есть закон: чужак не войдет в Гэллот без моего дозволения, - почти по слогам проговорила Арнаэра, - У меня было достаточно первоочередных проблем, и ты должна была понимать, насколько несвоевременны твои просьбы. Я надеялась, что смекалки у тебя на то хватит, и что мне не придется объяснять тебе, почему Роща не может помочь вам. Но ты все-таки извернулась и своего добилась – и теперь мне нужно растолковывать тебе, словно несмышленому ребенку, причины тех или иных моих поступков!.. - Я не прошу тебя растолковывать причины тех или иных твоих поступков, - терпеливо заметила Мара, - Если ты полагаешь, будто дела обстоят таким образом, это просто означает, что ты, быть может, чувствуешь вину передо мной… - Скажите пожалуйста! – Арнаэра хмыкнула, резко дернув головой, - Мара, не нужно со мной всего этого. Не надо рассказывать мне, каковы мотивы моего поведения. Я хорошо знаю, как умеют волшебницы заговаривать ум за разум. А ты все же из их породы. Маре показалось, что это прозвучало едва ли не презрительно, однако заострять на том свое внимание не стала. Для нее тоже многое изменилось: странно, но теперь ей было практически все равно, что скажет Арна, как она поступит, прикажет ли им покинуть Рощу немедленно… Найдет ли способ остановить своих дриад? Это больше не имело значение – ведьма не знала, сумеет ли долго сохранять ясность этого понимания, но прямо сейчас она ведала, на что была способна сила стремления, стоило ей только прорасти робким семенем в сердце. Одна-единственная искра могла породить пожар, который с треском пожирал все, что попадалось ему на пути. Один-единственный поступок мог круто переменить ход событий и толкнуть их в иное русло, и тогда уже никто не сумел бы повернуть все вспять. Арнаэра тоже не могла, как бы отчаянно ни пыталась. - И в мыслях не было, - наконец ответила ей Мара, решив не ходить вокруг да около, - Я не хочу ни судить тебя, ни упрекать. Не скрою: мне действительно нужна была твоя помощь. И в Рощу я пришла, чтоб помощь ту просить. Беда, приключившаяся в Илеоне, касалась и меня – потому я не смогла остаться в стороне и сделала то, что должна была сделать. - И теперь Роща обязана тебе, - черные глаза неотрывно следили за ней, а сквозь жесткие черты ее лица проступали иные – детские, почти восковые, хрупкие. Мара помнила ее совсем другой, и воспоминания искажали истину, не позволяя ей увидеть Арну иначе – такой, какой та стала. Напомнив себе о том, как неизбежно все меняется с течением времени, ведьма слушала ее, пока правительница рассуждала вслух, - Теперь я обязана тебе – ты защитила моих дочерей, и они воочию увидели это. То есть если я проигнорирую это и выставлю тебя вон из Вечной Рощи, такой мой поступок вызовет недовольство – ты прекрасно знаешь, как важен для нас долг. Только вот скажи, что мне делать, если мой долг – изолировать Гэллот, собрав в нем как можно больше молодых дриад, чтобы наш народ не погиб под влиянием Охоты? Запереть их в Древах до срока, сберечь – вот то, что я должна сделать. Но часть из них уже желает идти за тобой и сражаться, даже несмотря на то, как сильно они подвержены влиянию диких, и несмотря на то, какое страдание близость духов причиняет им. С учетом всего – как, по-твоему, я должна поступить? - Всюду, куда бы я ни шла, мне приходится говорить одни и те же вещи – и надеяться, что меня хоть кто-то услышит, - Мара покачала головой, - Охота – это единая наша беда. Мы несем одну ношу, одну на всех, понимаешь? Чем больше нас, тем проще разделить этот груз. В одиночку не справится никто, Арнаэра. Ну хорошо, ты останешься в изоляции, ты спасешь своих дриад – но будет ли это иметь смысл, если, например, Охота затянется? Если объединенное войско не справится, если я не справлюсь? Рано или поздно это коснется тебя – уже коснулось, просто ты почему-то не желаешь поверить в это. Можно сколько угодно прятаться и надеяться, что беда пройдет мимо – и умереть, когда этого не случится. А можно попытаться выдержать удар, встав плечом к плечу с теми, кто, как и ты, решил бороться. И выжить. - Ты умалчиваешь о третьем варианте, - Арнаэра чуть заметно приподняла уголки тонких губ, - Из тебя, пожалуй, вышел бы хороший дипломат – они ценят умение представлять вещи с выгодной им стороны… Просто еще, Мара, можно позволить чему-либо или кому-либо вовлечь тебя в авантюру и погибнуть просто так, ни за что. Можно встать плечом к плечу – и не выжить, например. И тогда – какой был смысл в том, что мы вышли бороться, если никто из нас этого не увидит? Песни о том, как благородно умирать, подарив кому-то жизнь – это ложь, Мара, и сочиняют их те, кто никогда не сталкивался с этим лицом к лицу. Я не готова отдавать своих дочерей, чтобы они своей кровью напоили землю, из которой потом взойдут всходы для человеческих детей. - Не зазорно бояться смерти, Арнаэра, - тихо молвила ведьма, разглядывая ее, - И не вяжется у меня то, что ты говоришь, с тем, что я вижу. У тебя есть свой долг перед народом, это так. А у них, твоих дриад – свой долг. И почему-то в Илеон они пошли – не взирая на то, что могли погибнуть. Но они готовы были умереть ради других. - Это все – просто слова, - резко прервала ее Арна, вскидывая руку, - Можно наговорить сколько угодно красивых слов, но их суть не изменится, ты понимаешь это? Я не желаю знать о благородстве, о жертвенности, обо всем, что так хорошо знакомо тебе – ты прямо в лицо мне бросаешь это свое благородство… - она сумела смирить раздражение, прорезавшееся в голосе. Отпив холодного напитка из высушенных ягод, заботливо оставленного Сайяларой для них, Арнаэра продолжила, - Я не знаю, чего ты ждала от меня, каких уступок, каких компромиссов… Их не будет. Да, я не могу запретить жительницам Рощи покидать ее пределы. Однако Гэллот не поддерживает никого и остается в изоляции. Мы не будем вступать в ряды объединенной армии, и все, кто верен народу, останутся здесь. Что до остальных… - она помолчала, словно решая что-то для себя, а затем все же выдохнула, опустив плечи и как-то устало прикрыв глаза, - Остальные вольны решать. Их я освобождаю от долга служения Роще. Они станут безымянными и на том их история здесь завершится. - Арнаэра, не нужно ставить им такой ультиматум, - Мара тоже ощутила усталость – когда-то осенью Арна сказала ей, насколько же сложным было бремя власти. Кажется, сама она тоже не сумела справиться с ним, - Если желаешь сохранить свой народ – поддержи их и помоги им. Я никого не тяну за собой насильно. Что за чушь – отказываться от тех, кто выбрал иной путь, отличный от твоего? Это же глупость, Арна, послушай меня. Ты ведь сама только что говорила о том, как тебе важно сберечь твой народ. - Мой народ – те, кто желает служить Роще и следовать за мной! – вдруг ощетинилась дриада, - И если кто-то желает отколоться от нашего единого мира – я не стану удерживать их, потому что это бессмысленно! Потому что сорная трава все равно прорастет в твоем саду, и если позволить ей остаться – рано или поздно поглотит все, во что ты вложил столько труда и заботы. Она еще что-то говорила, объясняя Маре такие простые вещи – говорила с отчаянием, глубоко упрятанным внутри, и ведьме оставалось только грустно качать головой. Когда Арнаэра наконец обессилено замолчала, они еще некоторое время находились в тишине, а затем Мара с горечью проговорила: - Мне очень жаль, что ты думаешь так, Арна. Очень жаль. - Не пытайся манипулировать мной, - дриада смотрела исподлобья, предостерегающе – совсем как зверь, - Это все – тоже слова. Твои ожидания остаются всего лишь твоими ожиданиями и меня не касаются. А все прочее я уже озвучила, и менять свое решение не собираюсь. Может быть, можно было попытаться переубедить ее – однако Мара не стала. Арна в одном была права: слова оставались всего лишь словами, и что им обеим, в таком случае, делать? Истина же заключалась в том, что первые искры уже трещали в сухой степной траве, и ветер раздувал их, ширил рыжее зарево, пока еще совсем робкое. Так или иначе, перемены, всегда стелющиеся за пожарами, уже начали происходить – а значит, ей оставалось лишь делать то, что должно, и наблюдать за тем, как переламывается, кривится, трещит по швам былое, чтоб рассыпаться и стать каркасом для нового. Мягкие вьюнки ползли по выбеленным временем ребрам давно мертвого зверя. В лесах Гарварны ныне, в самый разгар морозов, почему-то проснулись первые змеи.