Дикая охота. За степными ветрами

Несмотря на утренний час, до рассвета еще было далеко. За высокими окнами бродила черная, как деготь, ночь, таращилась слепыми глазницами сквозь стекла, и Ати таращилась в ответ, ожидая. В зале Северного Гнездовья кроме нее сейчас не было никого, и все происходящее казалось каким-то ненастоящим, иллюзорным. На ее коленях лежали Крылья – оба ее Крыла, единственная вещь, реальность которой она не могла отрицать; их рукояти ложились в руки как влитые, она уже успела узнать это. Стоило знать, чего лишаешься навсегда. Она заслужила это оружие, доказав Хартанэ свое право носить имя – и богиня наградила ее. Уж наверное, наградила, откупившись странным, непонятным никому талантом – но сама так и не пришла к ней, не распустилась в ее груди солнечным цветком. С Ати всегда так было: словно в утешение, ей, бесталанной и слабой, доставалось что-то, чего не было ни у кого – и с чем жилось не-вы-но-си-мо. Нужно было все решить сегодня – прямо сейчас. Раз и навсегда покончить с этим, потому что иного шанса у нее не будет. Как только солнце взойдет, в стане оставшихся в Гильдии ведьм закипит работа – и птенцов перенесут в безопасное место. А потом подводы пойдут на север, оберегаемые смотрительницами замка, жительницами Птичьего Городка, ведьмами… молодыми Птицами. Такими, как Бовин. Такими, как Филисс. Такими, как… Ати захотелось рассмеяться. Хартанэ совершила нелепость, абсолютную нелепость. Она просила у Шестикрылой помочь ей найти дорогу, дать ответ. В итоге - запуталась еще сильнее. Ее нарекли Горлицей – об этом ей рассказала Гаэра, как только Ати немного оправилась, и это тоже было смешно. Ворона, увидев в тот день, как непроизвольно скривилась новоиспеченная Птица, долго бранила ее и журила за то, что ей, дескать, не нравится имя. Она рассказывала Ати о том, что по легенде горлица всегда находится за плечом Хартанэ, предсказывая будущее и помогая Богине выбирать пути земной жизни для смертных. Но в Нернаэнне горлицы, севшие на печную трубу, считались предзнаменованием скорой смерти кого-то, кто в доме жил. И накануне пожара, в котором погибла ее семья, изящная серая птица с тонкой черной полосой на шейке чистила перышки, сидя на уголке трубы. Но откуда Гаэре было знать о том? Горлица так Горлица. Все равно нынче еще до восхода солнца этому придет конец. Даже эта комната казалась иллюзией, странной оболочкой, сложенной из целой кучи деталей. Здесь было просторно, наверное – даже уютно, однако для нее это место выглядело как нагромождение никак не связанных друг с другом вещей, и Ати чувствовала себя неуместной. Как и всегда, впрочем, разве же было что-то новое в этом? Она скользила равнодушным взглядом по книгам на полках, по расставленным на письменном столе баночкам с цветными чернилами, гобеленам на стенах, узорам камня – и все это никак не сплеталось в ее голове в единую картинку, не сочеталось и не обретало целостность. И это не трогало ее и не задевало. Ати и сама была тем, что не могло обрести эту самую целостность, гармоничность в ощущении себя и всего, что ее окружало. Стоило ли ожидать, что мир примет идеальную форму для тебя, когда ты сам похож на разорванный и скомканный лист, на разломанную игрушку-головоломку в руках несмышленого ребенка – сколько ни бейся, не соберешься никогда?.. Я не уместна здесь, думала она, глядя в черное окно. За ним густую ночь рассекала едва заметная рыжеватая полоса – отсвет колдовского пламени за стенами. Скоро ведьмам не нужно будет тратить на него силы. Говорили, что огнем больше других сейчас управляла Улака – и она уйдет вместе с подводами. И все они будут на своем месте. А я не уместна здесь. И нигде не буду. Весь мир был иллюзией. Ати вдруг поняла это с поразительной ясностью и четкостью, когда, узнав свое имя, спускалась по ступеням башни Гаэры без единой мысли. Зато осознания вспыхивали в голове одно за другим, и самое главное состояло в том, что весь мир представлял собой искусную игру, в которой ничто не зависело от тех, кем играли. И все их наблюдения, все догадки и соображения, все представления тоже ничего не стоили. Жизнь ничего не стоила – потому что тоже была иллюзией, сном, в котором они не имели права даже рукой двинуть против воли того, кто ткал марево вечной дремы всего живого под солнцем. И они жили в этом сне без возможности что-либо изменить и прочувствовать иначе… Все они были обыкновенными куклами – тенями, слабыми и безвольными, сосудами для чьего-то чужого замысла, которые с треском лопались, как только их роль заканчивалась. Тысячи тысяч осколков хрустели под подошвами времени, и в их шорох заплелось ее имя: они звали ее, потому что она тоже должна была рассыпаться и лечь к ним под ноги безымянных богов. И они ничего не могли изменить. Никто из них не мог. - Ты уверена, что это сработает? Ашвари снова беспокойно притаптывала ногой – на этот раз не из-за раздражения. С момента ухода Дамалы прошло не больше получаса, и они вновь вернулись в комнату, которую занимали, и Меред поделилась с ней своими соображениями насчет того, что имела в виду Крылатая. Догадка и ей самой казалась странной, однако других вариантов пока что у них не было. Теперь они сидели вдвоем у стола, растерянно поглядывая друг на друга и убеждая самих себя, что толк с того будет. Меред неуверенно пожала плечами: - Это единственное, что пришло мне в голову. В конце концов, ничего дурного не случится, если мы попытаемся, не так ли? - Слишком просто, - Ашвари покачала головой, хмурясь. – И вместе с тем – я не помню, чтобы кто-то из ведунов пробовал во сне придать себе иную форму или вырастить новое тело. - Возможно, никто просто не пробовал того сделать, - предположила Меред, дотягиваясь до ее руки и чуть сжимая кончики ее пальцев ладонью. – Слушай, я тоже немного… озадачена. Но это не мешает нам просто попробовать. Есть что-то, о чем я должна знать, что-то, чего следует остерегаться? - Я не знаю, - спустя несколько секунд размышлений призналась ведьма. – Самое главное тебе известно: будь тверда в том, что ощущаешь, формулируй четкие образы в голове, держись за них крепче крепкого. Наверное, нам стоит задать какие-то контрольные точки? – полувопросительно взглянув на нее, Ашвари пояснила. – Установить определенный ход времени – иначе мы просто не пересечем такие расстояния за время сна. Тебе придется выстроить полностью начальную точку нашего пути, создать фундамент для нее: наши тела, нашу скорость, которая сохранится при течении времени, которое замедлится, направление… Честно говоря, не представляю, как мы это сделаем. - Именно поэтому сначала я попробую сама, - заметив, что Ашвари уже собирается возразить, Меред остановила ее, уверенно продолжив. – Послушай, что я точно не сумею сделать – так это сразу же выстроить все как нужно. Потому что опыта у меня нет никакого – во всяком случае, в подобных практиках. Госпожа Гаэра-Ворона говорила, что у меня довольно слабый дар. Но раз уж такую возможность нам предложили, мы ею воспользуемся. И в любом случае нужно, чтобы телесная память появилась у тебя – а для того, чтобы создать сон, в котором мы обе будем птицами, мне нужно потренироваться. Ты, как и прежде, будешь со мной в пространстве этих снов – и будешь ждать меня. Ты сумеешь вытянуть нас обеих, если что-то пойдет не так. А я сумею подготовить все так, чтобы свести все риски к минимальным. Каждая из нас должна заниматься своим делом – только тогда все получится. Едва ли ее слова успокоили Ашвари по-настоящему, но она все же кивнула, сдаваясь. Теперь их план заключался в том, чтобы попытаться пересечь море в птичьем обличье, чтобы у ведьмы появилась телесная память о расстоянии и чтобы она сумела открыть переход в реальности. Меред, последний раз занимавшаяся сложными практиками с Вороной больше десяти лет назад, сомневалась, что все с первого же раза пойдет гладко – однако лучшей идеи пока не было. А терять время, ожидая более удачную, они не могли. - Так… с чего начнем? – Ашвари подняла на нее взгляд, ожидая ее слова. Меред некоторое время припоминала все способы осознанного контакта с миром снов, которым ее старалась научить Гаэра, а затем отозвалась: - Одно время мы с Тэаргой медитировали – она учила меня тишине сознания. Я попробую сейчас уйти в это состояние и из него выйти в сон. Тебя же попрошу остаться здесь и сейчас и наблюдать. Если ты увидишь, что что-то идет не так, если начнешь сомневаться в том, что я на верном пути – ты должна будешь вывести меня из сна, осторожно и мягко. С этим справишься только ты. Когда я сумею погружаться в образ сразу, мы попробуем засыпать снова, как засыпали до этого. А дальше уже начнем строить. - То, как это звучит, не внушает мне радости, - проворчала Ашвари – и Меред и впрямь чувствовала, как та напряжена. – Я никогда не работала в такой области снов. - Что ж, едва ли кто-то другой пытался во сне открыть Врата Сторон, Ашвари, - ободряюще улыбнулась ей Птица. – Мы стоим друг друга. И все будет хорошо. А сейчас – погаси свет. Со вздохом ведьма поднялась, а следом за ней поднялась и Меред, направляясь к кровати. Когда Ашвари задула свечу, стоявшую на тумбе возле двери, Птица растянулась во весь рост на постели, стараясь устроиться поудобнее. В комнате стало темно, но она все равно закрыла глаза, отстраненно слушая, как Ашвари подвигает стул ближе к кровати, как усаживается рядом и затихает, чуть слышно дыша, чтобы не мешать ей. Кроме этих звуков некоторое время еще существовали ее собственные мысли – они мелькали вспышками под веками, проносились чередой, но Меред отталкивала их от себя, сосредоточившись на Даре Хартанэ в собственной груди, и вскоре тишина действительно пришла к ней. Поначалу всегда было странно: тело словно становилось гуще и тяжелее, и неведомые силы буквально впаивали его в окружающее пространство. И Меред ощущала себя тонким листком, тонущим в смоле – и превращающимся в эту самую смолу, и в первые секунды было даже страшновато, что сердце попросту не сумеет гнать вязкую липкую кровь, не сумеет протолкнуть ее по слишком узким и слабым для такого усилия венам. Однако следом за страхом всегда приходил покой, и когда он обнял ее, Меред уже была к тому готова и ждала его. Теперь она плыла в абсолютной черноте, во мгле, которая, наверное, и являлась источником всего. Я Птица, твердила она, погруженная в самое начало пространства, в точку, где еще не существовало ничего – и где каждая следующая секунда могла взорваться ослепительным светом иного творения; так идея, сливаясь с действием, выстреливала, прошивая реальность насквозь, пробивая его иглой – сшивая и творя по-своему. И все глубже это понимание врастало в нее, и Меред неумело и робко вылепливала себя саму где-то, где не существовало твердых форм, вдавливала собственной волей в память мира себя – но уже иную. Я Птица, и Хартанэ знает мое имя. Она дала мне его – и Она же подарит его мне в каждом из существующих миров. И ей казалось, что прямо сейчас в ней что-то стремительно несется вверх, преодолевая сопротивление воздуха и тела, поднимаясь выше и выше, захлебываясь от восторга и трепета, и эта крохотная частица ее существа не теряла связи с ней ни на секунду. Меред держалась за нее и тянулась за ней, концентрируясь лишь на одной мысли – и в какой-то миг стало слишком светло. Ощущение полета никуда не ушло – но стало иным, всеобъемлющим и полным. Зависшее в невесомости пустоты тело казалось легким, и Меред осторожно открыла глаза. И тут же – рухнула вниз, к затянутой сонными туманами земле, напитанной затяжными дождями. Она не понимала, почему падает, не понимала, что видит перед собой – понимала лишь, что земля приближается, и в тот момент, когда паника уже взметнулась в груди, Меред рванулась вверх, поднимая голову и с отчаянием глядя в серое небо, будто надеясь, что одного взгляда будет достаточно. И его, как оказалось, вполне хватило. Ей понадобилось еще несколько мгновений для того чтобы понять, что она видит сон. Она оказалась в полях за Парреном, что раскинулись за чередой холмов – и кажется, то была осень. Темные мокрые травы, отяжелевшие от воды, зелеными мазками растекались по бурой земле, густой даже на вид. Над полями серебрилась пелена туманов, и в этой холодной мари Меред летела, не осознавая до конца, как именно ей это удается. Но все странным образом происходило само, и у нее за плечами, ловя потоки воздуха, били крылья – белые, сильные, с серым краем, переходящим в черный. И она поняла, что внутри все растет и растет восторг и неохватное, словно весь мир, счастье. Хартанэ действительно помнила ее имя – и в каждом из миров готова была подарить его Меред снова. В черном окне, прямо во мгле – там, где за стеклом начиналась полоса рыжего зарева, огненный цвет полыхнул ярче, сгустился, будто зелье в ведьмином котле. Ати смотрела, как перетекают цвета, обретая контуры и очертания, и думала о том, что и это тоже – иллюзия. Наверное, ужасно нелепо это выглядело со стороны: вот комната, в ней – девушка, глядящая в ночное окно. А у окна – рыжие, будто янтарь, глаза с черным зрачком и темным же окоемом. Или это у мглы такие глаза. И теперь она смотрит, смотрит на Ати – но целиком не показывается… - Мне говорили, что вы придете… не так, - не особенно задумываясь, промолвила Ати, без единого чувства разглядывая образ. – Что я смогу обратиться к вам лично. - Мне говорили, что ты хочешь оставить Крылья, - ответил ей голос – скрипучий, но не старческий, ясный. Казалось, Лорелей и впрямь находится в комнате. Ати не знала, могло ли быть так. – И если ты осталась верна своему решению, зачем же мне тебе показываться, девочка? О личном же – что ж, мы и так говорим. Пожалуй, это было справедливо. Ати опустила глаза на Крылья, провела ладонями по плашмя лежавшим лезвиям. Они были для ее рук – другой Птице было бы неуютно с ними и трудно, потому что каждое Крыло Хартанэ творила для каждой из дочерей. В таком случае, это ведь мог быть знак того, что Богиня не оставила ее? - Каждую Птицу, которая приходит ко мне с таким решением, я спрашиваю: в чем его причина? О том спрашиваю и тебя, Ати из Нернаэнна. Почему ты желаешь покинуть Гильдию, почему отрекаешься от Крыльев? Ати горько усмехнулась, глядя на оружие в тонких ножнах с тиснением. Ее оружие, заслуженное болью, выстраданное, то оружие, которого она никогда бы не пожелала заполучить… Но оно у нее было, потому что Ати, судя по всему, не могла выбирать свою судьбу. И мир иллюзий и игр все решил за нее. Кровью она оплатила право выбрать единожды дорогу, и сейчас оставался последний шаг. - Хартанэ не пришла ко мне, Старшая Птица Лорелей. Я не знаю, что ко мне пришло. И никто не знает. Я не могу зваться Птицей – потому что я нечто другое. Я думала, что станет легче, когда я получу имя – но того не произошло. А значит, и говорить не о чем. - Это не ответ, Ати из Нернаэнна. Это жалоба. А я требую ответа. Ну вот, вновь ей говорили о том, что слишком много она жалуется, слишком много просит от других. От этого тоже стало как-то и смешно, и обидно: Ати не просила для себя такой доли. Все то время, что она находилась в Гильдии, ее вел лишь один зов: она звала Хартанэ так яро, как не звал никто. Она звала долго, упорно, смиряясь с тем, что никогда ей не стать сильнейшей и храбрейшей, ловкой, неудержимой – и держалась лишь за то, что когда Хартанэ придет, все изменится. Пусть не ловкой – так хотя бы получившей долгожданный покой и знание, что находится на своем месте. Пусть не сильной – так хотя бы способной выполнить свою часть той работы, что объединяла их всех. Она гнала прочь боль и отчаяние, позволяла Гаэре изучать бестолковый свой дар и себя саму заодно, пережидала по капле долгую муку медленно точившего ее яда часа Излома – и все лишь ради надежды, что однажды все станет иным, совсем скоро станет иным. Что ж, не стало. И больше не станет никогда. И после второго Посвящения легче не стало. Только подаренное Богиней имя клеймило ее, марая и без того испачканную пеплом душу. Вот и весь дар Шестикрылой. Вот и вся Ее милость. - Здесь нет моего места. Я не Птица, - прошептала Ати, невидящим взором смотря сквозь Крылья, лежавшие на коленях. – И Хартанэ не придет ко мне, потому что для меня у Нее не нашлось истинной любви. - Для человека, к которому Богиня никогда не приходила, ты делаешь довольно смелые выводы, - заметил голос Лорелей. Рыжие глаза во мгле ночи даже не мигали – изредка лишь чуть щурились. В такие моменты Ати казалось, что Неясыть веселилась. Вот только ей самой смешно не было. - Меня учили, что каждому чуду свой черед, - она неловко пожала плечами. – Я ждала ровно столько, сколько могла – и еще больше. Ее не было со мной, когда я дралась с дикими. Ее никогда не было со мной, чтобы меня защитить. А значит, это – не то чудо, которое мне стоит ждать. Потому что чудо, которое случилось с ней, оказалось страшным, пугающим – таким, с которым прежде не сталкивался никто. И она осталась наедине с этой бедой, и никто не знал, как ей помочь. А сама Ати не знала никого, кто в здравом уме решился бы с головой рухнуть в бездну, что разверзалась перед ним, манила зыбью неизвестности и тихим обещанием, что ответ ждет на дне. О, самое главное всегда ждало на дне – но у Ати было недостаточно смелости для того, чтобы согласиться того дна достичь. Зато хватало честности, чтобы признаться в собственной слабости. Они закончили говорить то ли слишком рано, то ли слишком поздно – и к концу беседы Тэарга ощущала себя выжатой до предела. Разговор получился тяжелым: новость о том, что в подземельях Эрхеля находится эльфийка из рода Стальвов, являющаяся живой жилой белого источника, стала полной неожиданностью для всех. Пока что было решено оставить Сорейн под надзором владыки, однако Рада предупредила его, что обо всем этом узнает Лесной дом. Тэаргавар понимала, что данное обещание могло быть воспринято Ал'Навиром как угроза, но в то же время понимала и Раду: если Сорейн была из знатного рода, дело значительно усложнялось. При иных обстоятельствах она бы лишь порадовалась, ведь пересечений между их миром и миром, откуда пришли анай, становилось все больше, однако сейчас просто возросло количество поводов для тревог, и даже ее голова гудела от обилия новостей и информации. Все это придется как-то решать – не только Ал'Навиру, не только Раде с Лиарой, а всем им. Перед тем, как уснуть, она еще успела подумать, что непричастности действительно не существовало – и что всех их связывало нечто большее, чем кровь и плоть, большее, чем разум. И имени ему Тэарга не находила, сколько бы ни билась в поисках. А потом ее разбудило что-то, и поначалу она даже не поняла, что кто-то мягко касается плеча и шепчет ее имя. Тэаргавар открыла глаза, пытаясь понять, что происходит; в комнате все еще стоял мрак, а значит, прошло не так много времени с момента, когда она возвратилась в покои. Отсутствие света не мешало: она ясно видела присевшую на край кровати Гветан. Речная девушка надела свое поношенное пальтишко, расчесала пушистые волосы – и смотрела на нее так пронзительно, что Тэарга буквально ощутила, как холодеет и обрывается что-то в сердце. - Что произошло? – опуская все лишнее, спросила она. - Выслушай меня, - очень тихо попросила ее Гветан, и Тэаргавар застыла, обращаясь в слух. Гветан глядела на нее, почти не мигая, и серебряные глаза ее едва заметно бликовали в темноте. – Когда мы с тобой встретились, между нами был уговор: я веду тебя в Аларис, а ты потом открываешь мне дорогу куда захочу. Так было? Тэаргавар кивнула, не в силах и слова произнести. Что именно заставило ее оцепенеть, она не знала – зато знала, что медленно-медленно ее начинает затапливать предчувствие чего-то очень плохого – а еще неотвратимого. То, что раньше было прямым и понятным, вдруг спуталось – случайно, внезапно, и отменить того не сумел бы никто. - Я хочу, чтобы ты отправила меня куда-нибудь, - зашептала Гветан, глядя на нее своими неумолимыми глазами, в которых страх мешался с чем-то обреченным, диким и чужим. – Так далеко, как ты только сумеешь. Уговор наш… уговор наш свершился, и я... – она вздрогнула – и только теперь Знающая поняла, что Гветан сдерживается, чтоб не плакать. Голос ее тоже дрожал. – И я теперь уйду. Пообещай мне, что никому не расскажешь, где я. И еще пообещай, что не станешь меня сама искать. У меня теперь будет своя дорога, Тэарушка. Время ее пришло, вот что. Так что дай мне то, что было обещано. - Прямо сейчас? – она спросила первое, что пришло на ум. Остальное как-то не уложилось еще, а потому Тэарга просто разглядывала ее, и впервые в голове не звучали шепотки о том, что Гветан снова видит ее без капюшона. - Прямо сейчас, - решительно кивнула речная девушка. Она была напугана, и все сейчас выдавало в ней этот страх; и Тэарга тоже чувствовала, как он нарастает и зреет, наливаясь алым соком. Все еще не в силах спросить что-то осмысленное, Знающая уточнила: - И куда тебя отправить? Где ты хочешь оказаться? - Как можно дальше отсюда, - прошептала Гветан – очень маленькая и сейчас вся словно из острых углов состоящая. От того тоже становилось страшно. - Потому что?.. – Тэаргавар надеялась, что спокойный тон поможет, что Гветан сейчас не выдержит, заломит руки, разразится потоком объяснений, извинений, будет огрызаться, защищая свое право на то самое «случайное», которое постоянно с ней происходило. Но та лишь опустила голову, вдруг зарываясь рукой куда-то за пазуху, выудила оттуда какой-то листок и протянула его Тэарге. Когда она заговорила, губы ее дрожали. - Возьми от меня это, пожалуйста. Это будет тебе на долгую память… - с листка на Тэаргу смотрело ее собственное лицо, тонко нарисованное угольком. Сбитая с толку, она смотрела на мягкие линии теней, на штрихи ресниц, смотрела – и не узнавала себя саму; и при этом – ни тени сомнения не ощущала. Гветан улыбнулась ей, уже не стесняясь слез, текущих двумя дорожками по щекам. – Я и для себя нарисовала, так что ты тут у меня тоже есть, - ладошкой она похлопала себя по груди; Тэарга знала, что свою тетрадь она чаще всего таскала именно там, у сердца. Горло странно пережало, а Гветан продолжила. – Вы все есть. И Рада с Лиарой, и чудные твои города, и моя Тахири, Таалдар есть... У меня очень много сокровищ. И Раде с Лиарой скажи, что полюбила я их всем сердцем. Как и тебя полюбила, - она всхлипнула, шмыгнула носом – и Тэаргавар поняла, что просто не может сидеть на месте. Соседство с Гветан научило ее спать в длинной рубахе, а потому ничто не помешало ей, выпутавшись из одеяла, обнять бестолкового речного ребенка – и та в ответ прижалась к ней, слепо чмокнув губами щеку Тэарги, а затем уткнулась ей куда-то в ключицу. Гладя ее по волосам, на удивление мягким и чистым, Знающая негромко заметила, стараясь говорить уверенно: - Что бы ни произошло, Гветан, мы на твоей стороне. И мы защитим тебя, слышишь меня? Расскажи мне все – и мы подумаем вместе, как выйти из ситуации, в которой ты очутилась. - Нечего говорить, - глухо отозвалась ей в шею Гветан. Тэаргавар хмыкнула. - Я успела неплохо тебя изучить. Ты не решила бы сбежать без весомого повода. Гветан отстранилась от нее, некоторое время очень внимательно разглядывала, а затем сипло попросила, не опуская глаз: - Выполни свою часть уговора. - Что ты сделала? – Тэаргавар спросила, надеясь услышать ответ – наверное, для того, чтобы сразу же увериться в самом страшном. И так и случилось, когда Гветан, глядя на нее все так же прямо и неумолимо, покачала головой. - То, чего не сделать не могла. Помоги мне, Тэарга, - и чуть погодя добавила, вновь судорожно сглатывая. – Я никогда тебя не забуду. - И я тебя, - в ответ прошелестела Тэарга, ощущая, как что-то ломается прямо сейчас, прямо на ее глазах, и единственное, что она могла сделать – это помочь тому свершиться. Она уже делала так, пожалуй… Поднявшись с постели на негнущихся ногах и ощущая всей собой абсолютное отсутствие мыслей, Тэаргавар вышла на середину комнаты, чувствуя взгляд Гветан спиной. Когда она обернулась, речная девушка уже стояла, по-прежнему не сдерживая слез и дрожа всем телом, и в том, как она держала голову, тоже было что-то неумолимое. Тэарга разглядывала ее, запоминая смешные чешуйки над бровями, мокрое от слез лицо, распахнутые глаза и упрямый подбородок, смотрела, не в силах отвести взгляда, а потом вновь тихо повторила, принимая все: - Куда тебя отправить, Гветан? - И куда ты намерена уйти? Голос Лорелей звучал как издевка – может быть, потому, что ее самой не было в комнате. Был лишь образ очей Неясыти во мгле, больше похожий на два отсвета от жаровен. Время от времени Ати осознавала, что боится моргнуть, потому что эта иллюзия могла исчезнуть, а потому смотрела до рези в глазах. Сейчас тоже под веками жгло, и она все же опустила ресницы. Ей было все равно, что там подумает о ней Лорелей – существо, которое даже сейчас не показалось ей, легендарная Птица, которая не снизошла до простой неудачницы, очередной сбившейся с пути девчонки. Все было закономерно: Богиня, которую они так чтили, поступила так же. - У меня есть брат, сейчас он в беде. Я хочу выручить его, - чуть слышно отозвалась она. Лорелей негромко хмыкнула, и это даже не укололо Ати: уже стало все равно. - Благородная цель, Ати из Нернаэнна. Где сейчас твой брат? - Я не знаю, - она и не думала, что ее голос мог стать еще тише. Впрочем, казаться совсем уж слабой ей не хотелось, а потому она добавила, вновь глядя на образ во мгле. – Но это неважно. Я найду его сама. Здесь я лишь для того, чтобы оставить Крылья – и просить вас кое о чем, Старшая Птица Лорелей. Если мне позволено просить. - Проси. Ати показалось, что Лорелей лениво пожимает плечами. Интересно, много ли видела она вот таких, как Ати? Растерянных, не представляющих, куда им податься, носивших вместо Дара Хартанэ боль… Уж наверное, не одна она приходила после второго Посвящения вот так, на рассвете, в утренней мгле просила свободы, имея на нее полное право и без такого унижения. Но много ли было тех, кто приходил на рассвете Излома? Тех, кого, наверное, можно было считать трусливыми предателями? Вот только предатель бежал бы от смерти, а не искал новой. А вот она, кажется, искала. Даже предатель из нее получился никудышный. - Не знаю, что вам говорили о моем Даре. О том, как именно я проходила Посвящение… - начала она. Лорелей все так же лениво перебила ее: - Я наблюдала за церемонией, Горлица. И прекрасно знаю, как ты проходила Посвящение. - Тогда вы знаете, что то, чем я владею – это не Дар Хартанэ, - она нашла в себе смелость и настойчивость, отыскала где-то на донышке души их остатки – и вложила все, что было, в слова. – Не в том смысле, что у всех. Вы не можете не видеть того, просто не можете. Я не Птица. Я действительно… нечто другое. И от меня не будет толку, сколько бы меня ни учили. Меня невозможно учить так, как других Птиц – со мной все идет наперекосяк. Я не нужна Хартанэ, Она не может прийти ко мне, и я осознаю это. Поэтому я хочу уйти из Гильдии, Старшая Птица Лорелей, и мое решение – искреннее и полное, я не сомневаюсь в нем и не усомнюсь в грядущем. Я шла на Посвящение для того, чтобы после уйти. И хотела просить вас: пожалуйста, если вы можете… если это в ваших силах… - сказать это оказалось труднее, чем Ати думала – но стоило начать, и слова легли в тишину комнаты почти так же мягко и плавно, как ложились в руки рукояти ее Крыльев. Теперь уже – не ее Крыльев, раз уж она была здесь сейчас. – Заберите мой Дар. Заберите то, чем я владею, вместе с Крыльями – навсегда. Я не хочу этого. И никогда не захочу. Возьмите все. Сделайте меня свободной. Рыжие глаза с черными провалами зрачков смотрели как-то требовательно и тяжело, слишком пронзительно – но она выдерживала, пока этот взгляд срезал с нее кожу слой за слоем, чтобы, кажется, заглянуть в самое сердце через тьму плоти и всего того, что носило имя Ати. Все это происходило в тишине, и там, где после Посвящения должно было родиться и укрепиться зернышко ее Дара, зияла пустая дыра. Ати надеялась, что Лорелей сумеет увидеть ее – и ощутит вместо жара холод всех ветров, который она носила за ребрами. Холод, из которого иногда вырастали видения, а иногда – реальности, рассыпающиеся перед ней цветными картами, и в каждой из них бытие состояло из совокупности мелочей. Стоило изменить одну – менялось все. Смотри в меня, просила Ати Лорелей, не отрывая взгляда от ее глаз. Смотри в меня, потому что ты должна увидеть – там нет ничего, что я могла бы делить с вами пополам. - Освободить себя можешь только ты сама, Ати из Нернаэнна. Ты просишь меня совершить невозможное. Я – не ты. Суть твоей просьбы остается мне непонятна. Ты хочешь, чтобы я лишила тебя способности видеть образы и просчитывать будущее? - Да. - Я не сделаю этого. Если ты отказываешься от Крыльев – я принимаю это и отпускаю тебя. Дар ты будешь носить до конца своих дней, но как только ты скажешь, что отрекаешься от данного тебе имени, с Келерией тебя больше ничего не будет связывать. Ты отрекаешься от данного тебе имени и данных тебе Крыльев, Ати из Нернаэнна? - …и ты отречешься от Темной, проклятая королева, когда придут идущие в Свете сыновья и дочери нового мира!.. – вопил человек в изорванных белых одеждах. Ветер полоскал эти лохмотья и швырял на искаженное яростью лицо пряди спутанных волос, но блеск его ненавидящих глаз Атеа видела ясно. – Они растерзают тебя, вероломная тварь, как ты растерзала нашу землю и обитель Светлого! И тогда ты отречешься, будешь просить пощады, молить о милости – но будет поздно!.. Лишь одна тебе дорога: в нижние миры, где воздух черен, как твое прогнившее сердце, в подгорную тьму!.. Что ж, подгорная тьма – не так уж и плохо. Ты бы согласилась со мной, королева Шедавар. Атеа молча наблюдала, как скоморохи выводят на пустырь храмовников – одного за другим выволакивали из строя, вязали к столбам, под которыми неопрятными кучами был сложен сухой пал. Скоморохи держали их в незримых путах, отрезав бывших служителей Храма от возможности использовать силу, и иными путами – вполне себе материальными – привязывали их к ряду вгрызающихся в небо столбов. За ее спиной стоял Дайрен-Лис, и рыжие его волосы казались огненными в отблесках факела, который он держал. Чуть поодаль держались Золотые Стрелы Тиннереда, другие скоморохи – немая Таш, Трисс, Летарин… Она знала их всех в лицо. И храмовников, которых сегодня вывели из застенков, тоже знала. Каждого – в лицо. И они прекрасно знали ее. Они осыпали ее проклятиями так щедро, как цветущие яблони усыпали лепестками землю после грозы по весне; они обещали ей такие муки, на которые даже у их слепого и голодного бога не хватило бы жестокости и изощренности; некоторые из них пытались вырваться и убить ее; некоторые обещали сдать своих приятелей и клялись в верности… И каждого из них она поклялась сжечь – потому что дикие боялись огня и железа, и иного пути у нее не было. Следующий человек, которого вывели, сопротивлялся. Светлые волосы, обычно аккуратно зачесанные назад, теперь растрепались, а вместо элегантной и дорогой одежды на нем была тюремная роба. Он обернулся к ней, и Атеа встретилась взглядом с черными, как тот самый подгорный мрак, глазами. Тамервин оскалился и закричал, срывая горло: - Ты за все ответишь, сука!.. Клянусь, за все… Это – только начало, и скоро ты захлебнешься собственной кровью!.. Он кричал еще что-то, но Атеа смотрела сквозь него и не слушала. Это все уже тоже не раз он швырял ей в лицо. Черное утро вокруг нее цвело бутонами факелов, лепестками Огнецвета, и золото в темноте плясало крыльями танцующих бабочек. Онгерд, один из ее гвардейцев, охраняющих строй узников, подошел к ней, поклонился. Лицо его оставалось непроницаемым – будто они сейчас не казнили врагов государства, а решали, кто именно из Стрел будет сегодня дежурить у покоев королевы. - Моя королева, остались дворяне и мародеры, расхищавшие опустевшие дома в квартале знати. Еще – пойманные вольными отрядами разбойники, чья вина была доказана… - Мой приказ касается всех. Исключений нет. - Да, моя королева. К столбам вязали других людей. Атеа смотрела на них – или сквозь них – и пыталась понять, что чувствует сейчас. Что будет чувствовать потом, гадать было бессмысленно, а сейчас была глухая и плотная тишина, ровность воды в безветренный день и спокойствие, которое едва ли принадлежало ей. А вот кому – был уже вопрос. Наверное, это снова был кто-то другой – тот самый, кто умел править, кто принимал лучшие решения, плел интриги и без колебаний мог ответить на вопрос о том, что такое правосудие. Тот, кто замещал в ней Птицу Атеа всякий раз, когда на ее голову ложилась корона. Тот, кто носил ее лицо – но ею не был. Когда все узники заняли свое место в длинном ряду, у каждого будущего кострища стояли скоморохи, верные ей люди. Не они исполнят приказ: их задача заключалась в том, чтобы блокировать любую попытку храмовников освободиться – и они справлялись. А значит, справится и она. Дайрен вышел вперед, становясь плечом к ее плечу, протянул ей факел, и она приняла его, даже не глядя. Дальше был шаг, еще один, переплетение перепутавшихся меж собой ветвей, чуть поблескивавших от масла. И лица, лица, десятки лиц, искаженных злобой и яростью, десятки ртов, проклинавших ее и обещавших ей боль длинною в вечность, глаза с узкими зрачками, полные ужаса и отчаяния. Она шла, и от ее руки расцветал огонь, вспыхивала рыжая, золотая, багровая осень, распускались звезды на земле, чей яростный свет устремлялся в небо под дерущие глотку крики. Если и были на небе иные миры, свет которых лился вниз и казался им, здешним, звездами, то сейчас их жители могли бы увидеть оттуда рождение нового созвездия – огненного змея, ползущего по темным небесным долинам. Все это происходило за стенами ее города – но к рассвету зловонный дым растечется по Расфалю, и о ней снова будут говорить. И что именно будут говорить, совершенно не имело значения. Потому что этот выбор был неизбежен, как неизбежно было солнце, как неизбежна была смерть – и Атеа знала об этой неизбежности слишком хорошо. Очень скоро от запаха заслезились глаза, а проклятия утонули в воплях боли. Атеа не смотрела ни на кого из тех, кто был на ее стороне – смотрела лишь на тех, кого она своей рукой убивала прямо сейчас. И прощения не просила ни у кого из них, потому что любой выбор имел свою цену – и они тоже свой сделали. Как и она. А раз уж выбор сделан – смотри ему в лицо и не вздумай отвернуться. Не вздумай отворачиваться, Атеа из Эглеира. Никогда. - Я не понимаю, что вы хотите сказать мне, Старшая Птица Лорелей, - Ати слышала вопрос – но не могла ответить на него, хоть и не сомневалась в принятом решении. – А как же… Как же мой Дар? Я не справлюсь с ним сама, я и не хочу справляться. Вы – сильнейшая Птица, вы – проводник воли Хартанэ на земле. Я прошу вас о помощи, потому что единственная возможность для меня жить спокойно – забыть о Даре и Гильдии. Неужели вы не можете забрать это? - Я могу забрать только твои Крылья и твое имя, девочка. Все остальное останется с тобой ровно столько, сколько ты захочешь носить это, - бесстрастно ответила Лорелей. Мрак за ее зрачками, казалось, стал бледнее и мягче, но черные колодцы, опаленные со всех сторон рыжим заревом, втягивали в себя саму ночь. Ати ощутила, как посреди тупого безразличия, разлитого в груди, просыпается вдруг отчаяние – слабое совсем, робкое… - Но я не хочу ничего носить, Старшая. Ничего не хочу… - Не особенно верится, если судить по тому, что ты сказала прежде. Птица сама держится за свой Дар. Именно он связывает ее с Хартанэ – но дорогу со своей стороны должна открыть Танцующая. Богиня не сумеет того сделать, если ты не будешь открыта Ей. Ты не впускаешь Ее, но требуешь при этом Ее присутствия. И что тогда могу решить я? Что может решить Она? - Но мой Дар!.. – попыталась возразить ей Ати, и Лорелей вновь перебила ее – резко и не желая слушать ни единого возражения: - Ты вцепилась в мысль, что твой Дар – предельно раскрытый Дар Хартанэ, и не желаешь видеть, что на самом деле все зависит лишь от тебя. Ты способна сосредотачивать внимание на разных его областях, он значительно шире, чем у большинства ныне живущих Птиц, он заключает в себе способность, не связанную с Танцем – и в нем хватает места и для Богини. Однако ты в упор отказываешься принимать это на веру и только кричишь о том, что Хартанэ не приходит к тебе. Как я могу забрать то, что является частью твоей природы? В этой части хватит пространства и для Шестикрылой – если ты позволишь Ей прийти. - Я позволяла. Я просила. Я делала все, чтобы Она пришла ко мне, - руки начали трястись, но Ати усилием воли заставила себя сидеть ровно и не дрожать осиновым листом на ветру. – Моих просьб и моей веры не хватило для того, чтобы Она пришла ко мне, когда ее помощь была так нужна. Мне помогла… часть моей природы, если говорить вашими словами, - она криво усмехнулась. – В чем моя ошибка, Старшая Птица Лорелей? Как нужно звать, чтобы тебя услышали? - А как ты звала, когда тебя услышали? – взгляд напротив вдруг стал пытливым, еще более острым. – Хартанэ приходила к тебе однажды, девочка. Я знаю и это. - Тогда… тогда я не звала, - прошептала Ати, вновь опуская взгляд на узор на ножнах. - Забавно, правда? И, должно быть, очень обидно, раз уж ты так усердно молишься и просишь Ее о присутствии, а Она приходит незваная – тогда, когда ты не думаешь о белом и черном, справедливости и несправедливости, а позволяешь себе просто быть и не думать о том, сколько страданий ты выносишь. Понимаешь теперь, почему в твоих словах я вижу жалобу, Ати из Нернаэнна, притом необоснованную? Ати оторопела, часто заморгав – и не зная, что ей ответить. Похожие вещи говорила ей Бовин, как раз в тот самый злополучный день, с которого все и началось. Тогда они звучали иначе, но смысл был тот же самый. И она по-прежнему не могла отыскать слова, чтобы хоть как-то защититься от той жестокости, с которой Лорелей демонстрировала ей свой взгляд. - Я не жалуюсь, Старшая Птица Лорелей, - наконец она сумела протолкнуть слова через пережатую невидимой рукой гортань. – Я действительно не жалуюсь… Я просто не понимаю, почему вместо Дара Хартанэ появилось то, другое, почему именно со мной это случилось… Я не знаю, что с этим делать. - Если у тебя есть оружие, придется научиться работать с ним. Иначе рано или поздно неумелое обращение приведет к беде. И не кого-то, а тебя саму. Как видишь, выход у тебя один. Я бессильна, - безмятежно сообщила ей Лорелей. Немного помолчав, Ати осмелилась спросить: - Вы так говорите, потому что действительно не можете ничего сделать – или не хотите? - Я говорю так, потому что вижу каждый Узор для каждой из вас, Ати из Нернаэнна. И знаю, что то, что ты считаешь помехой связи с Хартанэ, на самом деле всего лишь дополнительная возможность. С которой тебе придется жить, хочешь ты того или нет. И учиться управлять ею тоже придется, потому что без контроля любой дар превращается в проклятие. И пока что я вижу, что ты боишься брать на себя ответственность за себя и свой Дар – и желаешь переложить заботу об этом на кого-нибудь другого. Не выйдет. Я владею лишь одной стороной этой связи – той, что касается Хартанэ. Вторая сторона принадлежит вам, в данном случае – тебе. Ты не избавишься от нее. Но вот использовать – сможешь… - Зар-р-раза, - прорычал сквозь зубы Риланд, резко откидывая голову назад – и тут же врезался затылком в высокую спинку купеческой кровати, на которую его и уложили сейчас. Данай, сосредоточенно водившая ладонью над его раной, сердито цыкнула: - А ну-ка тихо! Прекрати дергаться, ты мне мешаешь. - Мне больно! – огрызнулся Риланд, с неприязнью глядя на ведьму – а та в ответ лишь презрительно усмехнулась: - Потерпишь как-нибудь. Или, если хочешь, позову Дирка с его иглами – пусть он тебя наживо штопает. Согласен? Риланд не ответил – лишь сильнее стиснул зубы, из-за чего желваки под побледневшей кожей заходили. Данай, удовлетворенно кивнув, продолжила свое занятие – а Гунлар, наблюдавший за исцелением, отхлебнул из початой бутылки вина. Рана скоро заживет: Данай хорошо лечила, как надо. Да, приятного все равно было мало – но и терпеть приходилось не так уж и долго. Дирк явно бы шил дольше и куда больнее. Риланд дышал прерывисто и часто, но больше и звука не издал, не дернулся. Гунлар глядел на него, ощущая гордость: хороший парень, головастый и преданный, надежный. Сейчас схлопотал лишь потому, что подставился под удар, предназначенный Гунлару. С обидчиком и его дружками, конечно, Черная Стая быстро разобралась – такие все еще находились в Эрентисе. Гунлар их не винил: понятное дело, они верили, что сражаются за правое дело – за Собор и свою землю. А потому убивал беззлобно, не разыскивая по городу тех, кто придерживался того же мнения, и не устраивая облав с показательными казнями. Сами выползут, когда надо будет. И либо сбегут, либо попадутся в лапы его верным Псам. Банда напавших больше не была проблемой, а что Риланда потрепали – ну так что же? Не первый раз и не последний. Да и Гунлар полагал, что шрамы красили наемника. Когда Данай убрала ладонь, Риланд почти сполз на подушки, обессилевший и еще более бледный, однако Гунлар знал: его жизни ничто не угрожало. Стоило просто отдохнуть хорошенько парню, и будет как новый. Подойдя ближе к кровати, Гунлар протянул ему бутылку, приободрив: - Ты молодец, сынок. Славная сегодня вышла охота! Я тебе обязан. - Пустяки, - Риланд слабо улыбнулся, но бутылку не взял. Оно и не мудрено: нож в брюхо не особенно способствовал появлению аппетита или хорошего настроения. Около получаса назад Данай взялась за него и своей ворожбой заштопала ему все внутри, края раны стянула. Возилась она долго – зато спасала там, где обычный лекарь мог не справится. Нынче был как раз такой случай, а раз все благополучно закончилось, Риланду нужен был покой. – Пока я не встану, пусть с тобой ходит Маркус. От остальных толку никакого… - Моя охрана сейчас – не твоя забота. Восстанавливайся, друг, и не забивай себе голову тем, чем не надо. Доброго тебе отдыха, - сжав на прощание его плечо, Гунлар поставил на прикроватный столик бутылку, а сам направился к выходу из комнаты. Данай пока еще была здесь – ей нужно было осмотреть Ткача и Поллу, которых зацепили в той же потасовке. К ним он тоже подошел переброситься парой слов да подбодрить, а когда ведьма принялась за исцеление, вышел вон. С этими двоими точно все будет в порядке, а Риланд уснет в течение нескольких минут: Гунлар прекрасно знал, как утомляло лечение ведунов. Еще даже светать не начало – а день уже начался так ярко. Гунлар усмехнулся, качая головой: да уж, они ожидали чего-то такого, когда решили взять Эрентис, в который продолжали прибывать наемники со всего Креасса и вольные господа Эллоина. Прорывались они чуть ли не с боем, ведь Эрентис теперь был в немилости у Собора, как и наемники, стремившиеся туда попасть. Внимание им уделяли довольно пристальное, и Гунлар полагал, что по вине Служителей Светлого он уже сейчас лишился довольно неплохой части своей будущей Стаи – оскорблять наемников словом «армия» ему не хотелось. И вроде бы люди прибывали в город, пробирались окольными путями и хитростью, но их было значительно меньше, чем ему бы хотелось. Однако все эти трудности можно было решить – как дурная игра становилась хорошей, если в запасе у игрока имелась неплохая карта. Его картой нежданно-негаданно стал Риланд, и Гунлару не хотелось эту карту упускать. Смерть парня точно не была бы ему на руку, так что, пожалуй, нужно будет отсылать его в Расфаль как можно скорее – сразу после того, как оправится. Потому что именно Риланд приведет ему людей, которых ему не хватало – и Риланд поможет ему подмять под себя Эллоин. Точнее, не Риланд – а, конечно же, королева Тиннереда. До Гунлара доходили слушки о том, что сейчас творилось на востоке, а потому он прекрасно понимал, на каких условиях они сумеют выгодно договориться. Посланница королевы напела ему неплохую историю – и он в ответ ей тоже напел, зная, что новая владычица трона скоро обо всем узнает. Он назвал их союз взаимовыгодным сотрудничеством и нисколько не ошибся: по слухам, жители северных земель Тиннереда не особенно радовались тому, что их держатель сидел в застенках Расфаля – и организовывали ополчение. Бунт назревал, и молодой королеве он был совершенно ни к чему – а вот свой человек, знающий север и способный его взять под свой контроль, был необходим как воздух. Гунлар мог предоставить как раз такого парня – собственно, его она и искала, вот удача. Но ведь и у него всяк человек был на счету, тем более такой верный. Так что Риланда он намеревался отдать лишь при условии, что королева поведет свое войско через Эллоин, помогая ему освобождать города от соборничьих тенет. Это было бы выгодно для них: Гунлар помогает ей подавить бунт, предоставив наследника законного держателя, а она помогает ему заполучить трон императора. Все по-честному. Да и земли они вполне могли бы поделить. Конечно, всегда оставалась вероятность, что карта не сыграет. Королева могла отказаться от его щедрого предложения – но Гунлар очень надеялся, что слухи были правдой, и что в Тиннереде и впрямь не все были довольны нынешней властью. Потому что в этом случае выбора у нее не было – и в этом случае обмен состоится. Один очень хороший человек в обмен на войско. Вполне справедливо, думал Гунлар, шагая по длинному коридору дома какого-то щедрого купца, оставившего все свое добро в Эрентисе на нужды Стаи. Рыжие фонари, окружавшие дом снаружи, плескали свет в прямоугольники окон, и полумрак коридора расчерчивали тусклые полоски, ложившиеся под ноги Гунлара тонкими золотыми коврами. Вполне возможно, что во дворце императора в Небесном Городе лежали именно такие. - Не представляю, как это можно использовать, - Ати дернула плечом, вновь против воли кривясь. – Ни одну из нас не учили тому – и едва ли научат меня сейчас. Я буду обузой для Гильдии и для себя самой. - Каждый птенец, которого Крылатые приводят сюда, становится обузой, если так посмотреть. На каждого нужно время, ресурсы, в каждого мы вкладываем силы, распыляясь все больше. Как видишь, вся Гильдия – самое настоящее сборище обуз, стоит только задуматься о том. Поэтому на твоем месте я бы не стала корить себя слишком сильно. Келерия привыкла к трудностям. Ей по-прежнему казалось, что Лорелей издевалась над ней: наверное, Старшей Птице действительно не было никакого смысла утешать очередного птенца – нет, теперь уже Птицу… Впрочем, имело ли значение то, кем именно ее считали, если дорога вела ее в совершенно другую сторону? Однако вопросы оставались, и Ати должна была узнать ответы на них – хотя бы для того, чтобы здесь все для нее завершилось. Между тем Лорелей продолжила, и Ати прислушалась к ней, не задумываясь о том, верит ли Неясыти или нет. - Конечно, тебя никто не научит. Но ты можешь учиться сама под надзором тех, кто готов помочь в случае неудачи и подсказать иной путь. Если ты мнишь себя единственной в своем роде – что ж, придется тебя разочаровать: в Гильдию приходили самые разные девочки с самыми разными способностями. Были и те, кто взаимодействовал с Богиней иначе. Эта инаковость не особенно мешает им быть теми, кто они есть – не мешала и нам учить их, передавая свои знания и учитывая особенности их Дара. Так что твои оправдания по-прежнему кажутся мне смехотворными, и я, признаться, разочарована. Ты казалась мне крепче. Ати хотела сказать ей, что она не крепче – а слабее, гораздо слабее, чем все они думали. И что она устала жить в узах чужих ожиданий, соответствовать долгу, которого не желала, ждать милости далекого существа, которое ничем не могло ей помочь, потому что Ати была слишком мала, чтоб заметить ее… Но вместо этого она только спросила: - Что это за Птицы? Каким был их Дар? - Существуют тысячи вариантов – точно так же, как тысячи лиц есть у человека. Мы все разные. Птицы Хартанэ разнятся меж собой точно так же, и Дар внутри вас проявляет себя каждый раз иначе. Я – скажем, часть вашей связи с Богиней, посредник, через которого Она нисходит в мир. Пока что этого объяснения будет довольно. Как посредник, я ощущаю особенности вашего контакта в каждом конкретном случае. И ощущаю, когда контакт идет не через меня – так случается, пускай и редко, очень редко. Одна из Птиц Гильдии, ныне живущая, прекрасно обходится без моей помощи. Мое посредничество ей не нужно: она сама создает свой Узор. Образ Богини присутствует с ней в эти моменты, но я не имею к их связи никакого отношения – она справляется сама. Так было с самого начала ее обучения. Она училась очень упорно, Ати из Нернаэнна, и не позволяла себе ни жалости к себе самой, ни бессмысленных рассуждений о том, заслуживает ли она внимания Богини и что нужно сделать для того, чтобы все же – заслужить. У нее был труд и путь. И тысячи невозможностей, которые она преодолевала – и еще будет преодолевать. Ее Дар принадлежит лишь ей, и при всем желании я едва ли сумела бы контролировать ее и приказывать, куда идти. Что касается тебя – давай говорить начистоту: твой Дар действительно необычен. И к нему я тоже не имею никакого отношения. Когда ты открываешься миру, твое взаимодействие с Хартанэ становится возможным – однако этот контакт тоже прямой, для него не нужен посредник в виде меня. Ты самостоятельно общалась с Хартанэ в тот день, когда Она явилась к тебе. А этим может похвастаться слишком мало Птиц. Для большинства из них я была, есть и буду связующим элементом связи с Богиней; в твоем случае необходимости во мне нет. Понимаешь теперь, почему я не могу забрать твой Дар? Он твой целиком и полностью. Я не касаюсь его – и коснуться не могу. И справиться с ним сумеешь только ты. Как и всегда, выбор на самом деле довольно прост: или ты выбираешь жизнь и борешься, или выбираешь смерть – и позволяешь ветрам перемен смести тебя с лица земли. А уж как именно это свершится – другой вопрос. Отрекись от Крыльев, Ати из Нернаэнна, если хочешь выбрать смерть. Ее принесет тебе твой Дар, который ты не захотела подчинить себе, дикий, с которым ты не хотела сражаться, твой брат, которого ты желала спасти. Несмотря на то, что тебе не нужна помощь, чтоб ощутить присутствие Богини, ты решила, что осталась без Ее внимания. Это – твое право. Я предупреждаю лишь о том, что как только ты решишь уйти, для тебя все будет кончено. - Такое чувство, что вы угрожаете мне, - невесело усмехнулась Ати, выслушав ее. Рыжие глаза вновь стали темнее, словно Лорелей глядела на нее из-под век. - Нет. Всего лишь говорю правду. А там уж – решай сама. Над скалистыми пустошами Дир-Киридана тянулось утро – покуда еще черное, бархатное и тихое. Ветер выл в ущельях, глодал бока утесов, грудью бросаясь на них, словно желал разбиться о камни утомленной птицей, рассыпаться на сотни перьев и тихо уснуть на бурых гребнях предгорных просторов. Мара спала, свернувшись подле нее в клубочек и положив ей голову на колени, и Даэн бездумно гладила ее по волосам, следя за тем, чтобы их крохотный костерок не погас. Они укрылись в ущелье, устроив ночлег у крутого склона, со стороны пустырей заслоненного каскадом скал и нависавшего небольшим козырьком над местом привала; их не было видно с воздуха, не было видно и со стороны долин, куда они держали путь – однако Коршун оставалась бдительной и чутко прислушивалась к собственным ощущениям: зрение и слух еще могли обмануть ее, а вот Дар – никогда. За долиной начинались высохшие солончаки и перевал Гейдин, еще дальше стоял бастион горринаров Моркир. Именно оттуда пришли крылатые дикие – и Мара опасалась, что явились они из тел убитых духами горринаров. Пока что все, что они видели на своем пути, являлось тому подтверждением – и Даэн уже не считала, сколько раз с момента, как они покинули Вечную Рощу, им приходилось сражаться. Они видели странные опустевшие деревеньки, выбитые прямо в скалах, шли по следам, охотились на рыскавших в долинах диких – и все сильнее уверялись в том, что горринаров на Бар-эс-Тилладе больше не осталось. Через Моркир Мара хотела пройти к другим городам, чтобы убедиться во всем точно; впереди их ожидало плато Ашадар, за ним – цепь фортов, устроенных на утесах… Впереди их ожидало учение, долгое и неизбежное, и Даэн, ласково проводя ладонью по шелковистым прядям волос Мары, думала о том, что этот путь стал для них великой милостью. Потому что обе они учились – преодолевая по шагу за раз, собирая по крупице знания о себе и собственных барьерах. И с каждым шагом Даэн все сильнее уверялась в том, что границ на самом деле не существовало: они расталкивали их в стороны от себя, отодвигая незримые стены все дальше, а подходя к ним снова – толкали еще, ломали еще, просачивались сквозь них. Они находили путь, и Мара уже умела легко, почти играюще, черпать силу из самого сердца своего Бессмертного – и знала, сколько нужно зачерпнуть, чтобы не навредить себе, чуяла беду задолго до того, как та преграждала им путь, научилась гнать от себя голоса, пророчившие ей неудачу, и защищаться от них. Прошло совсем немного времени, прошло так мало времени – и за это время они проделали такой огромный путь… Даэн не замечала того, когда не задумывалась о том, какие перемены произошли в них. Но стоило обернуться назад – и истина разворачивалась перед ней во всей красе, и она могла лишь улыбаться тихо и благодарить мир за то, сколько же мудрости было в этой ни на миг не прекращающейся науке. Что до нее – и она училась: погружаться глубже, глядеть прямее, разжигать собственное сердце-солнце до раскаленного, чтобы его жар вытапливал сомнения и страхи. О, все кошмары бездны по-прежнему были с ними, стоило лишь глаза закрыть, но они больше не истязали Даэн, как все бессчетные дни до этого. Что-то иное укоренялось в ней и росло, и она почти видела, как расползается тонкая сеточка этих золотых корней прямо за ее ребрами, заплетает пустоту в ней, становится крепче. Вместе с этим чем-то безымянным крепче становилась и она, и это изменение тоже казалось медленным и незаметным – а на деле было стремительным. Таким же был восход: мгла длилась и длилась, меняясь лишь в своих оттенках, но сердце откуда-то знало, что самый страшный час остался позади. И рыжая монетка солнца, выкатывающаяся из-за холмов, непреодолимо быстро поднималась на небо, в тысячный раз проходя свой путь – потому что не могла не пройти. Точно так же и они с Марой не могли не пройти, и Даэн понимала, как никогда ясно понимала, что сейчас – счастлива по-настоящему. И все трудности, все самые черные ночи стоили того, чтобы ощущать раскаленный жар солнца нового мира в своей груди – и Ее волосы под ладонью. И если бы кто-то спросил ее, выбрала бы она однажды другую жизнь для них двоих, другой путь и другую судьбу – ответ остался бы прежним. Никогда. - Эта правда выгодна вам, верно? - Мы ведь с тобой только договорились до того, что каждый новый птенец и каждая новая Птица конкретно для меня – обуза, - сейчас, судя по всему, Лорелей усмехалась. – Чем вас больше, тем мне сложнее, с какой стороны ни посмотри. Так что с выводами о выгоде ты поторопилась. Эта правда могла бы быть выгодна тебе, однако тебе слишком нравится жалеть себя. А коли так – пора закругляться. Нынешний день будет сложным, и тратить время на переливание воды из пустого в порожнее я не хочу. Так что же, Ати из Нернаэнна? Ты отрекаешься от данного тебе имени и от данных тебе Крыльев? - Значит, вы не можете избавить меня от Дара? – немного погодя спросила Ати, уже второй раз игнорируя прямой вопрос Лорелей. Наверное, Неясыть могла бы расценить это как оскорбление, но это тоже не имело значения. - Не могу. - И если я оставлю Крылья, мне придется жить с этим до самой смерти? - Которая произойдет очень скоро, раз ты сама зовешь, - подбодрила ее Лорелей. – Выбрать между жизнью и смертью очень легко: смерть начинается, когда ты останавливаешься. Выбери – и ответь мне. О бессмысленности того или иного шага, будь добра, рассуждай сама. Если остаешься – нам обеим пора делать то, что должно. Если уходишь – то, что должно, буду делать я. Сейчас ты тянешь время и колеблешься, и вот это точно мне не на руку. Я требую твоего слова, Ати из Нернаэнна. Да, с ней всегда бывало именно так: она не могла решить сама, никогда не могла. Мир просто волок ее вперед, как крохотную лодочку волок бурлящий речной поток, и не было ни возможности, ни сил остановиться. Каждый раз мир вынуждал ее принимать – не спрашивая, желала ли она того. Ати ощущала себя нелепой, беспомощной и глупой: она вышла на Посвящение, чтобы или умереть на Арене, или забыть обо всем и уйти свободной из замка, который так и не стал ее домом, от долга, который так и не стал ее долгом, от людей, которых она не понимала. Но она не получила ни смерти, ни свободы, и теперь шаг, который она сделала, казался ей несусветной глупостью. Она совершила очередную ошибку, и расплачиваться придется лишь ей. Ати через силу улыбнулась, глядя в рыжие глаза Лорелей: уж наверное, за свою жизнь она успела насмотреться на вот таких глупых девочек – и как, должно быть, закалилось и очерствело ее сердце после этого. Да, Неясыть должна была думать обо всей Гильдии и вести вперед Птиц, что безропотно слушались ее и знали, на что идут. И у нее действительно не было времени разбираться с тем, что творилось в душе очередной неудачницы, у которой жизнь была шиворот навыворот. Наверное, она действительно слишком много жалела себя, пока остальные боролись, достигали маленьких целей, из которых вырастало нечто большее… Ати же только запутывалась сильнее, вязла в липкой паутине, пыталась обмануть себя – или уклониться от того, с чем ей совершенно не хотелось сталкиваться. Но не получалось так. Существовали силы, имевшие власть над человеческой душой, и в руках этих сил она была еще одной марионеткой. И в руках Лорелей – тоже. В чьих угодно – только не в своих. Ей очень хотелось найти в себе достаточно жестокости, смелости и отчаяния, чтобы выбрать правильную дорогу. Нужна была искренность, а за этой искренностью стояло всецелое признание себя самой и всех своих острых углов, недошитых стежков, несбывшихся надежд и мечтаний. У Ати даже того признания не было, ведь о себе она по-прежнему не знала ничего. И даже имя, подаренное ей Богиней, никак не помогло обрести покой. У нее больше не было амбиций, не было стремления добиться ответов на вопрос, почему именно с ней все происходило вот так. Ати равнодушно смотрела сквозь рыжие совиные глаза во тьму утра, в котором солнце пряталось за краем мира, и тупое безразличие разливалось в ней, занимая все больше места, просачиваясь в самые потаенные уголки души и сознания, занимая там все пространство и вытесняя то светлое и искристое, что еще изредка мерцало в ней, слабыми вспышками озаряя ее существование. Элан был сильнее ее. Ати знала это очень хорошо – пускай их схожесть и проявлялась в сотнях мелочей; брат обладал неясной ей жаждой, о которой она представления не имела. Эта жажда заставляла его искать что-то, узнавать мир во всем его великолепии и многообразии, дерзать. Это ведь Элан пожелал отправиться в Небесный Город, когда у него обнаружились способности; он тогда был совсем мальчишкой – и это не помешало ему решиться и сделать выбор. А кроткая и тихая Ати так не умела. И именно поэтому Элан, попавший сейчас в беду, еще мог выбраться. А вот она уже не спасется, как бы ни пыталась, не сбежит, и это означало, что нужно было просто все принять. Медленно выдохнув из груди весь воздух, она плавно, даже как-то нежно огладила Крыло, лежавшее на коленях, а затем вновь взглянула на ожидавший ее слова образ Лорелей. Когда-нибудь я займу твое место, королева! Подумать только, тогда она сказала это вслух! Казалось, это произошло в другой жизни – в жизни, когда она была совсем юной, наивной девочкой, всего лишь одной из сотен дочерей клана Вар, талантов и умений которой совершенно точно не хватило для того, чтобы ее взяли в ряды объединенного войска. В той жизни у нее были тренировки, работа под приглядом резчицы Тассаивар, мечты о чем-то большем… Рейна прекрасно знала с самого детства, что ее не особенно одарили при рождении силой или ловкостью – зато упорства хватило бы на весь Лореотт; все, чего она достигла, досталось ей лишь благодаря тяжелому и упорному труду и привычке идти вперед, сцепив зубы. Да, ее результаты никогда не были выше результатов сверстниц, но Рейнэвар хорошо знала истинную цену этих результатов: каждый из них был пределом ее возможностей. То, что другие Ищущие делали почти играючи, она выторговывала у собственного тела, потом и кровью оплачивая каждое достижение. И это нравилось ей по-настоящему. Наставница Этанэвар, часто ругавшая ее за нерасторопность и медлительность, очень скоро поняла, что к чему – и не раз, посмеиваясь, говорила, что в случае Рейны отсутствие преодоления станет поводом для ее же расстройства. Рейне действительно нравилось преодолевать. Нравилось поднимать планку так высоко, как только было возможно – а потом пытаться прыгнуть выше головы, чтоб суметь ухватиться за нее. Раз за разом эти попытки оказывались провальными, но в сотый, тысячный, десятитысячный раз – получалось. И она карабкалась дальше, не меряясь ни с кем; единственным мерилом была она сама. А потому порой ей становилось невообразимо смешно, когда она вспоминала дерзкую, брошенную сгоряча фразу; уж наверное, королева Шедавар забыла о тех словах в следующий же миг после того, как они отзвучали. И саму Рейну забыла – очередную случайную интрижку, которая едва ли могла перерасти в нечто большее. Это она тоже понимала и приняла достаточно легко, хоть и обида исподволь точила о нее зубы какое-то время после той ночи. Очень скоро воспоминание об этом размылось, обида сменилась мудростью: мать всегда говорила ей, что мудрый человек относится легко к тому, что не заслуживает его переживаний. О том, что в постели Шеды хотели оказаться многие молодые эльфийки, знал весь Лореотт. Она не была первой – и последней не была, что же грустить о том? Зато обещание, данное королеве на тренировочной площадке, засело в голове, и с каждым днем беспокоило ее все сильнее, напоминая о себе и не давая ей забыть всего-то несколько слов. Когда-нибудь я займу твое место. Ведь эта цель тоже была далекой – а к далеким целям было гораздо интереснее идти, Рейна твердо в это верила. И, конечно, очень труднодостижимой. Королеву выбирало племя, и нужно было соответствовать и демонстрировать многие качества, которых у нее не было. Но все воспитывалось со временем, все выковывалось – ведь и Шеда не родилась королевой и прошла очень долгий путь, чтоб взять власть в свои руки. Рейнэвар не задумывалась о том, для чего ей понадобилась та самая власть: просто мысль засела в голове, с каждым днем становясь все тверже, все осознаннее и полнее. Ей снились сны, в которых клан Вар чествовал ее как законную правительницу, сильную и подарившую клану расцвет. Эти сны всегда были туманными, наутро от них невыносимо болела голова, но и стремление росло, и она очень скоро ощутила первые искорки азарта, когда королева объявила, что войска выступают. Ее, конечно, не взяли на юг – однако она получила назначение на главную точку восточной линии. Совместно с Ищущими кланов Эсс и Даар они укрепились на позиции, и теперь Рейна была одной из защитниц ущелья, в котором пролегла дорога к Аэль-Роадану. С помощью Знающих они выстроили оборонные сооружения, закрыв проход вратами и устроив на скалах дозорные вышки. Некоторое время ее вполне устраивало положение вещей, однако очень скоро этого стало мало, и вновь вернулась жажда – и сны, туманные сны, в которых чей-то голос шептал ей, что именно она достойна быть королевой клана Вар. Конечно, подле другой королевы – быть женой, справедливой и мудрой. Шедавар вполне могла оставить для себя игры в войну. Рейнэвар желала править в мирное время – и они вполне могли благополучно поделить власть меж собой. Так говорил голос. Однажды он попытался намекнуть ей, что Шеда слишком много о себе возомнила – но Рейнэвар испугалась этой мысли. Нынешняя королева делала для клана все, что могла, а с учетом того, сколько нападений на точку они уже отбили, она просто не могла отрицать того, что лучше Шедавар не справился бы никто. Она грамотно распределяла ресурсы и бойцов, и оборонная линия держалась. Они справлялись, и Рейне так хотелось, чтобы королева знала это, чтобы отметила, как самоотверженно они боролись ради нее и за нее!.. Как это делала Рейна… Значит, нужно было сделать что-то особенное. С этой мыслью она ходила день за днем, маялась и тревожилась все сильнее, дурно спала. Нужно было сделать что-то, что не оставит королеву равнодушной. Рейнэвар искала ответ, просила помощи у Неба, просила совета и знака – и знак пришел к ней во сне однажды в образе женщины с бурей черных волос и странными немигающими глазами. И во сне эта женщина долго говорила с ней; Рейна вспомнила, что именно ее голос слышала прежде – и теперь женщина, назвавшаяся Асхэ, подбадривала ее, утверждая, что только Рейна достойна встать рядом с Шедавар, чтобы вести свой народ вперед. Еще она говорила, что возможность доказать это очень скоро представится ей. Нужно было только немного подождать. И совсем недавно Асхэ, ставшая частой гостьей во снах Рейнэвар, вновь пришла – и была обеспокоенной. Она рассказала Рейне, что королева Аэль-Роадана желала за спиной Шеды подмять под себя клан Вар – и уже начала делать это за стенами своего города. Оставшиеся в городе эльфийки Шеды принимали клановое имя Эсс, говорила ей Асхэ, настойчиво глядя на нее сквозь марево сна. И Реанэсс не принимает отказа, безжалостно убивая тех, кто отказывался присоединяться к ней… Никто о том не знает – эти вести не доходят до Шедавар, ведь королева Аэль-Роадана пресекает любые попытки верных эльфиек клана Вар сообщить своей повелительнице об этом. Рейна, потрясенная до глубины души, лишь качала головой – но с другой стороны, сквозь удивление пробивалось и иное чувство: пожалуй, такого предательства следовало ожидать. Реанэсс была жадной и могла с радостью воспользоваться сложившейся ситуацией. Нужно помешать ей, говорила Асхэ, и Рейнэвар была полностью с ней согласна. Вскоре выход был найден – и его тоже предложила Асхэ. Рейне понадобилось время, чтобы взвесить все и принять решение, но нынешним утром она совершенно не сомневалась в том, что делала. Асхэ оказалась могущественной Знающей: она рассказала Рейне, что сумела получить контроль над дикими, путешествуя в тонких мирах. В этом Рейна ничего не смыслила, а потому сразу же насторожилась, заслышав о диких, но Асхэ успокоила ее – и в доказательство своей верности привела в ее сон одного из тех самых духов. Тот спокойно замер за ее плечом, и Рейнэвар не ощущала ни опасности, ни ужаса, который накатывал во время атак духов; он был безобразен – но глядел на нее спокойно, и вскоре она сумела преодолеть отвращение и подошла ближе, чтобы рассмотреть его. И дикий ничего с ней не сделал. Сомнений не было: Асхэ действительно совладала с этими созданиями – и теперь могла помочь Рейне и заодно всему клану Вар. Нужно было открыть врата и обезвредить ведьм клана Эсс, державших огневой рубеж. Они тоже были в курсе всего, что сейчас происходило в Аэль-Роадане, и один этот факт наполнял сердце Рейны жгучей яростью. Нужно было всего лишь открыть ворота и убрать огонь, и тогда контролируемые Асхэ дикие отправятся в Аэль-Роадан, чтобы убить предавшую их королеву. Асхэ поклялась, что невинных жителей города ее подданные не тронут: нужно было уничтожить источник беды, а дальше все наладится. Клан Вар тоже выиграет от смерти Реанэсс – Шедавар заполучит новых дочерей. А Рейнэвар, спасшая их от забвения и вовремя принявшая верное решение, заполучит сердце Шеды. Так говорила Асхэ, и Рейна, шагая к площадке, где дежурила ведьма клана Эсс, верила ей безоговорочно. - Светлого утра, Знающая, - безмятежно поприветствовала она полусонную эльфийку. – Вас же вроде двое должно быть, нет? - Вираэсс припаздывает, - буркнула женщина, окинув ее коротким взглядом. – Она в последнее время не особенно хорошо спит, измаялась вся. Не сходишь в лагерь? Может, кто-нибудь подменит ее? Мне бы помощника, чтоб надежнее было… Наверное, она хотела еще что-то сказать – но Рейна была достаточно близко, чтобы удар был точным. Эту площадку ведьмы занимали вдвоем, здесь не было посторонних, а потому она совершенно не тревожилась о том, что ее заметят. Ищущие клана Вар поймут ее и поддержат, а что до остальных… Предательство следовало корчевать в самом начале, пока его зараза еще не расползлась во все стороны, захватывая все, до чего могла дотянуться. В предрассветной мгле мигнула и погасла рыжая полоса пламени, протянувшаяся вдоль врат и окружавших их утесов, и тут же Рейна ощутила, как откуда-то издалека катится, нарастая, волна странного ужаса, совершенно непонятного – ведь она знала, что дикие приручены и неопасны… Впрочем, думать об этом было некогда: пока на точке не начался переполох, она должна была открыть врата. - С-с-спас-с-сибо тебе, с-с-сладкая девочка!.. – вдруг прошелестело за ее спиной, и Рейнэвар обернулась, вскрикнув от неожиданности. Напротив нее стояло уродливое существо, чьи лица постоянно менялись, свиваясь из паутины и рассыпаясь вновь. Существо улыбнулось ей, а в следующий миг в мире не осталось ничего, кроме боли – и темноты. - Я прошу у вас прощения, Старшая Птица Лорелей. Мое решение не было обдуманным. Я прошу дозволения оставить себе данное мне имя и данные мне Крылья. Я клянусь исполнять свой долг и следовать туда, куда направит меня Гильдия. Так выглядела слабость – смирение и принятие. Так выглядела неспособность взять собственную жизнь в свои руки. Ати презирала себя так сильно, как никогда прежде – но Лорелей вряд ли могла это знать. Глаза Неясыти еще разглядывали ее несколько мгновений, а затем скрипучий голос безо всякой эмоции произнес: - Тебе позволено оставить имя и Крылья, Ати из Нернаэнна. Ты не воспользовалась правом уйти и становишься Птицей Келерии, признаешься дочерью Хартанэ. Теперь ты в Ее руках. Ты будешь идти туда, куда тебя направит Гильдия, и делать то, что тебе велят, не сомневаясь и не спрашивая. - Да, Старшая Птица Лорелей. Неясыть еще что-то говорила, но она уже не слушала. В голове было пусто и глухо, а перед глазами мягко размывался мир. Ати смотрела, как на оборотной стороне ее радужек вырастают картинки-образы, словно насмешка и напоминание: вот она, единственная твоя способность. Ати видела странные конструкции из длинных железных балок, сложенных в громадные причудливые фигуры – и видела, как по темному металлу ползет рыжая ржавчина, прямо на глазах истачивая его, разрушая… А дальше вся конструкция начала рушиться, изламываться и оседать, и все падало в пустоту, и Ати не могла понять одного: отчего же она не слышит скрежет и грохот, с которым ломалось все это и летело сквозь туманы видений вниз. Отчего же было так тихо черным утром нового дня, в котором она вновь не сумела быть смелой до конца? Она не знала: знала лишь, что для нее у Хартанэ не было ни милости, ни силы, а просить Богиню о них она не имела права. У Шестикрылой и без того хватало своих забот. Ноги ломило – ой, ломило… Боль текла вместе с кровью по венам, и старая Хаин кряхтела и ворочалась на своей лавке, спросонья не понимая, в чем дело. А когда поняла вдруг – заворочалась еще сильнее, выпутываясь из-под тяжелых одеял. Нужно было торопиться. Дура старая, ругала себя Хаин, второпях натягивая разбитые сапоги на овечьем меху. И как это я раньше не проснулась… Обычно в такой день шаманки выходили на побережье в полночь – и тянули песни до самого утра, приветствуя новый рассвет, отгоняя шторма от берегов родных островов и призывая в рыбачьи сети щедрые уловы. Она одна осталась среди седых старух – осенью вон умерла Малика, некому теперь кроме нее петь… Надо бы уже и себе смену готовить. Одевшись, Хаин заковыляла к двери, бормоча под нос молитвы о прощении. Вот уж молодец, проворонила… Впрочем, встретила ее ночная мгла, а до восхода солнца оставалось время – и то было хорошо. Поморы пели солнцу, когда начиналась весна – и она должна была петь. И сколько бы ни бесновались ветра, пришедшие к их берегам со стороны степей, как бы долго ни лежал снег, каким бы угрюмым ни казалось море и небеса над ним, а у всякой шаманки был свой верный знак тому, что весна пришла. В первую ночь весны у Хаин всегда ломило кости. Ни в какое другое время того не случалось. И если дряхлое тело не подвело ее, над островами на рассвете разольются гимны, и мир будет благословлен. Пока она дошла до берега моря, мгла побледнела, превратившись в серое марево. Хаин выбралась на плоский валун, что возвышался над водой и врезался грудью в волну, выпрямилась, не обращая внимания на ноющую боль. Сердце трепетало в груди – и в том тоже был знак. Над ее головой, утопая в небе, перекрикивались чайки, и Хаин рассмеялась, приветствуя их. А весну нужно было приветствовать долго, начиная с гимнов Матери-зиме. И Хаин начала, зная, что прямо сейчас на всех островах ее песнь подхватывают другие женщины – белокосые и смуглые, черноглазые, мудрые женщины, призывающие солнце в свой край. И солнце шло к ним сквозь марь и холод, сквозь мглу, и поднималось – потому что не подняться не могло. Мать-зима - вне себя. В ее доме волнуются кости, перья шепчутся на гортанных своих языках. И они говорят о беде: "Слышишь, у крыльца - гости, и тебе скоро расцветать алым на их клыках. Если не встанет лёд - им некуда будет идти: За твоею стеной - океан, и всем им - туда дорога. Если не встанет лёд - они сумеют войти, Потому что вожак их уже на твоём пороге". У него коромыслом хребет и косматая голова, и глаза - две луны в глазницах пустого черепа. И сначала он выбирается из норы, собирает стаю тех, кто ни жив, ни мертв, и ведёт на край мира ее девяносто ночей туда, Где старуха-гора в колыбели качает солнце. Стая запоёт, и гора на миг отвернется - чтоб узнать, что за эхо доносится из ущелий. И пока она не глядит, зверь заходит в дом. И с туманной подушки снимает солнце клыком - и останутся только звёзды в пустой колыбели. К тому часу зима варит лёд морской В каменном котле горьких берегов, Ведь дорога стаи - на край другой, Через дом ее - в марь земных снегов. Но если не встанет лёд - они не сумеют пройти Туда, где земля полна человеческой свежей крови. И если не встанет лёд - Мать-зима из своей груди Сердцем живым голодного зверя накормит. И Мать-зима вне себя, ведь коготь царапает дверь, и за окнами - луны глаз, а море не хочет в лёд. И перья уже молчат. И в комнату входит зверь. Кладет голову на грудь - и стая поёт, поёт... И так начинается самая долгая ночь. Беснуется океан меж землей живых и долинами бесконечной земли зимы. Так было из века в век и из года в год, и страшно только в первый миг, а потом - солнце плавит путь из межреберной тесной тьмы. И так Мать-зима накормит собою двоих: отдаст свое сердце мёртвому и живому, чтобы уснуло мертвое и чтоб живое воскресло. Чтобы дать силу слабому и успокоить ярь. Напомнить спящему на дальнем краю мира, что в черную ночь поминальных скрипучих песен Начинается чудо творения. И из мглы прорастает рассвет нового дня. Колесо обернулось - и мы замираем у самой кромки горькой воды. И говорим - костям, и перьям, и солнцу, и льду - пройдите же сквозь меня, Через самое сердце. Чтоб мы сами - прошли через долгую ночь беды И родились - новыми. Иными. Дай нам смелости, Мать-зима, Глядеть в глаза-луны, кормить собою - И знать, что когда придет время - Мы возродимся. Дай силы - помнить, какая же в том красота: Расти из смерти - в жизнь, из ночи - в новое солнце. И если лёд встанет - пусть мы будем готовы. Пусть будем. Пусть.