Добрым словом и пистолетом

Порой ожидание — самая худшая вещь на свете, даже более жуткая, нежели само происшествие, потому что идет рука об руку с неизвестностью, а та, как многие знают, дьявольски пугает. Ожидание способно свести с ума, хочется схватить какую-нибудь вещь в руки, просто крутить ее, лишь бы занять себя чем-то. Все, что угодно, лишь бы отогнать тревогу, нестерпимое напряжение, скопившееся от необходимости ждать, ждать, ждать… Чтобы успокоить себя, Шестая отправилась на стерильную кухню Франкенштейна — готовить чай, занимая разум сосредоточенным выбором лучшего сорта, кропотливой работой по правильному приготовлению. Девушка видела Мэй-тян, сидящую так, словно к спине привязали железный прут, не дающий согнуться, расслабиться. Темные глаза искали что-то, смотрели в стену так, словно на ней было написано очередное откровение, однако Шестая знала точно: сейчас младшая из ведьм находится определенно не здесь, разумом пребывает далеко-далеко, по тонкой ниточке кровавой связи перетекая в организм Двенадцатой, не отвлекая, по чуть-чуть, легонечко прикасаясь к утомленному телу, справляясь о его состоянии. Конечно, это не заменит полноценную диагностику и вопрос, но так хотя бы Мэй будет легче, ведь она чувствует биение пульса, пусть даже тот кажется отражением собственного, эхом ее сердца. Неизвестность страшит. Семейка столько раз выкидывала нечто странное, выходящее за рамки, что предугадать следующие события не представлялось возможным. Кровавый волк силен, чем крепче сжимаешь пружину, тем больнее потом она распрямится — а это обязательно произойдет рано или поздно. Химеризация войдет в финальную стадию. Однако Двенадцатая столько раз удивляла, творила невозможное, что… Шестая не бралась предугадывать, что именно сейчас творит ведьма и какими будут последствия. Голова уже не болела, успокоенная силой Рейзела, однако мелькали вдалеке, как зарницы на предгрозовом горизонте, вспышки будущей мигрени. Дар не торопился выпускать ее из своих сетей, раз удалось расширить границы. Конечно, в данный момент Шаман не спала, ее сознание не было ослаблено, но… В конце концов, сколько раз она становилась свидетелем того, как мама замирала на середине движения, охваченная очередным несостоявшимся событием? Мамочка… она поможет, обязательно. Лишь бы после Двенадцатая не сошла с ума и не вынудила убить ее. Шестая, как бы ни была противна ей мысль стать палачом для сестры, предпочла бы убить ее самостоятельно, нежели возложить эту тяжкую ношу на мать. Третья не заслужила подобного, наоборот, она заслуживала только лучшего. Пусть даже это «лучшее» имело препаскуднейший характер и в данный момент исчезло, чтобы приказать подготовить частный самолет. Когда она успела смириться с неизбежным? Напряжение в гостиной зашкаливало, с каждой секундой, проведенной в ожидании, атмосфера становилась все темнее и гуще, чернильной, непроницаемой, как будто в особняк залетела грозовая туча. Поэтому, расставив чашки, Шестая отправилась на поиски Рейзела — тот воспользовался ее занятостью, отсутствием Франкенштейна и попросту сбежал. По связи лилось то, что у людей можно было бы назвать нервозностью, но ведь это Ноблесс, сильнейший… Что могло заставить нервничать его? Шестая прикусила губу. Так сильно хотелось обнять Рейзела, утихомирить его тревоги, пригладить вздыбившую шерстку совесть. Что он опять себе надумал, ее самый лучший Благородный? Он нашелся за двойными дверями своей спальни, стоящим у окна. На мгновение Шестая наяву увидела гостиную поместья в Лукидонии и Рейзела, почти не изменившегося, разве что более одинокого. На звук шагов Благородный не повернул головы, вряд ли он даже видел что-то перед собой. От его фигуры веяло не просто напряжением — грустью, печальной решимостью, ранящей добрую душу. Шестая прижалась вплотную, обняла сцепив руки на чужой груди, щекой прильнула к спине, повела носом по крыльям острых лопаток. — Что тебя тревожит? Мама и сестра справятся, им не привыкать вытаскивать с того света. И в Лукидонии все будет хорошо. Врагов всего четверо, а там Лорд, главы кланов и пламенные. Им есть что противопоставить противнику… Теплая широкая ладонь легла на ее пальцы, и стало вдруг так сосредоточенно-больно, болезненная нежность вспорола внутренности, как острый нож — подушку с перьями. Рейзел раскрылся, позволил окунуться в себя, как в океан, по-прежнему не поворачивая головы. — Много лет назад мне на хранение отдали Кровавый камень — сосредоточие негативных эмоций, произведение искусства злого гения. Любой, кто смотрел на него, терял себя в жажде власти, в погоне за силой. Этот камень делал Благородных еще более могущественными… Голос был тих, смешивался с дыханием, со стуком ускорившегося сердца, ладонь сжимала пальцы девушки до боли, цепляясь за них, как за последнюю нить реальности, не позволяющую утонуть в темном прошлом. — Мой брат… Похитил его. Он собирался создать идеальный мир лишь для нашей расы, говорил, что люди однажды станут сильнее и попросту уничтожат нас… Мне пришлось убить его. Тогда разыгралась война между Благородными… Шестая прижалась сильнее, насколько это вообще было возможно, желая сплавиться не только душой и сердцем, но телом с этим удивительным существом, которому и так отдала всю себя без остатка. Представить, что ей пришлось убить кого-то не из-за химеризации, а по причине… предательства… Одна эта мысль вызывала содрогание, внутренности сжимались, будто воспаленные, глаза горели огнем — их жгло невидимыми слезами, что никогда не узнают воли. — Мне жаль. И это было действительно так. Рейзел поднял одну из ладоней, поцеловал тонкие пальцы, чувствуя искренность слов, а затем вновь вернул в прежнее положение. Он все еще смотрел в окно, груз на плечах не стал меньше, но… Шестая чувствовала микроскопическую толику облегчения в душе партнера. Однажды, пусть не в этом тысячелетии, он оправится полностью. Она проследит за этим. — В прошлый наш визит в поместье я проверил хранилище — камня там уже не было. Возможно, во время моего сна, защита ослабла, к тому же… — он прикусил губу. — Я никогда не хранил камень так, как твой кулон и прочие артефакты и сокровища семьи, в этом отношении кулон был спрятан куда надежнее. Скорей всего, камень забрал Лагус Традио. Он знал о моем брате и всегда был хорош во взломе защитных плетений. И еще во многом, так ведь, Рейзел? Шестая чувствовала: Благородный если не знает, то подозревает о подоплеке многих интересовавших, тревоживших его вещей, но как всегда не вмешивался в ход событий, позволяя другим делать собственный выбор. Она развернула Рейзела в своих руках, приподнялась, обхватив лицо ладонями, смотря в темно-красную, как насыщенный чай из лепестков роз, глубину, где вспыхивали и гасли розоватые искры колеблющегося — стоит ли разгораться? — дара. — Даже если Лагус стал сильнее, мы справимся. Франкенштейн скоро подготовит самолет, и мы отправимся на помощь. Лукидония выстоит, дождется нас. Вы, Благородные, не умеете сдаваться. И нас, людей, своих партнеров, заражаете этим, — Шестая прильнула к любимым губам, стремясь поделиться всей уверенностью, что скопила в душе. Кружево их резонанса стало почти завершенным, почти совершенным, теперь оно гудело, напитываясь силой. Две души как одно, две сути как единое целое. Решимость одного в основе мощи другого. Бессмертие одно на двоих. Для них — простая, совсем не поэтическая, но желанная реальность. Девушка согревала губы партнера, пока те не дрогнули в намеке на слабую улыбку. Только тогда она отстранилась, не выпуская лица, заглянула в глаза. — Все будет хорошо. Рейзел прижался лбом к ее лбу, опустил густые ресницы и застыл, смешивая дыхание, успокаивая пульс. Его руки нашли свое место на тонкой талии. И весь мир вдруг сузился до единственной комнаты, перестав существовать за ее пределами. Шестая видела лишь Рейзела, слышала стук его сердца, чувствовала биение жизни и мощи под пальцами. Его благородство, боль, волнение… Все те чувства, что составляли ее Благородного… — Тсуна! Рейзел-ним! Реальность ворвалась отчаянным, каким-то паническим криком Тао, оглушила, завертела, врезала за то, что посмели забыть о ней. Ресницы вспорхнули, и в винном зеркале напротив Шестая увидела себя: бледную, растерянную, испуганную. Ей было страшно спускаться вниз, и пистолеты на бедрах еще никогда не казались настолько тяжелыми. — Пойдем? — Рейзел предложил ладонь, и девушка вцепилась в нее, как утопающий в спасательный круг, на что мужчина лишь усмехнулся: пришла его очередь защищать и успокаивать партнера. Когда они спустились вниз, то увидели, что количество присутствующих в гостиной вновь увеличилось. Вернулся Франкенштейн, немного взъерошенный, но в целом довольный, а на освобожденном диване сидели мамочка и Двенадцатая. Ведьма уже привычно присосалась к бутылке свежего, холодного молока. Выглядела она, надо сказать, гораздо лучше, чем в предыдущие дни. Как будто нет никакой химеризации, и она не колдовала вовсе. Только отливающие розовым кончики торчащих в разные стороны волос говорили об обратном. — Прости, милая, заставили тебя поволноваться, да? — Третья приветливо улыбнулась пытливому взгляду дочери. А Шестая сканировала, инспектировала, но ничего, кроме легкой усталости, свойственной длительному лечению матери, не находила. Как ей хотелось ощутить легкое прикосновение Третьей к щеке, дотронуться до своей солнечной ифрити, но сейчас не время и не место — слишком много напряжения, невысказанных вопросов. Мама улыбнулась и одними губами прошептала: «Потом». Шестая расслабилась, поверила, ведь мамы не должны врать. — Ничего страшного. Только голова слегка разболелась. — Да, так и будет в первое время. Двенадцатая махнула рукой, не отрываясь от горлышка бутылки, белая жидкость под пристальными взглядами модификантов растворялась в организме, буквально всасывалась, как вода — в горячий песок. После длительного, сложного колдовства ведьмам требовалось восстановление, и Двенадцатая предпочитала проводить его свежим молоком. Как там говорится? Желудок у котенка?.. Мэй-тян уже нашла свое место на полу возле сестры. Она гладила открытые, изящные ноги, исследовала их, ощупывала, вырисовывал некие узоры, позабыв про весь остальной мир, напевала под нос что-то сказочно-мелодичное и определенно волшебное. — Ну, что сказать? — Третья обвела присутствующих взглядом. — Пациент скорее жив, чем мертв. Конечно, нам еще предстоит восстановить ему руку… Подскочивший было Раэль без сил рухнул обратно на пуф, склонил голову, заслонившись упавшими вперед светлыми волосами, плечи с тонкими бретельками майки ходили ходуном, дрожали, словно мальчишка плакал. Его старались избегать вниманием, взглядами, чтобы не причинять неудобств, дать… излить копившееся до этого момента напряжение. Лишь Франкенштейн положил руку на плечо и сжал в безмолвном жесте поддержки, пытливый взгляд голубых глаз не отрывался от Третьей. — С этим возникнут проблемы? Может, отправить его в Лукидонию? Там есть… достойные специалисты, — причем весь вид ученого говорил о том, что какими-какими, но достойными он своих «коллег» не считает, скорее, недоучками в халате. — Боюсь, в данном случае они не помогут, — качнула головой молодая женщина. — Он насквозь пропитан чарами Двенадцатой, теперь только она способна лечить его. Признаться честно, мы все время убили на внутренние повреждения и оружие духа. — Да, кстати! — засверкал любопытным взором Франкенштейн, подался вперед жадно, как гончая, почуявшая след. — Что вы сделали с оружием? Состояние Хибари несколько улучшилось, хотя он до сих пор не пришел в себя. Физические показатели Раэля тоже пришли в норму, как будто пробуждения вовсе не было, Грандия обрела полноценность, и одновременно оружие все еще не завершено. Как… — Как Легасус Региса, — глухо откликнулся младший Кертье. — Именно! Несмотря на бледное лицо и искусанные губы, несмотря на сведенные судорогой пальцы, которые юный Благородный медленно, исподволь распрямлял по одному, каждое его движение, когда он поднялся с пуфа, было преисполнено достоинством и элегантностью. Стройный, гибкий силуэт неторопливо пересек пространство и с шорохом преклонил колено перед диваном. Потрясение, как волна прибоя, омыла гостиную, принеся свежий морской запах. Модифицированные потрясенно раскрыли рты — еще бы, это ведь задавака, гордец Раэль Кертье, огрызающийся на них сквозь зубы, чуть ли не плюющийся в сторону «человеческих игрушек»! Конечно, Третью никто бы не посмел назвать человеком, но женщина никогда не скрывала, что раньше являлась им. И вот сейчас этот высокомерный нахал Раэль Кертье преклонял колено перед бывшим человеком. В глазах Третьей разливалось золотое умиротворение, незримая ласка и любопытство — с таким видом смотрят на котенка пары месяцев отроду. Мол, что еще выкинет упрямая малютка? Стоящий в сторонке Кэриас довольно усмехнулся, скопировав мимику Франкенштейна. — Благодарю вас за спасение жизни моего старшего брата, Шаман. — Не стоит. На самом деле вся заслуга принадлежит Двенадцатой. Не окажись она в нужное время в нужном месте, твой брат погиб бы. Она своим чарами взяла на себя основную работу, пока я излечивала физические повреждения. — Благодарю, госпожа Двенадцатая, — склонил голову перед ведьмой Раэль. — Принимаю, — старшая из колдуний отставила пустую бутылку и с удовольствием потянулась, пара суставов протестующе щелкнула, когда она повела плечами. — Но все-таки… что вы сделали с оружием? У моего брата не будет из-за этого проблем? Раэль, вместо того, чтобы вернуться на пуф, устроился рядом с Мэй, которая все еще колдовала, правда уже беззвучно, едва заметно шевеля губами, проговаривая какие-то заклинания. Шестая чувствовала вибрирующую в воздухе силу, отличную от пламени и талантов Благородных, немного мистическую, потустороннюю, не связанную с материальным миром и связанную с ним напрямую. Бездна таланта, океан энергии без дна и конца, когда пределом служит только собственная выносливость. — Скорее, проблемы будут у тебя, — глаза Двенадцатой потемнели от внезапной серьезности. — Ваше оружие духа… Это своего рода контракт. Не знаю, когда и кем было создано первое из них, поэтому могу ошибаться с подробностями наследования, но когда Благородный впервые берет в свои руки предназначенное ему оружие, внутри того появляется своего рода ячейка, будущее вместилище силы, талантов. Так они накапливаются, объединяются, усиливая оружие для наследников. Полагаю, чем древнее оружие, тем больше его мощь… Хотя тут тоже могут быть нюансы в отношении личного потенциала каждого… — А у вас разве не так? — вмешался Франкенштейн. — Ваша сила очень похожа на талант Лорда Благородных. — Но они различаются, — пожала плечами старшая ведьма. Признаться честно, Шестая обожала слушать, как та рассказывает про волшебство, магию, пусть даже те далеки от традиционных фэнтезийных понятий. — И в этом состоит суть. Мы не создаем кровь из ничего, используем лишь имеющиеся под рукой ресурсы, а потому оружие у каждой ведьмы свое. Его трудно отыскать, им нелегко управлять, но оно индивидуально. — Мы отвлеклись! — вмешалась Третья. — Действительно, — Франкенштейн задумчиво потер подбородок. — Итак, в каждом оружии духа есть ячейка для его будущего главы. — Только того, кто владеет оружием в данный момент. И как только начинается это ваше… — Двенадцатая покрутила рукой, — исчезновение, ячейка активируется и затягивает в себя, она жаждет поглотить мощь и исполнить контракт до конца. Это напомнило мне кольца Вонголы с их отпечатками воли предыдущих владельцев. — Но кольца не делают своих носителей сильнее, они помогают раскрыть уже имеющийся талант… Хм, немного не так. В каждом кольце нет собственной силы, оно, скорее, проводник. — Действительно. В этом заключается разница между оружием и кольцами. Хотя, принцип весьма схож. Полагаю, «производитель» может быть один и тот же… — Двенадцатая тряхнула головой, отвлекаясь от рассуждений. — Еще одно различие — в бездушности контракта оружия. Тот не управляет своим владельцем, не призывает предыдущих глав кланов, не дает советы. Это механизм с определенным списком требований и параметров. — К примеру — откликнуться на сильную волю кровного наследника! — Регис ударил кулаком по ладони, своим замечанием заслужив благосклонную улыбку ведьмы. — Да, именно так. Когда глава начинает умирать, оружие забирает его себе. Нам с Третьей повезло: в вашем мире не сталкивались с магией Кровавых ведьм, оружие просто не умело ей сопротивляться. Вдобавок… Раджек владел лишь половиной… частью предназначенного ему, а части всегда стремятся к цельности. Если бы не это, я могла бы не справиться. — Но ты справилась! — Мэй-тян наконец закончила колдовать и положила голову на колени сестре, обнимая ее за ноги. Темные глаза полыхали нешуточным возмущением — младшая ненавидела, когда ее драгоценная онее-сама принижала себя и свои способности. Ладонь Двенадцатой скользнула по нежной щеке младшей сестры, впервые за долгое время пальцы не дрожали от приступов внутренней боли, от разрывающей сущность на части борьбы. Ласковое прикосновение, которому подалась навстречу Мэй… Но у Шестой скрутило внутренности от бессознательной тревоги: в глазах Двенадцатой появилась уязвимость, которой там не было раньше, вина… Что же ты натворила, Кровавая ведьма? — Онее-сама? — шепот Мэй надорвал душу. Младшая ведьма тоже видела, понимала, что нельзя просто излечиться от химеризации, это невозможно. Особенно — от такой, как у Двенадцатой. — Я попросила помощи у покровителя нашего рода. Его возможности в той, да и в этой, реальности весьма ограничены, однако он сумел немного изменить связь, чтобы Раджек смог прожить свою жизнь. Ведь мы ведьмы Крови, а не Душ, Мэй-тян, и я не некромант. — Но это ведь не все, онее-сама, так? Что с Волком? Почему… почему я почти не чувствую его? — Волк… — Двенадцатая откинулась на спинку дивана, Шестая ощутила, как пересыхает горло, пока слух ловил не просто слово — каждый вздох старшей сестры. — Волк несет в себе часть моей магии, в отличие от других модификаций, из-за колдовства он стал чересчур разумен. Мне удалось договориться с ним… — она перевела дыхание, вина стала еще очевиднее. — Чтобы помочь Раджеку, понадобилось все мое колдовство. Я попросила помощи у Волка, а взамен пообещала не сопротивляться, когда придет время. — Нет! — Сейчас он спит, так как потратил много сил, помогая мне, но когда очнется… я не буду сопротивляться ему, Мэй-тян. Нам придется сразиться за тело, один из нас растворится окончательно. Это клятва на крови, а присутствие покровителя нашего рода только усилило ее. Так вот, почему она выглядит лучше, почему на ногах ни следа уродовавшей их раньше силы — нет больше необходимости сражаться, не осталось внутренней боли. На короткий срок до пробуждения Волка Двенадцатая вновь едина, но ничего не может сделать, дабы спасти себя. Почти ничего. — Нет! Нет-нет-нет! Мэй-тян вскочила, зажала рот руками, чтобы сдержать крик. Шестая видела страдание младшей ведьмы, у нее самой разрывалось сердце. Видела, как Мэй-тян хочет выкрикнуть жестокие слова о том, что Раджек им никто, что он не стоит такой жертвы, но… Ведьмы, какими бы ни были их средства, не являлись по натуре своей жестокими существами. И если бы подобный выбор стоял перед Мэй — спасти ли знакомого ее сестры — она не раздумывала бы ни секунды. — Прости… — лицо исказила кривая недо-улыбка, а по щекам потекли слезы. Впервые Двенадцатая плакала открыто, не стесняясь посторонних. — Прости меня, родная. — Онее-сама… — Мэй-тян покачала головой, впиваясь пальцами в предплечья до боли. Она все еще отчаянно любила и боготворила свою сестру, в данной ситуации ее не устраивала лишь цена, которую та заплатила. Если бы могла… Если бы они все могли, то внесли бы ее вместо Двенадцатой. Но старшая из ведьм улыбнулась яснее, шире, распахнула объятия, приглашая. Мэй влетела в них со сдавленным криком, сжалась в комок, стараясь не быть, не существовать, чтобы не болело. Ведь можно представить, спрятавшись в кольце родных рук, что там, за пределами объятий, нет страшной реальности. — Прости меня, родная, надеюсь, однажды ты поймешь меня. Тело Мэй внезапно обмякло, как будто отрезали поддерживающие его нити, пушистые ресниц задрожали, пытаясь бороться с наваждением, но проиграли, опустились, скрыв удивленный, недоверчивый, умоляющий не делать этого взгляд. В тот же миг Двенадцатая смахнула слезы, вновь превращаясь в уверенную в себе ведьму крови: осознающую собственные возможности, готовую идти до конца. Шестая встретила серьезный взгляд, отметив появление красных точек на ободке радужки. Зрение вдруг сделалось острым-острым, внимательным к мелочам. — Забери ее, — Двенадцатая встала, протянула бессознательную Мэй-тян. Длинные волосы стелились по руке, стекали блестящим водопадом. — Увези ее, куда вы там собираетесь. — Двенадцатая… — Кровь Раджека сообщила мне очень многое. Держи, — ведьма сгрузила тело сестры на руки ошарашенному Раэлю. — Береги ее, защищай, это будет твоей платой, истинной благодарностью за жизнь брата. Знаешь… — тень забот оставила лицо, то просветлело, а улыбка, как солнечный лучик, скользнула ярко по губам. Двенадцатая выглядела вдохновенной, мечтательной, очарованной. — Порталы выбрасывают меня в эпицентр каких-либо событий, я случайно оказалась возле твоего брата в час его сражения. Когда он бился… Я не видела более страстного, более самоубийственно-самоотверженного человека. Потрясающая сила духа, воля, которую не сломить… Я плавала там и понимала, что не могу уйти, не могу просто отвернуться и дать погаснуть этому огню. Когда-нибудь Мэй-тян поймет меня, — вздох сорвался с приоткрытых губ, стоило ведьме бросить короткий взгляд на хмурящееся, встревоженное даже во все лицо сестры. — Срок жизни твоего брата не изменился, он точно такой, каким мог бы быть в мирное время. Время… теперь оно есть у него, пусть я сделала этот выбор за Раджека и лишила его оружия. Однажды его душа займет свою ячейку, отдаст свое пламя потомкам, но до этого клинки не будут завершенными. Ты готов к подобному исходу? — Да! — Тогда прошу, позаботься о моей сестре. Она не должна находиться рядом в момент, когда проснется Волк, а он может сделать это в любую секунду. — Почему? — Мэй-тян сдерживала его, отдавала время, жизнь, магию, и Волк запомнил ее, более того, считает своим главным врагом. Уверена, он попытается уничтожить мою сестру при первой же возможности. Слова лились потоком, Двенадцатая торопилась, боялась не успеть, не рассказать все. А Шестая… отдала бы многое, чтобы не примерять пистолет к виску сестры. — Ты правда обещала не сопротивляться? — вопрос вырвался непроизвольно, как отпущенная тетива лука. Двенадцатая усмехнулась криво на подобную поспешность. — Не то, чтобы… Я обещала отдать свое тело, безропотно позволить изменить его… — молодая женщина скрылась в распахнутом рукой мамочки портале. Оттуда донесся металлический грохот, скрежет, пахнуло жаром. Шестая слышала гудение налившихся мощью щитов, как будто с той стороны находилась трансформаторная будка. Сначала выехала больничная каталка с бессознательным пациентом, чьи разметавшиеся по подушке светлые волосы были ярче лица с заострившимися скулами. Поверх тонкого белого одеяла лежала перебинтованная культя. Раэль бросился вперед, ему не мешала Мэй-тян, которую Благородный неосознанно прижал крепче. Взгляд темно-красных глаз жадно скользил по лицу брата, по его забинтованному телу, вдыхал специфический аромат лекарств — по-видимому, в конце сил не хватило у обеих целительниц. Из шеи и руки выскользнули кроваво-красные жгуты, втянулись в порезы на запястьях ведьмы, те закрылись, оставляя лишь гладкую кожу. Так вот, как происходит объединение! — Но я не обещала отдать свой разум, — закончила Двенадцатая. — Там вообще много нюансов. Сражение будет происходить внутри, в сознании, поэтому… Управлять телом станут инстинкты. — Мы увезем Мэй, можешь не переживать, — поклонился Франкенштейн. — Спасибо. — Эм… простите… — Тао поднял руку. — А откуда у вас больничная каталка? Насколько я понял, госпожа Третья живет в самом обычном доме. Как всегда, своим глупым, неуместным и таким своевременным вопросом модификант разрядил обстановку. Уязвимость в глазах Двенадцатой дрогнула, рассыпаясь вишневыми лепестками, растворяясь без следа. — В хозяйстве завалялась! — отмахнулась Третья, вытягивая загорелые руки над головой. — Виктор, не возражаешь, если мы поспим у тебя дома? Чтобы не бегать туда-обратно? На заднем фоне прошипели озадаченно модификанты: «Виктор?!» Они же не думали, что Франкенштейна с младенчества звали Франкенштейном? Не так же родители назвали его! Директор расплылся в гордой, довольной-предовольной улыбке, как никогда напоминая объевшегося сметаны кота. — Конечно, чувствуйте себя как дома. — Тогда разбудите нас через пару часов, будем отращивать конечности. Возможно, даже лишние, — мамочка потянулась еще раз, хрустнула позвонками шеи и направилась к выходу, правда, перед этим остановилась возле Шестой. — Дорогая, будь осторожна. Если не получается, отбегай подальше и стреляй во все, что движется. Благородных в мире много, а ты у мамы одна. — Хорошо. — Мамина умница, — удовлетворенно протянула Третья и поцеловала младшенькую в лоб, после чего вышла из комнаты. Внешне невозмутимая, словно вовсе не обратившая внимания на грядущую гибель другой дочери, но… Пламя в ней дрожало, боялось, вновь напряженно колебалось. Как ни притворяйся, истинное состояние ифрити не скрыть от внимательной, любящей Семьи. Шестая видела, что Двенадцатой, как ей в свое время, безумно стыдно из-за волнения матери. — Удачи! — прошептала на прощанье сестра, модификанты толкали вслед за ней каталку с Раджеком. Его предстояло переместить к Хибари — в лаборатории гораздо удобнее лечить. Возможно, близость к партнеру тоже сыграет свою положительную роль. Какое счастье, что в доме Франкенштейна есть лифт. — Итак, мне сообщили, самолет готов. В Лукидонию отправимся мы с Мастером и Тсуной, компанию нам составит Раэль, — «к сожалению» слышалось в голосе ученого. — Если уж он обещал увезти и позаботиться… Кертье решительно кивнул, но тут не мог не выскочить его старший товарищ: — Но мой долг, как главы клана Блостер быть с Лордом в трудную минуту! — Сочувствую, Кэриас-ним, но вам придется остаться. Кто-то должен приглядеть за школой, Музакой, Раджеком, Хибари, ведь они беспомощны в данный момент. Уверяю, нашей скромной компании более чем достаточно для защиты страны. Франкенштейн как никто умел играть голосом, тоном, и на его слова возражений не нашлось. — И да, чуть не забыл! — развернулся он уже в дверях, Шестая слышала злорадное удовольствие в льющемся из-за спины голосе. — За главного остается Юрий.

***

Во время полета Шестая не сводила взгляда с Мэй-тян. Ведьма спала в соседнем кресле, но даже во сне не могла обрести покой: тело не расслаблялось ни на миг, пальцы то сжимались, стискивая подлокотники, то вновь выпрямлялись, губы подрагивали, словно девушка пыталась что-то сказать, а ресницы трепетали, сопротивлялись тяготению чужого колдовства, однако, как ни прискорбно для Мэй в данном случае, Двенадцатая действительно превосходила ее по силе. — Она не проснется? — заглянул в салон Франкенштейн. — Нет. Не знаю, что там накрутила Двенадцатая, но постаралась она на совесть. — Не боишься, что она посчитает тебя предательницей? — Мэй-тян член моей семьи! Я не желаю потерять две сестры вместо одной, — отрезала Шестая и отвернулась. Директор понятливо убрался обратно в кабину пилота под мрачным взглядом Рейзела. Шестая понимала, что своими переживаниями, колебанием настроения причиняет дискомфорт партнеру, однако ничего не могла с собой поделать. Франкенштейн метко попал в болезненную точку, девушка действительно боялась, что Мэй сочтет ее предательницей, ведь онее-сама всегда стояла для младшей из ведьм на первом месте. Нельзя любить всех одинаково, как ни старайся, не удастся. Они забрали Раэля, хотя тот очевидно предпочел бы остаться подле брата и дождаться его выздоровления. Однако Двенадцатая умело сыграла на врожденном благородстве и чувстве долга, перемешанном с благодарностью младшего Кертье. Все ради спасения Мэй-тян. Пусть Раэль не выказывал неудовольствия, все же был напряжен и чувствителен, как натянутая гитарная струна. — Твой брат очнулся, — Шестая пролистала сообщения еще раз. Писала мамочка, коротко, отрывисто, без подробностей в отношении Двенадцатой. По-видимому, не хотела волновать больше обычного, ведь младшенькая не сумеет сосредоточиться ни на чем, если узнает, что… Интуиция говорила открыто, на глаза наворачивались слезы. Шестая хотела бы обмануть себя, искренне желала этого, но дело в том, что она уже знала. Знала, почему Двенадцатая не прислала ни одного сообщения. — Тсуна-ним? Девушка поморщилась. Вежливость Раэля почему-то коробила, или ей просто не нравилось новое обращение? К старому хотя бы успела привыкнуть. — Зови, как прежде. Мама написала, что твой брат пришел в себя. Они его снова усыпили, чтобы дать отдохнуть, поправиться как следует, но рука восстановлена, и все чары сняты. В общем, он будет тебя ждать. Младший Кертье облегченно выдохнул и откинулся на спинку кресла, позабыв об осанке и манерах. — Спасибо. Теперь я просто обязан позаботиться о Мэй-тян, — он смерил ласковым взглядом спящую ведьму. — Как ты с ней познакомился? — На улице. Она тащила тяжелые пакеты, хотя ей предлагали помощь, — Кертье фыркнул, выражая свое негативное мнение о самоуверенных человеческих парнях, которые наверняка толпами окружали прекрасную юную ведьмочку. — Она всем отказала, а на мою помощь согласилась. Потом показывала мне город, мы просто гуляли, беседовали… Пожалуй, ее можно назвать самым достойным представителем рода людского. По связи донеслось мягкое веселье, сама Шестая не удержалась от улыбки, когда умилительно покраснели высокие скулы и уши Кертье-младшего. Даже Франкенштейн тихо рассмеялся в кабине. Раэль выглядел таким… таким… противоречивым. Видно, что ему хочется сохранить предвзятое мнение о людях, но вместе с тем… как можно не поддаться обаянию Мэй-тян? — Жаль, что люди так смертны, а их жизнь коротка… — тихо прошептал он. — Не в отношении Кровавых ведьм, — отмахнулась Шестая. — Они условно бессмертны. — То есть? — вскинулся Раэль, красные глаза удивленно округлились. — Как это — условно? — Их можно убить, но в мирное время проживут столько, сколько сами захотят — они зачаровывают свой собственный организм. — О-о… — кажется, у Кертье впервые не нашлось слов. Интересно, какие мысли закружились в блондинистой голове, почему так вспыхнули гранатовые глаза? Неужели успел настолько сильно привязаться к Мэй-тян? Впрочем, чему тут удивляться, ведьмы умели быть обаятельными, особенно младшенькая, не испорченная лабораторией и в последние годы балуемая Двенадцатой. — Прошу прощения, Мастер, — вновь появился Франкенштейн, — нам пора выходить. — Что случилось? — По нам стреляют. Шестая даже не успела опомниться, как была подхвачена белым вихрем. Рейзел и Раэль действовали на удивление слаженно, как будто рефлекс хватать на руки девушек и спасать были вбиты в подкорку много лет назад. Шестая ни в коем случае не хотела показаться неблагодарной, тем более, память все еще хранила в недрах предыдущий визит в тогда еще не гостеприимную Лукидонию и жесткую посадку в прибрежных водах. Повторять такое не хотелось ни в коем случае, но ведь с тех пор Шестая изменилась, выучила новые фокусы, а потому поспешила сообщить: — Я могла бы и сама выпрыгнуть. Рейзел важно кивнул, хотя в глазах танцевали смешинки: — Несомненно. Однако твой слуга взял с меня клятву, что я непременно защищу тебя, раз уж он вынужден приказом Франкенштейна остаться в школе. — Юрий… К огромному сожалению Франкенштейна, ему не дали разнести на части корабли, что стреляли по самолету с драгоценным Мастером. Однако, зная мстительность и злопамятность директора, а также его чувство юмора… Лучше бы кораблям быть подальше, когда их компания будет возвращаться. Первое, что они ощутили — это нестабильность щита над Лукидонией. Он все еще существовал, поприветствовал желанных гостей упругой волной, однако был знатно прорежен, его потрепало заклятиями и почти насильственным, крайне грубым и жестоким взломом. Шестая чувствовала, как не могут затянуться прорехи — им не хватало пламени и силы Благородного, что заведовал обороной. А Лукидония горела. С высоты птичьего полета можно было заметить охваченное пламенем плоскогорье. Рыжий огонь метался, выбрасывал языки, облизывал камни и пресекал попытки неких красных щупалец прорваться сквозь свой заслон. Периодически пламя гасло, но затем вспыхивало вновь, безумная сила, порождение воли и нечеловеческих способностей, разливалось в пространстве далеко за пределы поля битвы. — Раэль, ты можешь отнести Мэй в поместье Мастера… — Нет! — Кертье резко воспротивился предложению Франкенштейна, несмотря на всю его логику. И Шестая поддержала его. — Неизвестно, когда Мэй-тян проснется, она вполне может… не совсем адекватно отреагировать на поступок сестры, что скажется весьма… разрушительно на окружающей обстановке… Вдобавок я всегда смогу в случае необходимости переправить ее через портал кому-либо из родственников. Нежелательно, вообще, потому что единственная способная утихомирить Кровавую ведьму Восемнадцатая находится чересчур близко к Двенадцатой. Но об этом девушка тактично умолчала, ей в самом деле будет легче на сердце, если сумеет присмотреть за сестрой. Эвакуировать она всегда успеет, зато хотя бы будет в курсе настроения младшей ведьмы. Но когда Франкенштейн упускал возможность подколоть кого-нибудь? — Проще говоря, ты беспокоишься за сохранность поместья Мастера. — Не только. — Франкенштейн! — прервал открывшего рот директора Рейзел. Тот немедленно забыл про перепалку, поклонился. — Да, Мастер? — Разрешаю тебе снять печати со своей силы. — Да, Мастер! Порой Шестой казалось, что вместе с оковами печати Рейзел лишает Франкенштейна здравого смысла и хладнокровия, превращая слугу в одержимого жарким боем ребенка. Весьма жестокого, болезненно жестокого, с ядовитым языком ребенка. Объятый коконом темной силы, пробуждающей самое темное, страшное в душе, оскалившийся, готовый уничтожить на своем пути все живое, что осмеливается вызывать неудовольствие господина, ребенок. Юрий в этом отношении будет постарше. Месяца на два. Чем ближе становилось плоскогорье, тем жарче делался воздух, в нем появились нотки расплавленной сосновой смолы и сожженной хвои. Вскоре послышался треск огненного шквала, а чутья коснулась чужая гармония, свойственная Небесам. В этот раз в ней не ощущалось спокойствия, одно всепоглощающее желание защитить. Увидев расстановку на поле битвы, Шестая вновь молчаливо согласилась с правильностью поспешного вылета: ситуация была критической. Несмотря на численное преимущество, жители Лукидонии проигрывали. Окровавленный Геджутель полулежал на земле, опираясь на услужливо подставленное плечо красноволосой женщины. Пыль пачкала его белый шарф и ее изодранное платье, а красные пряди липли к крови, струящейся из царапин и ссадин. Впрочем, ими дело не ограничивалось — несколько сквозных ранений мешали Благородным шевелиться, а яд распространялся по телам с ужасающей скоростью. Убить жертв окончательно мешала только природная регенерация. Рядом сидел мускулистый седой Благородный в безрукавке. Кажется, партнер Реохея… Не ранен, но правая рука сломана в нескольких местах и все никак не может исцелиться — подробностей не видела даже Шестая из-за текущей безостановочно крови. Всю троицу защищал Гокудера, раскинув щиты на максимальную длину. Система трещала по швам от близких к пограничным, категоричных требований владельца, который не мог использовать свои возможности ни на что другое. По лицу парня градом катился пот, временами его спина прогибалась, словно принимала на себя ужасающий по весу груз, и тогда женщина поднимала руку, бросая свой посох, упиралась в острые позвонки, поддерживая, вливая столь необходимую сейчас энергию. Неподалеку, вне пределов досягаемости защиты, Мукуро и Реохей работали над парой Благородных. Реохей лечил избитого, переломанного в нескольких местах партнера туманника — объятые пламенем Солнца руки водили по телу, вправляли кости и суставы, под их прикосновениями раны затягивались на глазах. Хранитель что-то шептал, тихо, вопреки своему характеру, темпераменту и привычкам, спрашивал, поправлял, однако невооруженный глаз видел его невыносимую усталость и боль, что ощущал Благородный. Но с побледневших, пересохших губ, которые то и дело увлажнял язык, не срывалось ни единого стона. Казалось, пациент вовсе приходил в себя частично, временами, то выплывая из марева страданий, то вновь погружаясь в это топкое, серое болото. Мукуро же… Шестая сразу узнала этот профиль и снежно-белые ресницы, сейчас безвольно опущенные, сомкнутые накрепко. Артистичные, красивые пальцы иллюзиониста гладили лоб, веки, скулы женщины, пламя струилось сквозь них, проникало внутрь, в самое сердце и разум. Мукуро находился не здесь и не сейчас, но при этом его же пламя поддерживало работу внутренних органов партнера. В ушах покачивались серьги-подвески, знакомые и незнакомые одновременно, а трезубец опасно блестел остриями. Что он делает с одной из предателей? Шестая перевала взгляд на центр поля, где, отвлекая внимания ото всех, спиной к спине, сражались Лорд и Савада Тсунаеши, вновь донельзя похожий на Джотто Примо. Из раскинутых рук в массивных перчатках лилось пламя, именно оно не подпускало ветви крови, которыми атаковал старик, а Лорд отмахивалась мечом от берсерка с топором и оборотней. Оба устали, оружие казалось неподъемным, каждая следующая атака могла стать последней, но не продолжать они не могли — потому что от них сейчас зависела безопасность близких и друзей. Сжавшая губы Раскрея, с решительным взором и Рагнареком, являлась воплощением богини войны: всегда на острие атаки, прекрасная и холодно-яростная, успевающая одновременно парировать удары и атаковать в ответ. Темное копье полетело вперед, заставило отпрыгнуть оборотней назад, вонзившись в землю. В отличие от сна, с ними была женщина, массивная, смуглая блондинка с полными темными губами, украшенными пирсингом. Странно, почему Шестая не видела ее? — Франкенштейн… — голос старика был столь же омерзителен в реальности, как в сновидении. — Лагус, — пропел ученый. — А кто это у нас? Недомерок Градеус? С каждым разом ты все больше напоминаешь мне хэллоуинскую тыкву. Шестая не сдержала смешок. Действительно, сила изменила Градеуса, покорежила разрез его рта, превратив в разрыв, скрыла белок и радужку, залила их темнотой, превратив лицо в подобие гримас фонарей Джека. — А ты по-прежнему несносен, Франкенштейн. Если ты здесь, значит, Рейзел-ним тоже неподалеку? — Разве я хозяин Мастеру своему? — директор демонстративно пожал плечами. — Меня куда сильнее интересовал Градеус. Пришел без спроса, не постучал, покалечил нашего товарища… Франкенштейн просто не умел терять времени даром, и в самолете Шестая познала еще одну неприятную сторону дара: необходимость пересказывать другим, вспоминать как можно подробнее и следовательно — переживать снова и снова. Директор мягко, но непреклонно буквально выпотрошил ее морально, вызнав мельчайшие детали сновидения. Запрокинув голову, Градеус визгливо расхохотался, отчего затряслись даже волосы. В пылу битвы на нем остались только обрывки штанов, Благородный совсем не подходил под описание своей способности — берсерк, не был ни высоким, ни могучим, скорее, низеньким крепышом, однако без труда удерживал в одной руке тяжеленный двухсторонний топор, а тьма безумия внутри все разрасталась. Шестая порадовалась предложению директора подождать в тени, чтобы понаблюдать за обстановкой. Их явно не чуяли, впрочем, в округе так сильно фонило пламенем, что в этом не было ничего удивительного. — О, да, малыш Раджек, — из-за спины заскрипел зубами Раэль. — Такой же, как его идиот-папаша Рагар. Лорд то, Лорд се, — кривлялся Благородный. — И где они сейчас оба? В вечном сне! — Ну, насчет моего друга Рагара ты определенно прав, но вот Раджек, к счастью, проходит восстановление в моем доме. — Что?! Взбешенный крик Градеуса смешался с потрясенными — Благородных и пламенных. Даже Лорд заинтересованно дернула бровью, не отвлекаясь при этом от противников. — Я лично отрубил ему руку и отправил на тот свет! — закричал-зарычал берсерк, безумие возросло в несколько раз, пропитавшись несказанной яростью. Что подействовало на Франкенштейна, как стимулятор — директор снисходительно развел руками с фальшиво-ласковой, безумно раздражающей улыбочкой. — Значит, ты просто не умеешь убивать. Какое несчастье — за столько лет разучиться держать в руке топор! Знаешь, я ожидал от тебя большего. Впрочем, ты по жизни сплошное разочарование. — Ах, ты мразь! Берсерк бросился в лобовую, впечатывая ступни в землю, как будто под ним — мягкая лесная почва. От его шагов сотрясался воздух. Шестая мгновенно сменила развеивающееся кольцо на следующее, наполненное пламенем Тумана. Поддерживать иллюзию отсутствия четверых, один из которых Ноблесс, трудно, зато полезно, дает необходимую информацию и элемент неожиданности. Излучение кольца терялось на фоне плещущей в разные стороны гармонии Савады. Градеус размахивал топором в разные стороны, словно траву косил. Неудивительно, что юркий, подвижный, гибкий Франкенштейн обыгрывал его по всем статьям, постоянно ускользая от лезвия за секунду до встречи. В глазах Лагуса горел исследовательский огонек, а вот оборотни… недоумевали, опасались, колебались. Их, кажется, никто не предупредил, с кем именно придется столкнуться. И что на помощь Лукидонии успеют прийти столь неоднозначные личности. Как ни скакал Благородный, как ни нападал, все равно оказался на земле, пришпиленный к ней темными пульсирующими лезвиями, как подушечка — иголками. — Твой стиль такой… уникальный, — Франкенштейн облизнулся, смакуя последнее слово, как сочное, вкусное мясо. Его оскалу позавидовала бы любая акула. — Он буквально создан для меня. С каждым словом мужчина подходил все ближе, впечатывая слова и шаги в сетчатку зрителей. Светлые волосы трепал ветер, статная фигура полыхала неукротимым темным огнем и страстным желанием сражаться. — Я слышал, ты становишься сильнее с каждой нанесенной раной, — носки начищенных до блеска туфель остановились в сантиметре от ребер с трудом дышащего Благородного. Провалы глазниц взглянули с ненавистью, дохнули тьмой, но избавиться от «шпилек» Градеусу не удавалось. — Нас бьют, а мы крепчаем и все такое, — издевательски покрутил кистью в воздухе Франкенштейн, потрогал ботинком жертву, как некий подопытный материал. — Так почему же сейчас ты слабее мыши? Неужели тебе не по вкусу пришлись поцелуи моей прелести? Не можешь справиться с ними? — Оставайся здесь, — тихо произнес Рейзел и вышел из поля действия кольца, дождавшись утвердительного кивка. — Почему? — нетерпеливо спросил Раэль. — Разве не логично для тебя, как для партнера Ноблесс, отправиться на сражение вместе? — Для нас расстояние не имеет значения, но для них, — Шестая подбородком указала на предателей и оборотней, — Ноблесс по-прежнему один и слаб. Именно на этом хочет сыграть Рейзел, чтобы вынудить показать спрятанное в рукаве оружие. Хм… Пожалуй, ее костюм сойдет за униформу одного из кланов. Шестая перевела взгляда на Лагуса. В том, помимо обычной для Благородных силы, пылало еще что-то, источник, находящийся на уровне грудной клетке, чуть в стороне от сердца. И Рейзел тоже ощутил его — Кровавый камень. Давно следовало бы уничтожить его, но пока тот не внедрили в чье-то сердце, артефакт оставался неуязвимым. Даже брат Рейзела не решился срастись с ним симбиозе. Лагус шагнул дальше. Долг Ноблесс — уничтожить опасность, нарушающую равновесие мира. Его брат… Перед глазами вставало бледное лицо… Чуть вьющиеся пряди, чуть жестче — черты лица и линия губ, да темнее, гуще цвет глаз. Но в остальном… Тот, от кого не ожидали предательства. Тот, кого Рейзел надеялся до последнего понять. Давняя, глубокая печаль пронзала душу, разливалась по ней выжигающей кислотой. Шестая не являлась лекарем душ, не умела лечить подобные раны и нужные слова находила разве что с гиперинтуицией, ей проще было пристрелить причину грусти, нежели вывести яд из сердца, но… Зато она умела любить, всю себя отдавать дорогим людям, как поступила и сейчас. Оглянись, Благородный, у тебя по-прежнему есть семья. Пусть немного странная, немного шальная, с Темным копьем наперевес, но… Она существует. И никогда не предаст. Иногда девушке мерещилось, что ей в голову встроили компьютерный поисковик. Информация выскакивала сама, появлялась словно ниоткуда, без картинок, всего лишь сведения… и далеко не обо всем. Но сопровождалось каждое появление страшной головной болью, от которой не спасали никакие таблетки. Третья, да и Десятый разыскивали информацию, но порой… они просто знали. Теперь она понимала лучше, как это происходит. С каждым прожитым днем грани дара раскрывались сильнее, уводили все дальше и дальше. — Мастер, — Франкенштейн склонился, убрал Копье, пользуясь возможностью немного передохнуть от его ядовитой активности, — прошу прощения за данный беспорядок. Я не успел расправиться с ними до вашего прихода. — Рейзел-ним… — старик облизнул сухие, похожие на кору столетнего дерева, губы. — Как давно мы не виделись… — Действительно, Лагус. Раскрея… прошу прощения за опоздание. Надеюсь, ты позволишь мне исполнить свой долг Ноблесс. Немного поколебавшись, Лорд опустила клинок и отступила к раненым. Ее плащ развевался, закрывал тех от атак. Савада Тсунаеши облегченно погасил перчатки, выдохнул, опираясь руками на колени и отмахиваясь от обеспокоенных вопросов Гокудеры. Все же нечасто выпадало пламенным сражаться всерьез, ставя жизнь на кон. Шестая, поймав благополучный момент, дернула Раэля за рукав, веля идти за собой. Пусть она не Солнце, но способна помочь Геджутелю залечить его раны. Тогда Раскрея и сводный брат смогут сражаться, не опасаясь за подчиненных. — Вести о вашем возвращении потрясли меня, Рейзел-ним, — гранатовый взгляд Рейзела скользил по полю боя, улавливая бессознательные тела, раны, опустошенные резервы, и с каждым подтверждением силы противников темнел сильнее, словно Ноблесс вносил новые пункты в список причин, почему стоит ликвидировать вторгнувшихся в Лукидонию врагов. С новой позиции Шестая лучше смогла рассмотреть переломы партнера Мукуро, самого туманника — оказывается, того весьма сильно потрепали, с ресниц правого глаза не успела пропасть кровь, а брюки ниже колена превратились в лохмотья. Реохею тоже досталось, хотя это и не было заметно с первого взгляда. Они все пострадали, но… как же так?! Ведь их больше, Хранители далеко не слабаки… Почему они проиграли при столь явном преимуществе? Не то, чтобы она недооценивала команду Лагуса, но… — Ваш сон был долог, — продолжал тем временем разливаться скрипучим соловьем старик. — По-видимому, в бою с Музакой-нимом вы потратили немало сил. А недавно упокоили еще несколько глав кланов. У вас совсем не осталось жизненной энергии. Ее так мало, что в любой момент вы можете заснуть, поэтому… Зачем вы пришли? Не лучше ли было бы доживать свой век за пределами Лукидонии, среди обыкновенных людей, как вы всегда мечтали? — Да как он смеет?! — змеей прошипел младший Кертье, и Шестой пришлось шикнуть на него, чтобы не выдал раньше времени. Колец осталось не так уж много, а им еще надо как-то подобраться к «укреплению» защитников Лукидонии до того, как их обнаружат и помешают передвижению. Не хватало еще заставить Рейзела беспокоиться о себе. — Вы видите же? Ваше присутствие больше не вселяет в нас страх! — о, как он торжествовал, как ликовал, наслаждался каждым словом, будто сбрасывал тяжкое бремя давних обид. А Рейзел молчал, только дрогнуло что-то в глубине алых глаз. Пожалуй, старика Шестая все-таки ненавидела. Не за раны Раджека или нападение на Лукидонию, хотя это тоже было опасно обидно, но за эти простые слова — о страхе перед Ноблесс. Лагус легко, непринужденно признался, что те, кому Рейзел привык доверять, кого часто видел и считал почти товарищами — по меркам расы, конечно, — на самом деле всегда его боялись. То, от чего он бежал всеми силами, вновь настигло, да столь внезапно… — Раньше мы не могли сделать подобного сами, но теперь непременно избавимся от вас! С шумом и грохотом разбрасывая камни, вверх взметнулись красные ветви-щупальца, острыми концами они вспахивали землю, летели к беспечно стоящей белой фигурке Рейзела, чтобы пронзить того, как глупого мотылька. Шестая как раз оказалась за щитами Гокудеры и сняла последнее кольцо перед тем, как-то успело разрушиться. Правда, украшение рассыпалось уже на ладони. Что ж, надо будет сообщить папочке — скрывать Благородных более затратно энергетически, нежели обычных людей или модифицированных. — Тсуна-ним?! — глаза Геджутеля потрясенно расширились. — Что вы здесь делаете?! — Решила осмотреть достопримечательности, в прошлый раз не успела. Кого лечим первым: вас или Розарию-ним? — Вы знаете мое имя? — несказанно удивилась женщина. Не знала, раньше не знала. Шестая улыбнулась, уходя от ответа, смотря, как Раэль устраивает Мэй-тян на собственном плаще за спинами всех остальных, бережно придерживая голову, чтобы не мешала корона на затылке, расправляя длинные волосы, сливающиеся по цвету с тканью. Ведьма скоро проснется, девушка чувствовала это с ясностью загорающегося рассвета. И тогда им жутко повезет, если Кровавая сотрет с лица земли лишь врагов. — Начните с Геджутеля-нима. — Розария! — Не спорьте, вам нужнее, Геджутель-ним. О, привет, Раэль. Как ты? То, что говорили про Раджека — правда? — Да, Розария-ним. Мой брат жив и сейчас восстанавливается. На лице женщины отразилось несказанное облегчение, она даже плечи расправила, вздохнула глубоко, не обращая внимания на слегка разошедшиеся края без того глубокого декольте. — Какое счастье! Мы с Лудисом и Каем жутко за него переживали! Шестая достала кольца, положила руки на плечи Геджутеля. Она не умела лечить целенаправленно, но это в данном случае и не требовалось — пламя выжигало отраву в крови, нужно было лишь подавать достаточное количество. Чем сильнее яд, чем дальше он распространился, тем больше должно быть количество пламени. Что ж, запасов вполне хватало. Поэтому она могла смотреть, как сражается ее партнер. Элегантным, непринужденным взмахом руки Рейзел смел со своего пути щупальца старика, не шелохнувшись, только ветер трепал шелковые волосы. Бросившихся в атаку оборотней перехватил в стремительном броске Раэль, парируя удары Грандией — или это оружие называется теперь как-то иначе? Надо будет спросить… у кого-нибудь из Кертье. — О, Раэль! Ты совсем не изменился. Значит, Раджек в самом деле не умер. Кертье фыркнул и снес женщине-оборотню правую руку до сгиба локтя, уворачиваясь от недостаточно быстрой, массивной атаки мужчины. Пусть тот был силен, но наравне мог бы биться, к примеру, с партнером Реохея, самим Хранителем Солнца, но никак не с гибким, вертким, бьющим со спины Раэлем Кертье. Тот использовал весь арсенал уловок, чтобы обмануть противника, каждый удар его достигал цели, покрывая оборотня огромным количеством новых порезов и ран, отчего тот бесился все сильнее. Утекал как вода, обходил препятствия, игнорировал, подзуживал… словно, после вести о выздоровлении старшего брата, открылось второе дыхание. — Вы и пламенную привели! Как давно мне не попадались для экспериментов настоящие пламенные! Жаль, что эта… настолько слаба. Интересно, какой клан взял на себя подобную обузу? Значит, дело не в молодости Игнес, не почуявшей Шамана — старшие тоже не видят нечеловеческую природу Шестой до начала полноценного взаимодействия с Рейзелом. Скорей всего, причина последних слов Роктиса Кравея крылась в острой наблюдательности, позволившей заметить отголоски связи. Или чутье Лагусу перебивал Кровавый камень. — Лагус Традио, — голос Рейзела вымораживал. Этот голос принадлежал не ученику Е-Ран, не любимому Благородному Шестой, нет, им владел Ноблесс — сильнейшее существо и судья. Разозлившийся судья. Белое сменилось на черное, а в глазах распахнула приветливые объятия кровожадная Бездна. — Сражаясь со мной, используй все, чем владеешь. Потому что я тоже не намерен сдерживаться. Небо и землю залили потоки красного цвета, щупальца-лучи атаковали Рейзела, широкие и узкие, изгибистые и бьющие напрямик, но никак не могли подобраться, а из ровной спины всплеснули-распахнулись в стороны длинные крылья всех оттенков багрянца. С шелестом расправили они свои перья — как нарисованные, безумно красивые — приковывая взоры, завораживая. За ними Шестая чувствовала себя в безопасности, в них, в их слегка изменившемся узоре нашли свое отображение их узы. Прекрасное, хрупкое, вечное кружево лепестками расплескалось, темнея у основания, светлея к концам. Сила не лилась — она шла, надвигалась стеной, массивным потоком. Невидимые тиски сжали Лагуса до хруста костей, древний Благородный закричал, открыв провал рта, но на помощь ему никто не пришел: оборотни были заняты Раэлем, а Градеуса не отпускал Франкенштейн. Традио задергал ногами, подвешенный в воздухе незримыми путами, кости хрустели, тело корежило, ломало, как машину под прессом. Теперь, когда потеря жизни не грозила, Ноблесс не было причин сдерживаться. Зрачок вытянулся, став вертикальным, небо окончательно заволокло пространство крови, а смерч, прошедшийся по направлению к Лагусу… Что ж, Шестая определенно могла гордиться собой: кровь напоминала лаву, огненный шторм во плоти, извержение внезапное вулкана… Словно на землю проступило пламя Инферно, сжигая все на своем пути. Свидетельство связи с Шаманом. С грохотом смерч вспорол землю, ударяя в подвешенного древнего Благородного. — Мы были правы! — Лагус выставил щит, тот выдержал удар, но после сломался. По посоху прошла трещина, сквозь которую потекла наружу алая дымка. — Вы — единственное препятствие на нашем пути! Но как… как вы можете быть так сильны, Рейзел-ним?! Это походило на безумный сон: кровь заливала горизонт, питала небеса и стекала на землю, что уже не казалась коричневой — только ужасающе красной. Франкенштейн, безумно расхохотавшись, в очередной раз проткнул Градеуса многочисленными темными остриями, чтобы потом закончить дело одним-единственным взмахом Копья. Отсеченная голова, ощерившись провалами рта и глаз, поскакала в сторону, тело выгнулось, а затем… рассыпалось на мелкие багряные частички. В ту же секунду остановился Раэль Кертье, просто замер: ни один из оборотней не мог продолжать сражение ввиду отсутствия конечностей. Разумеется, их проще оставить в живых и предъявить клану и Союзу, как свидетельство вероломного нападения. Интересно же, начнут они выкручиваться или в самом деле объявят войну, о которой так долго мечтали? — Как жаль… — Лагус оглядел свое поверженное воинство, а затем усмехнулся. На мгновение часть морщин разгладилась, и Благородный помолодел на сотню-другую лет. — Вы были столь беспечны, Рейзел-ним, что оставили мне самый драгоценный подарок. О, поверьте, за последние столетия я тщательно исследовал Кровавый камень и узнал о нем все, что только возможно. Пора вам отправиться на заслуженный покой, как слабенькому Лорду. Мы не можем больше позволить ей решать судьбу нашей расы. Той, что так откровенно слаба и цепляется за человеческого детеныша. Плащ разлетелся в клочья, морщинистое тело Лагуса раздалось в стороны, брюшина впала, словно он голодал несколько лет, кожа обтянула ребра, но… плечи стали шире, массивнее и крепче, мышцы вздулись голышами, а в груди… пульсировал тяжело, распространяя жажду крови и хаоса, темно-красный кристалл в виде ромба. Танцующие в глубине искры притягивали взгляд, заманивали, приглашали внутрь, где будет так легко и спокойно… А вокруг гнила и тут же заживала вздувшаяся змеями-паразитами кожа Благородного. — Но этого мало… Этого мало, чтобы победить вас! — Лагус шептал и шептал, безумно, лихорадочно… сумасшедший гений, дорвавшийся до исполнения заветного желания. Вот она, мечта, стоит только протянуть руку с серыми длинными когтями. — Мне нужны все! Камень начал пульсировать в такт сердцу, он… он собирал, втягивал в себя ужасающую мощь, с каждым мгновением Лагус становился все могущественнее, глаза его затопила мертвенная зелень. — Вы все… все, кто поблизости, станут моей добычей. Я поглощу вас и всех, кто есть в Лукидонии, после чего стану сильнейшим из Благородных! Вы не знали, Рейзел-ним? Кровавый камень убивает любого, на кого упадет взгляд его владельца. Ваша мощь, ваша жизненная сила очень скоро станет моей! За считанные секунды оборотни превратились в высохших мумий, Раэль с проклятиями отскочил к Лорду, к нему присоединился Франкенштейн, окутываясь темной силой Копья. Рейзел попытался выставить щит, но тот буквально втянулся внутрь кристалла, усилив Лагуса. Атаки бесполезны — с Кровавым камнем тот будет просто поглощать их. Шестая ощущала, как ее пламя переходит в камень, минуя партнера, как посредника, некий фильтр. Рейзел попробовал отстраниться, перейти на собственную жизнь, но связь не позволила — слишком прочная для хотя бы малейшего разрыва. Кружево протестующе загудело, дернуло Ноблесс на себя, понукая, приказывая даже не пытаться нарушить цельность. Конечно, нет предела решимости, как и бессмертию, но… убить Шестую вполне возможно. — Смотрите, как рождается новая эра Лукидонии! Вскоре вы перестанете мне мешать! И Благородные наконец-то займут причитающееся им по праву место. Эти людишки… Вы не замечаете, никто не замечает, как эти противные мошки с каждым столетием становятся все сильнее, они в любой момент могут убрать нас, стереть с лица Земли! Почему мы должны защищать тех, кто убивает себе подобных, потворствуя собственной алчности? Почему мы вообще заботимся о них, а не о себе? Лукидония застыла без изменений, замерла во времени! Когда я стану новым Лордом… — Почему нам так везет на сумасшедших? — раздался тихий, чуть хрипловатый от длительного сна голос. — Не знаю, карма такая, — привычно откликнулась Шестая, а затем подскочила от удивления, разворачиваясь. С плаща медленно поднималась Мэй-тян. Села, подогнув ноги, растерла виски, фокусируя взгляд, в котором, вопреки ожиданиям, не было ни следа злости. Вытянув вперед правую руку, ведьма прошептала заклинание, но болтавшийся на запястье браслет вспыхнул алыми рунами, погасив колдовство, после чего вновь превратился в полоску обычного серого металла. — Ну, уж нет! — змеей зашипела Мэй-тян, а затем вновь затянула заклинание. На этот раз шепот был более горячим, страстным, вокруг поднималась волна силы. Благородные и пламенные, раскрыв рты от удивления, смотрели на работу Кровавой ведьмы, а Шестая не могла удержаться от восхищения. Одно дело знать, что младшенькая довольно-таки могущественна и мало в чем уступает сестре, и совсем другое — видеть подтверждение, когда Мэй-тян использует сильные чары через блокировку Двенадцатой. Давление магии росло в геометрической прогрессии, браслет поглощал и развеивал чары, однако не мог убрать абсолютно все, что-то просачивалось сквозь заслоны, наперекор всему, и этим чем-то пользовалась ведьма, управляя на последнем издыхании — преодоление барьера отнимало немало сил. Шестая понимала опасения Мэй-тян: кровь Лагуса чересчур долго соседствовала с артефактом, кто знает, как это сказалось. Не вызовет ли катаклизм внезапное магическое подчинение? Именно поэтому ведьма прибегла к другому, единственному доступному при отсутствии вариантов и при жутких ограничениях, средству. Мэй не сводила глаз с Кровавого камня, в темной глубине плясали отсветы алых граней кристалла, а шепот делался все более яростным, жгучим, могущественным, пока не пошел на спад, и шторм плавно превратился в штиль. Мэй-тян пошатнулась и была тут же подхвачена Раэлем, на которого благодарно оперлась. — Я закончила. Больше он никого не сможет поглотить напрямую. — Что?! Что происходит?! Кто прервал изъятие?! — заметался Лагус. Рейзел на короткий миг обернулся и кивнул ведьме, та слабо улыбнулась, одними губами, прикрывая мерцающие душевным страданием глаза. — Мэй-тян… — Онее-сама коварна и жестока в своем желании спасти и защитить. Но знаешь, что самое страшное — за это я люблю ее лишь сильнее, — младшая из ведьм всхлипнула, закрыла глаза рукой. Браслет блеснул тусклым дымчатым материалом. — Блокировка на крови, я не могу толком колдовать, не могу переместиться к ней порталом! И она спадет, как только онее-сама перестанет быть собой. — Прости. — Нет, — Мэй-тян помотала головой, убрала руку от лица. — Ты поступила правильно — так, как подсказывало сердце. Будь я на твоем месте, сделала бы то же самое. Но от этого не становится легче. — Как?! Как ты это сделала?! — Дала впитать камню часть своей силы и немного крови, ну, а дальше — дело техники, — Мэй-тян пожала плечами, отчасти вернув себе спокойствие. — Это все равно не предел! Еще есть накопители… — Они разрушены. По крайней мере, я не чувствую больше притока энергии. — Правда? — шепотом спросила Шестая. — Ага, — подтвердила свои слова кивком Мэй и повинилась: — Но это предел моих нынешних способностей, я выложилась на полную, чтобы преодолеть блокировку. — Этого более, чем достаточно, — заметил мягко Рейзел, улыбнулся уголком губ, чтобы вновь вернуть полное и безраздельное внимание противнику. Лагус зарычал, закричал, выгнулся. Дыхание отмеряло время, секунды таяли, с новой утекшей капелькой времени камень в груди старого Благородного пульсировал все сильнее, излучал потустороннее, страшное сияние, напоминая око, проход в мир Инферно. Небеса откликались ему, наливались багрянцем — Рейзел готовился к нападению и делал пространство крови сильнее и гуще. Время замерло, тишина накрыла поле боя тонким, полупрозрачным покрывалом. Слышался лишь шорох ветра, да прерывистое дыхание пострадавших. Здоровые словно перестали дышать вовсе. Шестая перебралась к Розарии-ним, и если сжала плечи чуть сильнее должного, то женщина ничего не сказала. Полотно тишины разорвалось с едва слышным треском, когда Лагус раскинул руки, словно желая обнять весь свет. Из-под ног его рванулись в разные стороны ветви-лианы, устремились к Рейзелу, пожирая с грохотом разделяющее их пространство кристаллические глыбы. Они пытались зажать, перемолоть Ноблесс, как льды — неосторожно зашедший в холодные воды хрупкий корабль. Пики, копья норовили пронзить, рвались к небесам, вспарывали пространство крови, но возникающие прорехи немедленно затягивал новый слой ткани. А Рейзел вновь и вновь легкими взмахами и ужасающим количеством силы в каждом движении отражал нападение. Если бы кто-то спросил, Шестая назвала бы бой картиной противостояния Небес и Ада, где Лагус являлся уродливейшим из демонов. С непропорционально увеличившимся телом, венами-червями, надувавшими багровую кожу, а глазах мерцала зелень ряски на протухшем болоте. Его жажда власти читалась открыто на оскалившемся безобразно лице. И Рейзел, прекрасный, совершенный, невозмутимый Рейзел, с распахнутыми крыльями, только довершал картину. Они сражались на фоне горящих небес, словно по всей Лукидонии раскинулись пожары. Алые кристаллы шли вперемешку с ветвями, и те и другие старались ухватить хоть кусочек плоти, клочок белоснежной, нежной кожи, но им не удавалось. Крылья налились силой, вихри, загудев, помчались по земле, а в небе, сдувая зрителей потоками энергии, как порывами ветра, распахнул клюв в безмолвном крике темный феникс. Он налетел на Лагуса, когтями порвал его, обратил против старика всю его силу. И даже Кровавый камень не помог против этого воплощения силы расы Благородных. — Вы… вы допускаете ошибку… — Лагус Традио упал на колени. Камень рассыпался пылью, оставив зияющую рану в груди. — Нельзя… доверять людям… Вы слишком… слабы… Как и все аристократы, он искрами взлетел к небесам. Тишина вновь соткала полотно, укрыла землю, пространство крови растаяло. После него небо показалось таким… нестерпимо синим. Неужели все закончилось? — Все закончилось, — легко улыбнувшись, Рейзел протянул руку. — Что здесь произошло, пока нас не было? — вылез немедленно Франкенштейн. — Геджутель, ты заставил попотеть своего хена! Ландегрэ помрачнел, как грозовая туча. — «Хена»?! — Сначала они напали на центральный аппарат, — вмешался, пока дело не переросло в драку, Тсунаеши. — Лудис-ним с Мукуро отправились на перехват, но оказалось, их противник… слишком неудобный для иллюзионистов… — парень смутился под конец, замялся, не желая раскрывать слабости друга. — Ку-фу-фу, из-за безумия берсерка мне не удалось воздействовать на его разум, — рассыпался смехом довольный, несмотря на поражение, Рокудо Мукуро. — Зато получилось увести у них девушку. Ее разум — такая прелесть! Работа безумного импрессиониста. Столько пут повиновения… И всего пара граней собственной личности. Почти целиком подавленной, ку-фу-фу! — То есть она действовала не по своей воле? — Отчасти. Ей оставили ровно столько, сколько нужно, чтобы поведение не выглядело подозрительным, но этого мало для преодоления, сопротивления приказам. Возьму способ на вооружение… — Вряд ли у тебя это получится, — Гокудера закурил. — Старик мог попросту отравить ее чем-нибудь. Мукуро зашипел, как политый водой кот. — Не порти мне картину, шашечка! Лорд вздохнула, по-человечески потерла пальцами лоб, махнула рукой, повелевая рассказывать далее, чтобы не думать сейчас о внезапно возникшей главе клана, которая вроде бы предатель, а на деле оказывается, что нет. — К Лудис-ниму на помощь отправилась Розария-ним, а тем временем двое оборотней напали на Кай-нима и Реохея. Когда мы пришли на помощь, они заманили всех сюда. Здесь уже находился Лагус с раненным Геджутель-нимом… — Он поймал меня в библиотеке, — Благородный поднялся с колен. — Ранил и отравил меня вместе с Джи, я успел только приказать помочь партнеру, когда Лагус утащил меня сюда. Если бы не он, Лорду с Тсунаеши удалось бы справиться с вторгнувшимися врагами. — Но эти его техники и Кровавый камень… — подхватил сводный брат, качая головой. — Нам оставалось только сдерживать их Небесным пламенем, ничто другое не работало. С каждым словом Лорд хмурилась все сильнее, морщинка между идеальными бровями становилась глубже и глубже. Ощущалась она несколько иначе, словно у плотно сжатого бутона раскрылся еще один лепесток, однако, несмотря на это, молодая женщина все же была недовольна собственным сражением. Так всегда: после боя кажется, что могла бы сделать больше, лучше, поступить иначе. Но история не знает сослагательного наклонения. — Не думай о словах Лагуса, — посоветовал Рейзел. Лорд вскинулась, хлопнула глазами, застигнутая врасплох. — Защита других — очень хороший способ стать сильнее. Раскрея вздрогнула, как от удара, но в темных глазах мелькнуло нечто похожее на признательность. Кому разбираться в силе, как не сильнейшему? — Нам пора, — вмешался Франкенштейн. — Мастеру и Тсуне необходимо отдохнуть, — его взгляд скользнул по все еще сидевшей на земле Мэй-тян. — Мы задержимся в поместье на какое-то время. Раэль молча подхватил ведьму, по-видимому, смирившись с ролью носильщика. Впрочем, его ноша не придала значения данному факту, хотя раньше порадовалась бы «покатушкам» от души. Мэй-тян погрузилась в себя, только машинально пальцы теребили браслет на узком запястье. Шестая отвела глаза. Решение Двенадцатой, болезненное, затрагивающее многих — плата за жизнь Раджека. За жизнь многих, на самом деле. Им остается только надеяться.

***

В глубине сада за Поместьем скрывались мраморные белоснежные скамьи, ажурная беседка, словно выточенная из слоновой кости, качели между увитыми растениями тонкими стальными цепочками. Здесь густо и пышно раскинулись розы всех оттенков красного, подминая под себя остальные растения. Их вьющиеся плети нежно, с властностью собственника обнимали мрамор, одевали его в прекрасное платье. Шестая провела пальцами по цепочкам качелей: те не походили ни на один из встреченных в человеческом мире металлов. Не ржавели, не звенели холодно, когда-то кто-либо занимал место, только едва слышно стучали, как стеклянные бусинки. Сначала девушка побаивалась даже прикасаться к ним, голову не покидала мысль, что качели рассыпятся от неверного прикосновения, но они выдержали. Девушка легонько толкнулась ногой, позволяя сладкому розовому ветру ерошить волосы, обвевать щеки. С качелей открывался прекрасный вид на другую часть сада, в которой, утонув в темно-изумрудной траве, сидела Мэй-тян в окружении колючих кустов. Красные бутоны, красное платье, черные волосы и бледное, бледное лицо. Эстетически прекрасная, яркая картина, тревожащая душу своей мрачной глубиной. Ведьма могла бы составить достойную конкуренцию статуям сада своей неподвижностью, отрешенностью, наличие жизни выдавали лишь пальцы, нервно поглаживающие браслет. Как ни старалась, Мэй-тян не могла почувствовать сестру, ощутить былое единение. Двенадцатая методично оборвала все связи, чтобы никого не утянуть за собой. Ее химеризация отлична от других «образцов», и Шестая здесь не помощник — Волк доберется до каждого, в ком услышит кровь. Задача младшенькой — оберегать Мэй-тян и ни в коем случае не открывать портал для нее, а сама ведьма никуда не денется, способности к колдовству у нее слишком ограничены. В ушах еще стоял хриплый голос Двенадцатой во время последнего звонка, а Мэй смотрела без ненависти, ярости или презрения, в ней читалось смирение и, черт бы ее побрал, признательность! Отчего Шестая чувствовала себя еще хуже, еще отвратительнее. Не просто добровольное предательство — предательство, которое она повторила бы снова и снова. И потому она лишь сильнее ненавидела вопрос, заданный Двенадцатой по громкой связи в обращении к сестре: — Если бы на твоем месте находилась Шестая, как бы ты поступила? Глаза Мэй-тян беспомощно распахнулись, словно ее ударили, готовые слететь с губ горячие слова упали безжизненными лентами, мертвыми гадючьими тушками к ногам в красных туфельках. Младшая из ведьм заплакала, словно ей снова десять, и она только-только оказалась на теплой кухне Третьей. В этом плаче рождались новые слова: заверения в любви, благодарность, извинения за эгоизм и многое, многое другое. Шестая ушла, не в силах выносить не принадлежащей ей интимности. Она ненавидела отведенную ей роль палача, но сейчас многое отдала бы, если бы сумела, как полагается на казни, оказаться поблизости, узнать, что же там происходит. Нельзя, ее ведь тоже защищают. — Как она? Рейзел всегда перемещался бесшумно, а уж теперь, когда тяжелые мысли катались в голове, Шестая подавно не слышала его приближения. — В порядке. Насколько это вообще возможно, — Рейзел тронул цепочку, смяв крохотный цветок, качнул ее, подталкивая девушку вперед и ввысь. — Двенадцатая в самом деле жестока и коварна, тут Мэй-тян не ошиблась. А как остальные? Внезапное нападение на Лукидонию лучше остального доказало правоту предыдущего Лорда: надо меняться. Люди ушли далеко вперед, их методы нестандартны. За одно короткое мгновение жизни они успевают больше, чем другие расы — за столетия. Пусть существование каждого человека видится не более, чем бытием цветка, эти цветы красивы и ярки, они навсегда остаются в памяти и вдохновляют потомков. Люди бегут, горят, живут, меняются ежедневно. И Благородным тоже следует выжать максимум возможного, взять от жизни и своего предназначения все, что только можно. Не бывает плохих щитов, нет предела физическому самосовершенствованию… Примеров много, и Лорд это поняла. Она частично пробудилась в том бою, открыла не только готовность защищать, но и… быть защищенной. Быть той, к кому обращены надежды, за кем готовы идти, за кого желают умереть. Лукидония пробуждалась от многовекового сна, отряхивалась, как старый пес, омолаживалась. Благородные зашевелились. Экстренно лечились выжившие члены Центрального аппарата и тут же отправлялись на тренировку, Мукуро разрывался между поиском брешей в щите, его совершенствованием и пробуждением Идиан Тросеа. Пусть еще мало, но сделано было больше, чем за несколько предыдущих лет. Геджутель счел своим долгом наведываться в Поместье и рассказывать последние новости. Из кустов вынырнула на мгновение белая голова Раэля и тут же нырнула обратно, уронив на колени Мэй-тян несколько тугих бутонов, которые девушка принялась машинально, методично ощипывать, роняя лепестки на траву и открытые ноги. Рейзел сказал, что ему не жалко никаких цветов, если это сделает члена семьи счастливым. В любое другое время Шестая посмеялась бы над тем, как серьезно отнесся младший Кертье к отдаче долга Двенадцатой. Сдерживая свой острый язык и вспыльчивый темперамент, он незримой тенью следовал за ведьмой, смотря, чтобы ничего дурного с ней не случилось — и еще более дурное не пришло в голову. Шестая с удовольствием насладилась бы его покорностью и невозмутимостью, но сейчас у самой сердце разрывалось на части от безмолвного горя сестры. Двенадцатая жестока и коварна. Она пойдет на все, чтобы защитить их. Даже умрет. — Как Идиан? Благородная вызывала в душе Рейзела всплески ностальгии и тоскливого, недоверчивого ожидания. Он так страстно желал, чтобы хотя бы один из прежних товарищей возвратился, стерев с чела клеймо предателя. Наверное, стоило бы ревновать, терзаться сомнениями и угрызениями совести, однако Шестая знала точно: Рейзел принадлежит ей. Душой и сердцем. И если возвращение Идиан сделает его счастливым, она первой пригласит девушку в дом. Вдобавок… трудно оставаться равнодушной, видя метания клана Тросеа и Клаудии Традио, дочери Лагуса. В прошлом им, потомкам и подчиненным предателей, пришлось тяжело. Если бы не Геджутель, кто знает, продолжили бы кланы свое существование. Но сейчас Лорд простила Клаудии ее невольное предательство, когда та впустила в дом вернувшегося отца, более того, назначила главой клана и приняла клятву верности. Клаудия… Хорошая женщина, Шестая чувствовала искреннее раскаяние Традио, ее неподдельное желание погибнуть самой, но не дать пострадать никому из членов клана. И когда-то Клаудия дружила с Идиан. Поэтому вдвойне взволнованно ожидала возвращения подруги. — Мукуро сказал, что ее разум покалечили. Лагус дал ей принять какое-то вещество, и то поработило ее мозг и нервную систему. Восстановление займет немало времени и, скорее всего, заберет воспоминания последних пятисот лет, но… — Рейзел толкнул вновь качели. — Раскрея оправдала Идиан, вернула ей звание главы. Клан Тросеа вновь может занять свое место. — А раньше они не могли этого сделать? Вернее, неужели никто не работал? Рейзел усмехнулся непониманию, его пальцы скользнули вниз, сжимая ненадолго горячую ладонь девушки, отчего по коже побежали приятные мурашки. — Клан Тросеа задействован в медицине и обучении бойцов. Они непревзойденные фехтовальщики и менталисты, однако для процветания и защиты клану необходим глава с оружием духа. У Идиан, в отличие от Лагуса, не было других прямых родственников. — А у Зарги, Урокая? — вспомнила Шестая других предателей. — У Зарги сравнительно недавно родилась племянница, которая и получила оружие духа. Оно не всегда передается по прямой линии, скорее… откликается на волю. Девочка молода, всего пару лет назад прошла церемонию совершеннолетия и совсем не умеет управляться с оружием. Поэтому Лорд ее не трогает, позволяя учиться. Так было с Сейрой, так будет с Регисом — нет смысла рисковать молодежью, когда есть, кому защитить Лукидонию. — Боюсь, Регис считает иначе. — Упрямый, как его дед. Шестая потерлась о ладонь, дождалась тяжелого вздоха, знаменующего неприятную часть разговора. — У Урокая нет наследников и родственников, он был единственным представителем своего клана, как Сейра. — Мне жаль. Рейзел качнул головой, он невидящими глазами смотрел на Мэй-тян. — Эгваин сам выбрал путь, это было его право. Шестая слишком увлеклась, утешая мысленно партнера, поэтому не сразу заметила, как лепестки и не оборванные до конца бутоны посыпались с платья Мэй-тян. Ведьма быстро направилась к ним, практически полетела, за ней по пятам следовал Раэль, однако Шестая все свое внимание сосредоточила на бледном лице с блестящими, как от лихорадки, глазами родственницы. У них был только один индикатор состояния Двенадцатой — созданный ею браслет. Волк изменит состав крови, тело старшей из ведьм, и когда это произойдет, все чары, наведенные ею за последние месяцы, перестанут работать. Вскочив с качелей, Шестая поймала на лету дрожащую руку. С голым запястьем, где вместо украшения нежно розовела полоска ожога. Губы Мэй-тян искривились горько. — Онее-сама больше не существует.