Добрым словом и пистолетом

Возвращение домой было окрашено в серые блеклые тона ожидания неприятного известия. Теперь, когда самое ужасное произошло, Мэй-тян преисполнилась решимости идти до конца, отыскать сестру во что бы то ни стало и, если понадобится, убить лично. Хотя Шестая видела: несмотря на жестокие, суровые слова, младшая из ведьм подспудно по-детски верит, что Двенадцатую удастся спасти. И в этом крылась подлинная причина их «изгнания» в Лукидонию: Мэй просто не способна сражаться с сестрой, поднять на нее руку или колдовать против нее. Однако решимость — лучше, чем пребывание в депрессии и унынии. Шестую же убивало то, что каждый прошедший час уменьшал вероятность возвращения Двенадцатой. Чем дольше пребываешь в виде химеры, тем слабее становится человеческая суть. Участки разума подвергаются атаке, воспоминания уничтожаются. Если за них не зацепиться вовремя… На крыльце дома сидел Музака, грея пальцы о белую кружку с отваром насыщенного сиреневого цвета, тот специфически пах смесью трав и медикаментов и по густоте напоминал кисель. Оборотень все еще был болезненно худым: костяшки пальцев при движении натягивали кожу, а о скулы, казалось, можно порезать пальцы. Футболка с короткими рукавами висела мешком, а длинные ноги угрожающе ощетинились острыми коленями, обтянутыми протертыми джинсами. Седая всклокоченная грива петушиным гребнем топорщилась на макушке, стекая вниз, расстилаясь по теплым доскам. — Добрый день, — оборотень приветливо поднял руку, демонстрируя мирные намерения. Улыбка у него была замечательная: искренняя, в чем-то совсем мальчишеская. — Меня попросили вас тут встретить. Эта страшная женщина сказала, что переместила на время какие-то метки, потому что они способны ей сбить настройку оборудования. Шестая переглянулась с Мэй-тян, читая в глазах ведьмы ту же встревоженность. Единственным тонким и сложным в настройке оборудованием являлась модифицированная система жизнеобеспечения. Что… что здесь случилось? — Спасибо. Оборотень кивнул и чуть посторонился, не спеша уходить с крыльца, продолжая лениво щуриться на солнце. В принципе, Шестая его понимала: столько лет взаперти, под наркозом и действием экспериментов. Вряд ли Музака помнил их точно, но какие-то ощущения все равно могли сохраниться. Рейзел сказал, что из-за междоусобных войн Музака потерял свою дочь, полукровку от союза с человеком, Эшлин, но в данный момент оборотень вовсе не выглядел психопатом, мечтающим уничтожить весь род людской, скорее, походил на человека, у которого внезапно открылись глаза, дав узреть истинные краски мира. Не сговариваясь, девушки поспешили в лабораторию, бегом преодолев отделяющее их от цели пространство. Дверь в соседнее помещение была безжалостно вырвана, с мясом, как говорят, и теперь, напрашиваясь на жалость, висела, перекошенная, на одной петле. На стенах, полу и потолке темнели, наполненные чужой засохшей кровью, следы когтей и лезвий, обломки зачарованной фляги торчали из крохотного пролома — словно чья-то могучая рука с такой силой запустила предметом в стену, что пробила ее. Но все это Шестая отметила лишь мимоходом, душа ее стремилась ко второй двери, пропускающей в щель неяркое освещение. — Привет! — Восемнадцатая махнула, на мгновение подняв глаза от планшета, когда сестры одновременно ввалились в помещение, замерев в дверном проеме, впившись в косяки. Периодически рука ученой опускалась вниз, и пальцы порхали по пульту управления, настраивая, уточняя, постоянно изменяя заданные ранее параметры, ориентируясь на полученные новые сведения. Круги под глазами не являлись чем-то новым в облике Эмо, однако заострившиеся скулы, потрескавшиеся губы и всклокоченные сильнее обычного волосы яснее ясного говорили о количестве проведенного в бодрствовании времени. — Что здесь произошло? Как ты? — Шестая ужаснулась трем свежим шрамам, наискось пересекающим лицо ученой: красные, только-только начавшие заживать, покрытые свежей кожицей. Каким-то чудом Эмо удалось сберечь глаза, но вот улыбку изрядно перекашивало. — А, — та лишь отмахнулась от беспокойства родственницы, — это ты еще остального тела не видела. Не переживай! У меня отличная регенерация, а когда мамочка придет в себя, то подлечит. Волку Двенадцатой очень не понравилось, когда я попыталась его задержать. Пальцы вновь отбили команду, и аппаратура согласно мигнула, подстраиваясь. Длинные провода капельниц извивались, тянулись к изящным рукам, покрытым легким загаром. Подобно усталым птицам те лежали бессильно, заснув посередине движения. Возле стены примостился набор экстренной реанимации. Система поддержания жизни, специально модифицированная под отличную от человеческой природу Семьи, монструозными объятиями охватывала койку, где раньше лежал Музака. Теперь она принадлежала Третьей. Мамочка спала, и лишь ресницы подрагивали, словно женщине виделись кошмары. Все еще в золотом платье, похожая на зачарованную принцессу. Шестая где-то читала, что ифритам ни в коем случае нельзя спать — они от этого гаснут и умирают. Третья медленно потухала, ее внутреннее пламя билось, но ничего не могло поделать с ловушкой из человеческой плоти. От неукротимой огненной мощи, пламенной сути почти не осталось следа, казалось, кто-то выпил ее, как сок через трубочку. — Мэй-тян, посмотри, что с ней. Волк Двенадцатой атаковал ее сразу, как только освободился. Не знаю, что это за проклятие, но оно не дает Третьей проснуться и жрет ее пламя. Восемнадцатая раздосадованно — из-за собственного бессилия — поджала губы. Система поддержания жизни представляла собой механизм, сочетающий в себе пламя и препараты разной степени воздействия, их дозировки можно было рассчитать и ввести, используя управляющий компьютер. Однако Шаманы существенно отличались от людей и модифицированных, поэтому Восемнадцатой приходилось действовать практически вслепую, ориентируясь на старые показатели и данные от немногочисленных заболеваний семейных провидцев, постоянно изменяя показатели, чуть ли не на ходу выдумывая и просчитывая новые дозировки, некоторые лекарства вводя самостоятельно — за спиной виднелся стол с использованными шприцами, сложенными неровной горкой. — Повезло, что отослали остальных и вас в том числе, — молодая женщина с силой провела рукой по лицу, словно стирая незримые тенета усталости и беспокойства. Кожа на шрамах пугающе натянулась. — Если бы здесь остался еще кто-то и пострадал, я бы могла не справиться с двумя жертвами. Силу проклятия поглотила способность Эмо, просто пережевала, но вот с физическим вредом подобным образом не справиться. Никто из присутствующих не сомневался: останься в особняке другие сестры, и жертв было бы гораздо больше. Шестая последовала за решительно шагнувшей вперед Мэй-тян на неверных ногах, боясь лишний раз вздохнуть, чтобы не нарушить действие аппаратуры. Было больно видеть мамочку такой. И страшно. И жалко Двенадцатую, которая, если выберется, будет корить себя за проклятие сильнее кого бы то ни было. О плохом исходе девушка старалась не думать, мастерски избегая мрачных мыслей. После прикосновения к руке Третьей, лицо Мэй-тян успокоенно просветлело, она улыбнулась и что-то прошептала. В тот же миг Шаман распахнула глаза, прерывисто вздохнув, а аппаратура словно взбесилась: взорвалась истошным писком-воплем, пронзительным, ввинчивающимся в уши, замигала лампочками-огоньками, сигнализируя об экстренном изменении состояния пациентки, пока Эмо не отключила ее, вырубив целиком на всякий случай. — Это всего лишь проклятие первой ступени, — вздохнула она облегченно. — У нас есть кровь каждого из Семьи, но онее-сама не хотела вредить, а потому, по-видимому, подсунула Волку самое легкое из проклятий. — А после сбежала, — Третья благодарно кивнула Шестой и присосалась к стакану с водой, как умирающая от жажды в пустыне — к блаженному небесно-синему водоему оазиса. Пламя не спешило возвращаться в измученное тело в полной мере, сияло ровно, но негромко, восстанавливая ресурсы на неуловимом клеточном уровне. Пусть даже проклятие носило не опасную степень, оно изрядно потрепало молодую женщину. Хотя, надо признаться, Двенадцатая знала, что делала: понадобится совсем немного времени для восстановления. — Мы как раз закончили с восстановлением руки Раджека, когда пошли первые изменения. Оставшееся время Двенадцатая отдыхала в тренировочном зале, набиралась сил, однако превращение все равно застало нас врасплох. Волк взбесился, он атаковал каждого, пока еще частично сохранял человеческую форму — проклял меня, ранил Эмо и открыл портал. Вернее… мне показалось, это был двойной портал. Они не хотели навредить ведьме, до последнего цеплялись в возможность возвращения в прежнее состояние — поэтому и допустили, чтобы ранили их. В отличие от Семьи, Волк не скован осторожностью и желанием не навредить. — То есть она сейчас в этом мире? — нахмурилась Мэй-тян. — Да. Скорей всего, он хочет убить тебя, так как ты единственная, кто может его сковать. Младшая из ведьм с силой потерла лоб. — Не уверена, что теперь получится так же просто, как в прошлом, — в конце концов, честно призналась она. — Онее-сама помогала мне, она сильна, и зверь внутри нее… он ее продолжение, силен так же, как и она. То есть… у вас просто не может быть слабых зверей! Они не отстают в развитии! — Да, — кивнула Восемнадцатая, — Эстранео нас усиливали. — А с момента освобождения Волк стал еще сильнее, — Третья тяжело вздохнула, спуская ноги с койки. — У кого есть какие предположение, куда могла двинуться химера в поисках Мэй-тян? — Не думаю, что Волк будет долго искать, — Шестая покачала головой, озвучивая мысли. С мнением о двойном портале ее интуиция соглашалась. Волк не мог уйти из не приспособленного к магии мира, сеять хаос и разрушения гораздо удобнее там, где никто не знает, как с тобой бороться. Двенадцатая… Двенадцатая вполне могла, из последних сил, в самый крайний миг представить перед зверем все именно так, продемонстрировать ему самую замечательную, самую привлекательную картину на свете, чтобы тот не ушел, чтобы его было легко найти. Потому что Шестая не представляла, как искать волшебное существо в мире, пронизанном магией, а взваливать все на Мэй-тян не было ни малейшего желания. Волк здесь, определенно, интуиция, помноженная на изменившуюся кровь, не сомневалась. — Химера — это сплетение инстинктов и порывистых желаний. Первым стремлением Волка было убраться отсюда, но дальше… Скорей всего, он позабудет о Мэй, начнет просто… жить. Прятаться, нападать, убивать… И почует опасность, только когда мы окажемся в поле его зрения. Она еще помнила собственные стремления в минуты химеризации, желание рвать на части, выгрызать куски, убивать. Тогда опасными казались все окружающие, но она не помнила, почему именно они опасны. Только чувствовала, ощущала на уровне инстинктов. — Черт, как все непросто! — чертыхнулась Восемнадцатая, откладывая планшет и начиная снимать одеяние. Она не преувеличивала, когда намекнула, что шрамы на лице — не самые страшные. Волк успел хорошенько ее порезать, задев позвоночник, истерзав бедра, не прибегая к прямому контакту — наверняка ощутил ту черную дыру, что скрывалась под видом вечно недовольной молодой женщины. А если учесть, что ящерица Эмо периодически выходит из-под контроля, выводя из строя в самые неподходящие моменты… Не удивительно, что сестра не сумела задержать химеру. — А когда у нас было просто? — хмыкнула в ответ мамочка, помогая дочери залезть на койку и пристраивая руки на самых страшных ранах. Пламя мерцало неровно, как огонек свечи в темноте и на ветру, но слизывало раны, возвращая телу первоначальный вид. Правда, Третья изрядно уставала: на лбу проступили первые бисеринки испарины. — Как обстоят дела с Музакой? — Чистка проходит в штатном режиме. — Хорошо. — Можно отказаться от седативных препаратов, блокирующих воспоминания. — Неплохо. — Пьет отвары и ест кашу моего приготовления. — Ужас какой! — всех троих откровенно передернуло от упоминания каши производства Эмо. Безусловно здоровая пища, но на вкус… как будто кто-то долго и тщательно жевал траву, а после выплюнул вам на тарелку. Если будете хорошо себя вести, то сверху сыпанут сахара. Ложечку. Кофейную. — Ой, да ладно вам! Вечно всем недовольны! — странно было слышать это из уст Эмо. — Зато это полезно! — А почему ты отказалась от подавления воспоминаний? — поспешила спросить Шестая, пока сестра не разобиделась вусмерть. Восемнадцатая счастливо вздохнула, повела плечами, подставляя под сияющие золотым светом руки спину. Мамочка не касалась ее, держа руки на расстоянии в пару сантиметров, однако нет-нет, да задевала самыми кончиками пальцев, что доставляло тактильной Эмо удовольствие. Какие-никакие, а прикосновения, ласка. Шестой стало интересно, сможет ли она теперь, после изменения природы, прикоснуться к сестре, не будучи высосанной досуха? — А это заслуга папочки. На меня столько всего навалилось: собственные раны, мама без сознания, Музака очнулся, — я не сразу заметила, когда у него вновь начала ехать крыша. Но пришел папа… и ему жутко не понравилась обстановка. Ребенок ранен, младшенькая где-то далеко на острие атаки и может умереть в любой момент, Мэй заблокирована, мамочка без сознания… В общем, он качественно промыл Музаке мозги. Уж не знаю, о чем они там говорили… Зато Шестая догадывалась. Папочка любил людей, по-своему, но все же. А еще больше любил Семью, основная часть которой с большими допущениями, но все же принадлежала к роду людскому. А потому планы по уничтожению человечества он принять никак не мог. Если учесть, что он разозлился-обеспокоился-испугался за них всех… Иногда бить словами Десятый мог больнее Восьмой, вскрывать словами, потрошить, если это пойдет на пользу его «девочкам» и «мальчикам». Скорей всего, он вывернул Музаку наизнанку и заставил посмотреть на собственные поступки со стороны. Не стоит оплакивать любовь смертью и хаосом. Что ж, содержание нескольких сеансов работы психотерапевта и туманников уложилось в один. — В общем, человечество он больше уничтожить не хочет. Сам дурак. У Музаки была только одна дочь, у Десятого — двадцать детишек. И все они рискуют жизнями ежечасно. Если кто-то погибнет, Шаман уничтожит, сотрет с лиц земли виновника, но никогда не станет мстить остальным людям, потому что… Тогда это будет уже не папочка, которого они любят, а чудовище лаборатории Эстранео. Хотелось бы знать, что именно сказал Десятый оборотню, что тот проникся? И сколько пламени потратил, вправляя мозги, гармонизируя его мысли, приводя в порядок бардак в чужой голове? Они старались за смехом скрыть боль и растерянность — где теперь искать Двенадцатую? Эмо первой прекратила убегать от волнующей всех темы, повернулась лицом к матери. — Ты не можешь увидеть Волка? — Третья печально покачала головой, с устало откидываясь откидываясь на приподнятую подушку, отчего ученая прикусила губу. — Отец тоже не может. Сказал, будто кто-то мешает ему прозревать, словно дымчатый барьер стоит на будущем Двенадцатой. Он, конечно, еще попробует из родного мира, но тут уже я не уверена в его успехе. Если речь идет об этом вашем покровителе… Его сила вполне может мешать, специфика-то одна и та же… — Итак, в результате мы имеем одного Шамана, который даже видеть толком не научился, — подвела итог Третья, поворачиваясь к младшей. — Прости, милая, что снова взваливаем на тебя все, но если не вижу я, и не видит папа… — То остаюсь только я, — кивнула Шестая. — Понимаю. Но что вы предлагаете? Вырубить меня? Накачать каким-нибудь модифицированным снотворным, расширяющим сознание? — Как вариант, — кивнула Эмо. — Или просто Мэй-тян попробует зачаровать твою кровь. Может быть, ваше взаимодействие… Восемнадцатая предлагала самый логичный на ее взгляд вариант поиска. Если Мэй подвергнет молодого Шамана чарам, настроит чужое тело, как некий волшебный артефакт, сочетая заклинания с каким-нибудь расширяющим сознание чудодейственным препаратом Эмо… Вполне возможно что-нибудь увидеть, при учете, что Шестая принадлежит этому миру, и прав здесь у нее больше, чем у покровителя рода Кровавых ведьм. Тем более, тот сам стремился помочь подопечным, однако мешали законы Вселенной, наложенные на его действия ограничения. Ведь сообщил он о приходе ученых Эстранео, давая время Двенадцатой спасти сестру, но никак не мог помешать похищению. Скорей всего, он будет бездействовать. Возможно ли, что папочке мешают остаточные чары того призыва, который использовала Двенадцатая при лечении Раджека? Столько вопросов, ответов на которые не знала даже Мэй: книги по кровавой магии были редки и не отражали десятой доли возможностей ведьм рода. А их родовой кодекс… лучше не вспоминать это непотребство, чтобы не расстраиваться. Единственное, чего боялась Шестая — неизвестность. Раньше у Семьи не возникало потребности в экспериментах на стыке границ науки и магии. Однако выбора как такового не имелось. Двенадцатую могло занести куда угодно, вплоть до лабораторий Союза — вот обрадуются-то ученые подарочку! Отыскать ее без применения возможностей на земном шаре, среди миллиардов людей, тысяч оборотней и Благородных не представлялось реальным. — Хорошо… Только давайте перейдем наверх. Мне… так будет спокойнее. Наверху их уже ждали. При появлении Семейки Раджек Кертье вскочил с дивана, поклонился. Шестая порадовалась улучшившемуся виду и самочувствию Благородного, вновь сверкавшего белоснежной рубашкой и воротником на половину лица. — Госпожа Третья, я хотел бы поблагодарить вас за мое спасение. В прошлый раз вы с… эм… дочерью покинули меня столь быстро, не дав сказать ни слова. — Хм… — Третья задумалась, пока Мэй-тян устраивалась на диване. — Действительно, смотались мы быстро. Не стоит, — махнула она ладонью, — как я уже говорила вашему брату, это все Двенадцатая. Шестая вытянулась на диване, положив голову на колени младшей из ведьм. Темные волосы, перетекавшие по груди, ласково щекотали щеки, а глаза сияли надеждой. Ах, эта надежда, опаснейшее из чувств! Однако Шестая сейчас сама готова была отдаться ему целиком и полностью. Волнение все-таки вырвалось с тяжелым вздохом, и Третья успокаивающе погладила похолодевшую руку младшенькой, тут же отдернув пальцы — чтобы не мешать чистоте эксперимента. Мало ли как ее пламя скажется! Шестая впилась, вгрызлась пальцами в Приговор, стискивая оружие до боли, словно то способно было помочь в данной процедуре. — Могут возникнуть неприятные ощущения, — предупредила Восемнадцатая, пощелкивая по шприцу. — Что вы задумали?! — Регис в мгновение ока очутился перед ученой, перехватил хрупкое запястье, вновь затянутое в непроницаемо черную ткань. — Что вы хотите сделать с Тсуной? — Ничего такого, на что она не соглашалась бы. — Шефу и Рейзел-ниму это не понравится, — покачал головой Тао. — Очень, очень не понравится. Не говоря уже о реакции нашего дорогого «лапочки» секретаря, — при этом модифицированный так выразительно скривился. — Предупреди его по телефону, он может уловить что-то через связь и заволноваться, — охрипшим голосом попросила Шестая. Хакер кивнул и бодро застучал по экрану телефона, а когда тот разразился трелью, подозрительно напоминавшей марш ситхов из «Звездных войн», принял вызов и отошел к окну — убеждать Юрия, что срываться с места не надо, как и разносить к чертям собачьим округу в поисках опасностей. Про себя Шестая порадовалась, что остальные члены компании отсутствуют, охраняя школу. Остались только раненые Раджек с Регисом и Тао, как способный следить за ситуацией дистанционно и, в случае необходимости, призвать товарищей на выручку. Это означало меньше суеты не по делу, и то, что Юрий вскоре будет здесь, сбросив обязанности на кого-нибудь другого. Игла легко, совсем не ощутимо пробила кожу, и синтетическая отрава сизыми клубами потекла по венам. В тот же миг, получив отмашку, лба коснулись легкие пальцы Мэй-тян. Кровь откликнулась, словно только и ждала этого, пламя начало завиваться в узоры, как теплая глина под пальцами скульптора, повинуясь беззвучным командам, отзывчивая на ласку. Сознание начало медленно уплывать, связь стала глуше, и голову пробил панический крик встревоженного Рейзела, начавшего вдруг терять партнера. Шестая не могла ему позвонить, она вообще не знала, взял ли Франкенштейн с собой телефон, где в данный момент находится партнер, на каком этапе пути в Корею. Поэтому просто обняла его ментальное тело, опутала своим успокоением, надеждой, благодарностью, весельем сквозь узы, передав общие черты безумной затеи. По-видимому, с чем-то подобным Рейзелу доводилось сталкиваться, могли же древние Шаманы использовать нестандартные практики, потому что Ноблесс затих, его задумчивость ощущалась перестуком стеклянных бусин, прохладными каплями дождя по крыше. А затем связь… расступилась. Шестая не знала, как назвать это потрясающее, восхитительное чувство, когда вдруг часть кружева оказалась за спиной, поддерживая монолитной основой, стеной из гранита. Прочная, могучая, надежная. Это кружево, казалось, пересекает весь мир, купается в лучах солнца, сплетается с самим мирозданием… Шестая не знала, как описать. Наверное, это все же наркотики. Но кружево расступилось, и девушка очутилась в темно-лиловом, вязком киселе болота забытья. Теплые, мягкие руки Рейзела подтолкнули, невидимые пальцы коснулись существующих лишь в воображении губ, передавая непрямой поцелуй. У их тел не было очертаний, не имелось физической оболочки здесь и сейчас, но от этого чувства становились лишь сильнее. Рейзел поддерживал, Шестая всему научится, и болото рано или поздно превратится в озеро с кристально прозрачной водой, дар придет постепенно, опираясь на связь, вплетаясь в него. То, что они делали сейчас, являлось насилием над мозгом, но кто как ни Рейзел знал о жажде спасти дорогих людей любой ценой? Его ментальные техники бессильны против всех, кто прошел химеризацию, или Шаманов — Шестая удосужилась проверить. Казалось бы, Ноблесс сильнейший, у него должно получиться, но то, что они изменены и принадлежат другим мирам, перевешивало. Ноблесс — это что-то такое… принадлежащее лишь данной реальности, крепко с ней связанное, вплетенное во флер внешнего мира. В голову Пятой вообще лучше не соваться — Чистая сила не любит конкурентов. А Шаманы… разве можно повелевать пламени? Мир уравновешивал сильнейшего из Благородных другой расой. И заставлял задаваться вопросом — возможно ли вообще для Рейзела настроить межмировой переход? К сожалению, времени даже на обычную процедуру — весьма длительную, надо сказать — у них нет, не то, что на эксперименты. Да и рисковать не хотелось. Нити держали, обещая спасти при необходимости, помочь выбраться, и Шестая, раскинув руки, погрузилось в темно-лиловое, почти черное, болото в окружении голых деревьев, угрожающе скалящих корни-зубы, ветви-лапы. Это всего лишь ее воображение, подстегнутое сывороткой, старается придать увиденному понятную форму. Голова раскалывалась в районе висков, от них волнами исходила боль, в оставшейся части шумел жаркий пустынный ветер, от него сохло во рту, появлялся дурной привкус. Такое чувство, что не лекарство, а вирус гриппа вколола ей Восемнадцатая. По крайней мере, именно больной ощущала себя девушка. — Странно… — голос Региса доносился издалека, отделенный толщами болотной жижи. — Тсуна вовсе не ощущается. — Что ты имеешь в виду? — с любопытством откликнулся Тао. — Ментальный контроль подразумевает, что мы можем ощущать самые сильные, самые яркие эмоции, которые люди «выплескивают» наружу. Однако Тсуна всегда чувствовалась… издалека. А после Рейзел-ним оберегал ее, установив щиты, — тональность изменилась, совсем немного, микроскопически, но Шестая уловила смущение Ландегрэ. С которым тот быстро справился. — Сейчас сила Рейзел-нима отодвинулась, однако я все равно не чувствую Тсуну. С ней точно все в порядке? — Да, — вздох мамы прошелестел запахом луга, вельветом приласкал щеки. — Мы никогда не погружали никого в дар насильно, но подобные практики… своего рода транс существует у коренных народов Америки. — В Индии, — щелкнула пальцами Эмо. Нервничает, хотя голос по прежнему звучит печально, мрачно — тягучий противный сироп, жженный сахар, раздражающий эмаль зубов. Восприятие изменилось, так забавно… Кисельная жижа захлестнула оставшийся на поверхности кончик носа, белеющий на фоне темного леса. Внутри оказалось совсем не страшно, Шестая попробовала найти дорогу, нащупать хоть какую-нибудь кочку, но не могла. Двенадцатая! Ей нужно отыскать Двенадцатую! Или ее Волка! Имя послужило командой, рычагом к действию, девушку вытолкнуло в ночную темень. Повсюду вновь гудел лес, теперь уже иной, светлее, менее мистический и потусторонний. А посреди леса горели, словно глаза жадных демонов, алые письмена, высеченные на камне. Шестой уже доводилось видеть их: Клаудия Традио разрушила нечто подобное в своем противостоянии отцу. Накопители для Кровавого камня, передатчики жизненной энергии тех, кто находится поблизости. Активные. Вдалеке на скале показался замок, вышедший из всех готических романов и фильмов ужасов разом. Чем-то напоминал Центральное отделение Черного Ордена: высоченная махина на отвесной скале, увитая спиральными переходами. Раздался оглушительный волчий вой, по лицу хлестнула густая карминовая шерсть, пахнущая мерзко свежей кровью и почему-то — тертым миндалем. Не было более противоестественного сочетания человеческого и демонического. Из темноты показались багровые глаза, абсолютно, совершенно безумные, а после девушку выбросило наружу. Шестая перевернулась, закашлялась, как будто в самом деле наглоталась болотной жижи. Она упала на колени и ее вырвало тем немногим, что осталось от быстрого перекуса в Лукидонии. В висках горел категорический запрет системы Тринисетте. Один раз она спустила подобную шалость, потому что Шаман в самом деле в этом нуждалась, однако больше милость не повторится. Дар должен развиваться сам по себе, эволюционировать постепенно, естественным путем. В висках колотило, девушку бил озноб, а водолазка на спине взмокла от пота. — …дыши, дыши… Что с ней? — Действие препарата закончилось… регенерация быстрее, чем у людей… Слова доносились несвязно, сквозь гул крови в ушах. Теплые, нежные руки вытерли бережно слюну с губ, помогли сесть на диван. Мелькнуло перед глазами красное платье — Мэй-тян отправилась за ведром с тряпкой. Мама помогла напиться восхитительно прохладной, вкусной как никогда воды, а затем прижала к груди, перебирая нежно волосы, излечивая толикой пламени боль в висках и симптомы простуды. У самой тело нуждается в восстановлении, а все туда же — помогать, лечить. —…никогда, — коснулся слуха тихий шепот, — больше никогда и ни за что! Я думала, ты погибнешь! — Мам… — У тебя сердце чуть не остановилось. Ну их к черту такие эксперименты! Найдем Двенадцатую без жертвоприношения. Шестая булькнула смехом на знакомую ворчливую интонацию. Значит, чуть сердце не остановилось? Система весьма красноречива. Она ценит благородство и решительность, но не приемлет поспешности. Не от единственного в мире Шамана. Третья продолжала ругаться, уже на Эмо, за то, что та выбрала такой сильнодействующий препарат. Насколько поняла девушка, это был не наркотик, а какой-то особенный стимулятор вроде их пилюль. Восемнадцатая сносила ругань с достоинством каменного сфинкса… ну, или попросту игнорировала, как привыкла делать, проживая с их огненной ифрити в одном доме. — Мам, я узнала, где находится Двенадцатая. Вернее, Волк. Загремело упавшее на пол ведро, убравшая за сестрой Мэй-тян выскочила из кладовки, смотря широко распахнутыми глазами, не веря, надеясь. Решительная, боящаяся, счастливая. — И нам понадобится проводник. — У тебя есть кто-то на примете, — догадалась Третья, выпуская дочь из объятий. — Ага. Только… Тао, Регис, Раджек-ним, вы не могли бы оставить нас? Не хочу, чтобы кто-то помешал нашей охоте. Это только их дело, семейное. Ее бы мог заставить взять с собой Рейзел, который сейчас ближе кого бы то ни было, на крайний случай Франкенштейн, однако мужчины понимали, что существуют ситуации и противники, справиться с которыми человек должен самостоятельно. Только это принесет покой в измученную душу. Юрий — исключение. Он забывает о благородстве, когда дело касается его маленькой госпожи. Если не взять его с собой, он побежит следом самостоятельно, и черт знает, чем это закончится. — А его ты почему не выгоняешь? — возмущенно завопил хакер и ткнул пальцем в сторону барной стойки. Восседавший на стуле Юрий ла-асково улыбнулся в ответ, как умел только он: улыбкой голодного хищника, жаждущего то ли крови, то ли садистского веселья. — Тао, передашь директору документы? Заодно отчитаешься перед ним. — Но!.. — Я верю в тебя, ты справишься, — «подбодрил» асассин, выталкивая модификанта за плечи в сад. Раджек ушел сам, кивнув на прощанье, а Регис задержался. — Франкенштейну и Рейзел-ниму это очень не понравится. — С Рейзелом я поговорю сама, — устало пообещала Шестая. — А с Виктором — я, — улыбнулась совсем не обнадеживающе Третья. Регис кивнул и вышел, уровень кровавой защиты взлетел до немыслимых высот. — Как ты, моя маленькая госпожа? — Юрий опустился перед диваном на одно колено, сняв маску вредного и ехидного секретаря. Шестая кивнула. — Лучше, чем могло бы при получении урока от Тринисетте. Ты отправишься с нами. — Естественно. — Я тоже! — откликнулась Мэй-тян. — Поддержка, снайпер, контактник… Добьем состав еще одним боевиком, и группа укомплектована. Как там Восьмая? Все еще развлекается? — На момент превращения увела модификантов подальше, чтобы те под удар не попали — мало ли что, — отчиталась Эмо уныло. — Но куда мы отправляемся? — не выдержала Мэй-тян. — В земли оборотней. Поэтому нам нужен проводник, — Шестая посмотрела на до сих пор незаметно стоявшего в сторонке Музаку. Оборотень вскинул густую бровь, затем дернулся, как от удара. — Кто?! Я?! Спешу напомнить, милые леди, что я давно уже не Лорд оборотней, со мной вас ожидает не самый теплый прием. — От того, что ты не Лорд, местоположение ваших земель не изменилось. А насчет приема… поэтому они и пойдут туда малой группой. Незаметно, тихо разведают, отыщут и попробуют вразумить. Насколько я поняла, над вашими землями есть некий барьер? — Да, — неохотно кивнул Музака, сдаваясь под напором и логикой Третьей. Шаман задумчиво кивнула: — Без разумного и осознанного применения силы Волк не сможет преодолеть преграду, он сам загнал себя в ловушку. — Заодно проверишь свой самоконтроль вдали от меня, — подхватила Восемнадцатая. — Дам тебе пару упаковок таблеток с собой, чтобы не скучал… Шестая видела, что Музака колебался, он почти согласился, не хватало единственного аргумента, способного склонить чашу весов в их пользу. И молодой Шаман поспешила его дать: — Там установлены алтари-передатчики для Кровавых камней. — Кровавые камни — собрание негативных эмоций, жажды силы и власти, — пояснила Мэй на вопросительный взгляд мужчины. — Выпивая жизненную силу из других, они передают ее своему носителю. Не удивительно, что Волка выбросило неподалеку от них. В данный момент он, скорее всего, значительно уменьшает численность населения твоей страны. Того самого населения, которое кто-то планирует принести в жертву своим амбициям. — Неужели не хочешь помочь им? — спросила Третья, и партия была выиграна. Музака мог сколько угодно отрицать свой титул сильнейшего, отбрыкиваться от власти, но свой народ он по-прежнему любил. — Хорошо-хорошо, уговорили! Почему только вы не пойдете с нами? Мамочка переглянулась с Восемнадцатой. — У меня сейчас сил нет, я буду лишь помехой, а Эмо… Ну, мы не знаем, сколько точно силы в Волке, нам нужно спасти сестру, а не выжать ее досуха. Музака не знал, просто не мог знать, что Эмо давно научилась дозировать свою силу. Причина нынешнего отказа от участия в экспедиции блестела на висках, вертикальными «бегущими строчками» стекая вниз до самого подбородка и пропадая, чтобы вновь возникнуть сверху. Цепочка едва заметных, блестящих чешуек. Эмо не завершила химеризацию, и та как раз начала входить в силу, мешая в самые неподходящие моменты. Восемнадцатая с легкостью может стать как ценным помощником, так и обузой. Но об этом ведь совсем не обязательно просвещать оборотня. — Какие вы… добрые. — Не без этого. Шестая тем временем связалась с Рейзелом, узы, как отпущенная пружина, стремительно набирали обороты, восполняя предыдущее вынужденное «расставание». В ответ на искреннюю, брызжущую в разные стороны радость и желание отправиться в путешествие со стороны Благородного раздалось нечто, похожее на тяжкий, но смиренный вздох. И просьба быть осторожнее. Шестая уже не раз отмечала наличие у партнера огромного количества терпения и смирения.

***

Уютно, негромко потрескивали сложенные шалашиком дрова, огонь разгонял ночные тени и окрашивал растущие поблизости кусты в темный, желто-оранжевый цвет. Разлапистые ели с едва различимыми вздохами тянули широкие ветви поближе к теплу, подставляли колючие иголочки, распрямляя их, как красавица — модный туалет. Густо пахло нагревшейся смолой, тугой и сочной, опавшей хвоей, листьями и океаном. Изредка внутри костра раздавался громкий щелчок, и сноп золотых искр уносился к маренговым небесам, где светила красивая полная луна, чей яркий свет превращал мирные волны в перелив и игру серебряных чешуек. Искры играли отсветами в невидящих глазах Музаки, смотрящих глубоко-глубоко в прошлое, когда его народ еще был совсем… другим. Оборотни назвали своей страной обширный архипелаг: крупный остров в обрамлении мелких, отчего общая картина чем-то походила на след волчьей лапы. Теплый климат позволял обычным членам клана заниматься земледелием и рыболовством, а удаленность от торговых человеческих путей и мощный барьер гарантировали безопасность. В отличие от лукидонского, щит оборотней имел другую основу, не пламя. Что-то связанное с силой духа и, разумеется, кровью. Никого не вычеркивали из «списков входящих», даже изгнанникам оставляли право на проход и возможность провести с собой гостей, однако действующий Лорд немедленно узнавал, кто и когда наведался в гости, покинул ли он гостеприимные земли клана. Конечно, еще требовалось разыскать его во внутренних землях, однако свои владения оборотни знали назубок. Из-за данного обстоятельства Музака боялся использовать свой допуск — иначе ни о какой скрытности не могло идти речи, но кого это волнует, когда в команде есть Кровавая ведьма, мечтающая попасть внутрь? То, что они увидели… Шестая кожей ощущала разочарование Музаки, его живую, кровоточащую боль от того, в кого превратились соплеменники. Сердце бывшего вождя надрывалось, когда издалека он видел не веселящихся детей и запуганных взрослых, вынужденных работать три четверти суток, чтобы оправдать в глазах Лорда свое право на существование. «Слабых» забирали ради «блага клана». — Ты как? Музака вздохнул глубоко, словно просыпаясь от тяжелого сна, взъерошил непослушную гриву, которую так и тянуло причесать. — В клане всегда ждали появления сильных воинов и были счастливы, когда они рождались на свет. Оборотни всегда почитали и уважали силу. Чем сильнее воины, тем больше ответственности ложится на их плечи. Их святая обязанность — вести за собой народ. А не отправлять их на верную смерть в муках! Последние слова сорвались с рыком, из пальцев выскользнули когти, когда Музака ударил по земле, поднимая низкий столбик пыли. Сидящая на коленях Юрия кошка выразительно чихнула, демонстрируя собственное отношение к подобной несдержанности. Казалось, Восьмая спрашивает: «А чего ты хотел, правя с безответственностью?» Они пребывали на землях оборотней уже неделю, разыскивая Кровавого волка. И успели навидаться ужасов всяких, наслушаться сплетен и рассказов о прошлом. А также развалили несколько алтарей. Никто не заслуживал стать жертвой. Только Двенадцатая все никак не находилась. Мэй уверенно вела их по отпечаткам магии, корректируя направление при помощи интуиции Шестой, Восьмая вынюхивала любой, отдаленно напоминавший кровь запах, но они всегда опаздывали — химера успевала покинуть очередное убежище незадолго до их прихода, словно чуяла погоню. Следы говорили о сильнейшей внутренней борьбе. Тварь каталась по земле, кусала себя и камни, разбрызгивая в разные стороны кровь и крошку. Но чем больше времени проходило, тем меньше оставалось свидетельств яростной борьбы, при этом Мэй не чувствовала сестру. Шестая подняла глаза на младшую из ведьм. За неделю Мэй-тян осунулась, сбросила несколько килограммов, подчеркнула прекрасные очи тенями. Чтобы не спугнуть химеру колдовством, она перестала поддерживать чарами себя и теперь спала в объятиях Музаки — по температуре тела оборотень напоминал печку. Но вряд ли видела в нем мужчину или даже живого человека, сейчас ее чувства были сосредоточены вовсе не на нем. Скорее, для ведьмы Музака считался чем-то вроде лохматой грелки в человеческий рост с функцией быстрой доставки с места на место. Шестую грел Юрий, между ними, как меч на ложе, сворачивалась компактным клубком Восьмая, мурлыча ночи напролет. Они все спали по паре часов в день. Изменения в следах убивали надежду, но они старались не думать, в погоне прячась от тяготящих мыслей. — Как наш клан мог дойти до подобного? — прошептал тем временем Музака. — Ставить эксперименты на собственных сородичах! Клан менялся и в мое время, но так сильно… Подобная подлость… Шестая понимала, почему Рейзел избрал себе в лучшие друзья именно Музаку. Могущественный, наделенный властью, которой не желал, а потому отделенный от всех, одинокий. И в чем-то наивный, благородный до мозга костей. По-своему, по-звериному, но благородный. Жаль только, что так мало времени уделял клану. Нет ничего хуже, чем приход к власти того, кто этой власти не желает и бежит от ответственности, как от огня. В этом Рейзел обладал куда большей силой духа и волей. — У них перед глазами пример людей, которые идут на все ради силы, — Шестая поворошила длинным сухим суком дрова, не сходя с места. Новый сноп искр взлетел к небу, растворившись в лунном свете. — И Благородных, что закрылись внутри своих земель, не интересуются внешним миром и с каждым годом, по слухам, становятся все слабее. Твой народ всего лишь желает занять причитающееся ему по праву место в мире. — Это не они, а Мадук желает! Он всегда был жадным до власти грязным ублюдком! — А это уже твой промах и отличная промывка мозгов за последние восемьсот лет, — Шестая отвлеклась на звук входящего сообщения. Мама, как заправский секретарь, строчила послания, говоря обо всем происходящем в Корее. — Хм… — Что там? — Мэй напряглась, пальцы, вертящие заколку-ликорис, замерли в ожидании. — Корею посетил Кентас, разыскивал Музаку, хотел узнать о его состоянии здоровья и попросить о помощи, но за ним пришли по приказу Лорда и утащили в свои земли. Вместе с Двадцать первым. Восьмая фыркнула, закатила глаза. Вот ведь неугомонное кошачье! Но в чем-то она права — не мог Двадцать первый сдержать свое любопытство? Где теперь его искать? Они все больше по буеракам, холмам и лесам рассекали, про лаборатории их компании ничего не известно. Даже Юрий не мог помочь — Кромбель не давал асассину разжиться информацией. — Давно? — Трое суток назад. — И она только сейчас сообщила?! — Им понадобилось время, чтобы взять «языка» и сделать из него проводника до страны оборотней. Мама не хотела отвлекать, когда ничего толком не ясно, к тому же… На спасательную операцию отправились, помимо Рейзела и Франкенштейна, братья Кертье и Кэриас-ним. — Но как они сюда попадут? — В свое время я сделал допуск Рейзелу и Франкенштейну с возможностью провести гостей, — подал голос Музака. Мэй хмыкнула, почти весело, по крайней мере, не так хмуро, как раньше. — Умеет твой партнер устраивать сюрпризы. И все ради Двадцать первого? Да они предателей меньшим составом били! — Ну, что сказать? Некоторые миссии требуют масштабности. Перепалку прервал громкий вой, раздавшийся с другого конца обширной бухты. Холмы и леса обрамляли ее подковой, и сейчас химера развлекалась на втором ее конце. Было в этом вое что-то жуткое, тревожащее. Торжествующее. Раньше Волк старался не издавать ни звука, если убивал, то кроваво, но бесшумно. Шестая не хотела думать, что за неделю от разума Двенадцатой могло не остаться вовсе ничего. Тут сутки лишние уже опасны, а неделя… Страшно представить! Требовалось сделать выбор. Куда они отправятся: на другой конец бухты или разыскивать лабораторию? Что делать: спасать Двадцать первого или, возможно, уничтожать Двенадцатую? Для Шестой вопрос не стоял. Особенно, если учесть стремительное приближение Рейзела. Она посмотрела на команду и увидела ту же решимость. — Идем! В считанные мгновения они избавились от следов стоянки и поспешили по холму вниз. На другой конец бухты. Не успели они дойти до места, где плескалась дьявольская сила преобразования и магии, как главный остров содрогнулся. Вдалеке раздался грохот, прокатилась энергетическая волна, в конце перейдя в потоки ветра, от которого жалобно застонали деревья, тряся кроной и роняя листья. Музака спустил с рук Мэй — именно ему выпала доля таскать не обладавшую высокой скоростью ведьму. Бледная рука легла на флягу, прикрепленную к бедру. Если честно, Шестая искренне считала сам способ начала атаки Мэй действенным психологическим оружием. Ну, кто устоит, когда совершенная женщина напротив показывает изящную ногу в разрезе платья? — Можешь идти, — девушка подарила Музаке теплую улыбку. Нетерпение оборотня, его желание оказаться в другом месте было можно пощупать руками. — Ты ведь хочешь быть совсем не здесь. Музака вскинулся, искушение боролось с растерянностью и нежеланием оставлять вверенную его заботам Мэй, которая, возможно, чем-то напоминала мужчине дочь. Как-то сразу, безмолвно, распределилось: Музака следит за Мэй, Юрий приглядывает за Шестой, а Восьмая вообще не нуждается в опеке. — Но… — Нам требовался проводник, ты свою работу выполнил. Теперь можешь быть свободен. Дальше мы справимся сами. С плеча Юрия сиганула вниз мелкая тень, на лету трансформируясь в женщину в деловом костюме. Прошлогодняя листва зашелестела под каблуками туфелек, их острыми носами, из-под полей шляпы сверкнули мрачно шафрановые глаза. Восьмая сделала шаг вперед, встав плечом к плечу с Шестой, к ним присоединились Мэй и Юрий, тоже весьма решительно настроенные. Эта решительность, а также принадлежность к одной семье объединяли четверых, невольно отстраняя Музаку, делая его лишним, и оборотень это ощущал. — Ты уверена? — обращался он преимущественно к Шестой, а она целиком была там, на поляне за одним рядом деревьев перед ними, где раздавались звуки жаркого дыхания, и невыносимо сильно пахло свежей кровью и шерстью. — Да, иди. Музака не стал себя упрашивать — кивнул и умчался, растворившись в тенях со скоростью света. По острову прошла еще одна волна содрогания. Химера протяжно взвыла, и это послужило стартом для команды. Волк уже ждал их, широко расставив тонкие лапы с массивными, словно надувшимися «стопами», острые, изогнутые когти взрывали землю, отбрасывая клочки травы. Он не просто превосходил обычных волков — его глаза находились на уровне глаз Шестой. Вишнево-чернильная шерсть сливалась с красками ночи, если бы не символы, пылающие багровым на плечах — они подсвечивали шкуру, словно вокруг зверя танцевали призванные духи. Ну, или маленькие демоны. Уровень разлитой в воздухе магической силы зашкаливал. Точно таким же огнем, каким отмечены были символы, полыхали глаза монстра, шерсть топорщилась иглами вверх, не мягкая и пушистая, а невыносимо острая даже на вид. Длинный хвост нервно метался из стороны в сторону, хлестал по бокам с силой крепкой плетки. Из приоткрытой алой пасти с острыми клыками вырывалось смешанное с рыком дыхание. Как из, в принципе, невысокой и худощавой Двенадцатой могло получиться такое чудовище? По-видимому, действительно «откормила» своей магией. Следующая волна энергии для собравшихся на поляне прозвучала гонгом на ринге. Волк бросился вперед. В отличие от остальных химер, он, напоенный потусторонней, мистической силой, являлся куда более хитрой, коварной и кровожадной тварью. И жестокой. Шестая могла лишь горячо надеяться, что сестра внутри жива и до сих пор борется с чудовищем. Юрий и кошка прыснули в разные стороны, им же с Мэй-тян пришлось пригибаться, пропуская над собой неестественно гибкую, опасную лапу с внушающими страх когтями-крючьями. При этом в открывшееся беззащитное брюхо устремились две пули и потоки крови из зачарованной фляги, а движение лапы блокировала Восьмая, с силой толкнувшая Волка к Юрию. Асассин, не раздумывая, отправил химеру в сторону. — Не убивать! — Мэй-тян выпрямилась. — Нужно захватить его. Я попробую достучаться до онее-сама. Черт! Как будто они собирались убивать Волка сразу. Шестая проследила за взглядом ведьмы и тоже чертыхнулась, позабыв уроки вежливости папочки. Пули растворились, едва коснувшись шерсти, как будто вовсе их не существовало в природе, и девушка не чувствовала своего пламени. А кровь впиталась без остатка, и Волк потянулся к общей порции, ко всему имевшемуся количеству, благо Мэй быстро прервала подпитку, обрезав темный жгут, и закрыла флягу. — Он перехватывает чары крови, впитывает кровь и становится сильнее, бросая ту на защиту. Скорей всего, убитые оборотни… тоже внутри него. Не дайте себя ранить! — за считанные мгновения Мэй-тян истерзала нижнюю губу до крови. В оскале Волка чудилась ухмылка, полная торжества, превосходства и насмешки. Переступая непропорциональными лапами, тварь принялась обходить компанию по кругу, выискивая брешь для следующей атаки. — И что ты предлагаешь? — Восьмая отбросила шляпу — факт, лучше любых слов говорящий о серьезности положения. — Придется работать с тем, что есть! Отвлеките его! — Слушаюсь и повинуюсь. — Милая леди, если бы вы хоть раз сказали так мне! Восьмая ухмыльнулась широко, а затем бросилась вперед, метя кулаком в корсет из ребер. Волк ушел от атаки, уклонился от направленного следом острого каблучка и тут же напоролся на Юрия, на которого сумел огрызнуться. Следующий удар Восьмой оставил в земле глубокую яму — кошка не скупилась на силу. Сверкнуло молнией лезвие короткого кинжала, усеянного рунами, когда Мэй-тян поочередно вспорола себе запястья. Волк взвыл, бросился вперед, но изящная ножка в дорогой туфле отбросила его назад, где клыки заскрежетали о парные клинки наемного убийцы. Свежая кровь из вен Мэй-тян потекла быстрее положенного, на ходу превращаясь в длинную, тонкую цепь, состоящую из ромбовидных звеньев с острыми гранями. Отчего-то, взглянув на них, Шестая подумала о костях. Венчал цепь длинный наконечник, похожий на жало скорпиона. Пятая непременно оценила бы дизайн. Второй конец скрывался в ладони Мэй, и Шестая подозревала, что он тянется дальше, ко все еще открытой ране. С легким звоном цепь перетекла, закружилась вокруг хозяйки, прикрывая самые уязвимые места, словно колючие плети роз оберегали единственный, а потому драгоценный бутон. Наконечник-жало ощерился острием в сторону химеры, в ответ Волк зарычал, оскалившись, с тонких губ прыснула багровая пена. Мэй-тян побледнела, но рука ее не дрогнула. — Что это? — Персональное оружие. Мою кровь сначала зачаровывала мама, затем онее-сама, а после действовала уже я. Многослойную защиту ему не преодолеть, по крайней мере, не с наскока, как он делал ранее. Шестая кивнула, одновременно отдавая приказ Приговору. Что ж, если пули не долетают до цели, остается лишь одно — усиление собственных параметров. С небывалой скоростью девушка рванула вперед. Потанцуем? Волк был верткой, юркой скотиной, для него не имело значения земля, вода или воздух под ногами, по всему он бегал как по твердой, ровной поверхности, искрясь от магии. Казалось, он способен, подобно жидкости, изменять собственную форму, ускользая от ударов и ловушек с поистине змеиной ловкостью. Он огрызался клыками, использовал любую подвернувшуюся возможность, дабы оттяпать кусочек от противника, а кровь, слетавшая капельками с кончиков шерстинок, превращалась в стилеты или лезвия, сама шерсть являлась мощным оружием — стоило оказаться поблизости руке или ноге, как та отвердевала, превращаясь в настоящие иглы. У Шестой, по неосторожности напоровшейся на хребет, теперь жутко ныла нога, в ступне которой красовался аккуратный, не слишком глубокий, но досадный порез. Обманутые ловкостью Семейки лезвия входили глубоко в стволы деревьев и землю, пулеметной очередью сбивали зеленые листья, крошили камни и срезали кору. Приходилось защищаться буквально каждую секунду, словно сама природа ополчилась против них. Не помогало даже пламя — отвердевшая кровь не горела в нем, а Волк с легкостью разрывал преграды. Можно было не сомневаться: тварь с пользой провела время внутри Двенадцатой, не только умнея, но и впитывая сведения о всех членах Семейки, с которыми общалась наиболее часто старшая из ведьм. — Твою же мать! — Восьмая пригнулась, готовясь к новой атаке, сама напоминая хищного зверя. Волосы растрепались, некоторые прядки прилипли к взмокшему лбу, губа, которую молодая женщина то и дело облизывала, покраснела от крови. Мэй-тян не давала Волку воспользоваться полученными ранениями, однако это отнимало у нее самой возможность колдовать. Пиджак кошки давно лишился половины, и рукав белоснежной блузки, выглядывающий в прореху, превратился в лохмотья. — У кого какие идеи? — Маму не трогай! — Шестая кружила вокруг хищника, не давая тому приблизиться, но и не отпуская с поляны. Химера не должна вновь сбежать, но родным требуется время на восстановление. И некого просить о помощи — ведьмы сейчас не единственные, у кого полно проблем. Остальные стараются помочь по мере возможности им. Не разорваться же родственникам на части! Волк дернулся вправо, и Шестая прыгнула на него, краем глаза замечая, что остальные тоже подтянулись. Они действовали по одной и той же схеме: окружали, блокировали, не давали покинуть поляну. А вот «внутри» этой схемы могли быть варианты. Юрий атаковал другой бок, сверху налетела кошка, а внизу зазмеилась страховка цепи Мэй. И именно ведьма служила поводком — Волк жаждал убить ее, большая часть ударов приходилась либо на нее, либо на отвлечение, чтобы выгадать момент и прервать существование одним-единственным верным ударом. Пока Мэй-тян заклинает раны, не давая врагу использовать кровь товарищей, она немного беззащитна. Насколько вообще может беззащитна бывшая носительница Долга, Прав и Обязанностей. Но об этом, кажется, Волк совсем позабыл. Рука скользнула по шерсти, стремительно заискрили клинки Юрия, а химера попробовала вновь отпрыгнуть на другой конец поляны, ранить, чтобы отвлечь ведьму, как делал это раньше, но Восьмая, изогнувшись под нереальным углом, не дала Волку воспользоваться пространством между цепями и бойцами. Шестая слышала, как щелкнул позвоночник сестры, как хрустнули ребра, протестуя против жестокого обращения. У нее самой пальцы скользили по крови — шипы пробили ладонь насквозь, но второго шанса у них попросту не будет. Сейчас, пока Волк в секундной растерянности, Мэй-тян может воспользоваться цепью, не отвлекаясь на защиту… — Твою мать, Двенадцатая! — Онее-сама… Сколько раз они уже проводили атаку, пытались докричаться до старшей из сестер-ведьм? Казалось, целую вечность. Волк тявкнул, откликаясь, словно это было его имя. В пылающих алым глазах ни капли удивления, зверь тяжело дышал, гротескно тощие, с выпирающими под шерстью ребрами бока ходили ходуном, как кузнечные меха, но при этом Волк умудрялся получать несказанное удовольствие от физически ощутимого отчаяния противников. Каждая потраченная на бой секунда сильнее отделяла их от Двенадцатой. На этот раз цепь была повсюду, гораздо длиннее, нежели раньше. Звенела, шелестела звеньями-чешуей, обвивала. На звеньях распустились ликорисы. Своими паучьими лепестками вцепились они в кровавую шерсть, выпивая жизнь. Кукла Двенадцатой погружала в сон разум, порождая чудовищ. Ликорис Мэй выпивал из человека само его существование. Их команда действовала, как единое целое, понимали друг друга с полуслова. И Волк попался. Отвлекся на кровь Шестой, на давившую сверху Восьмую, пропустил клинки Юрия — те прибили передние лапы к земле. Цепь стиснула так, что шерсть торчала в разные стороны, обмякнув, будто лишившись всех сил, а сама химера могла только слабо дрыгать задними лапами. Ликорисы одновременно закрылись и пропали, а в прическе Мэй вновь появилась заколка — ведьма не желала отнимать жизнь у сестры. Способность Приговора отступила, и Шестая покачнулась от нахлынувшей слабости, чувствуя себя донельзя вымотанной. Юрий больным взглядом проводил ее руку, порезы на ребрах, но не мог их вылечить в данный момент — прижимал лапы Волка к земле. Восьмая, пошатываясь, осела в сторонке под деревом, тяжело и хрипло дыша, дожидаясь, пока регенерация справится с полученными повреждениями. Шестая перекинула ей пару колец, которые кошка поймала ленивым, но ловким жестом. В золотом пламени, зажженном ею, пробивались отчаянно глубоко-синие нотки, из-за чего лечение действовало слабее. Но ей, как обычно, хватило. Только сейчас, когда схлынула горячка боя, девушка услышала мелодию связи. Решительную, бескомпромиссную. Узы вибрировали, кружево натягивалось, передавая все больше и больше сил, гораздо больше, чем забирал Рейзел обычно. И это беспокоило — с кем там столкнулся ее Благородный? Справится ли? Изнутри пришло утешение, мягкая просьба не отвлекаться и, как обещалось, поберечь себя. На искусанных губах родилась счастливая улыбка. Ее Рейзел… — Прекрати мысленно флиртовать со своим парнем, — проворчала Восьмая, подходя к связанному Волку. Тот дико сверкал глазами и, возможно, скалился бы, если бы пасть не перетянули стальные путы. — Завидовать грешно. Кошка презрительно фыркнула, скидывая пиджак на землю и сжигая его. Чувство собственного достоинства не позволяло ей разгуливать в обрывках, как какой-то бродяжке. Лучше совсем без верхней части костюма, чем такое. К сожалению, с блузкой придется повременить. Не то, чтобы кошка не могла достать себе замену, но до тех пор, пока не увидит на месте химеры Двенадцатую, рисковать другой одеждой не станет. Иначе весь гардероб такими темпами убить можно. Шестая тем временем помогла Мэй-тян подойти поближе. Ведьму шатало, ноги у нее подгибались, и впервые за долгое время девушка ощутила весь вес колдуньи на руках. Мэй-тян чувствовала себя плохо, смертельная бледность покрывала ее лицо, а руки напоминали осколки льда. Не удивительно, ведь, в отличие от фляги, в человеческом теле всего четыре-пять литров крови. И основную часть ведьма превратила в цепь, держась на упрямстве и вновь воздвигнутых чарах. — Онее-сама… Мэй-тян упала на колени перед вытянутой мордой Волка, та задергалась, но не смогла порвать цепи. — Онее-сама… Белые подрагивающие ладони ласково погрузились в густую темную шерсть, перебирая ее, приглаживая, стирая пытавшиеся возникнуть кристаллики. — Онее-сама, прошу, вернись. Неделя — это долго, даже слишком, но надежда — существо упрямое, глупое сердце упорно продолжало за нее цепляться. Шестая прикусила губу и ойкнула: слишком часто делала это за последнее время. — Онее-сама… Мэй звала так жалобно, так настойчиво, что сердце кровью обливалось. Откликаясь на зов Кровавой, вспыхнули руны на плечах у Волка. Химера взвыла, заметалась, ей вовсе не хотелось уходить, уступать с трудом отвоеванное пространство, исчезать. Волк даже не обратил внимания, что лишь сильнее ранит себя, дергаясь в путах. Юрий зашипел сквозь зубы, сверху, на топорщащийся острыми позвонками хребет, легли руки Восьмой, прижимая чудовище к земле. Шестая удерживала хвост, тот становился то копьем, то превращался в ворох опаснейших длинных игл. Мэй-тян, поглощенная попыткой достучаться до сестры, пробраться в глубины кровавого разума, вынужденно ослабила контроль над другими чарами, путы слегка ослабели. Теперь удерживать Волка остальным приходилось изо всех сил, давая ведьме пространство и место для работы. Рейзел точно не справился бы с разумом химеры — не с таким количеством магии и звериного начала. Однако сдаваться Волк так просто не собирался. В какой-то момент он пронзительно завыл, пробирая своим криком до костей, и волна силы с металлическим запахом крови разметала их в разные стороны подобно взрыву. Шестая в последний момент успела сгруппироваться, но ее перехватил Юрий, бывший ближе всего, обхватил руками, закрыл собой, ударяясь вместо госпожи о дерево. С губ асассина сорвался короткий возглас, когда воздух покинул легкие. Цепи обмякли вместе с покатившейся по земле Мэй-тян, Волк вырвался на свободу, но не напал, а сразу бросился бежать, как будто его загоняла в ловушку адская свора. Страх. Им овладел дикий, первобытный страх, ведь те, кого он презрительно дразнил, над кем торжествовал, чуть было не победили. Желай они убить его, Волк был бы давно уже мертв. — Да вы издеваетесь! — простонала откуда-то из-под корней ближайшего дерева Восьмая. Юрий быстро проверил состояние конечностей Шестой и принялся залечивать полученные девушкой раны. — Нам снова его по всему острову разыскивать?! — Нет, — Шестая усмехнулась. — Уверена, твой носик справится лучше прежнего, комиссар Рекс. Восьмая оскалилась, поднимаясь сначала на четвереньки, а затем — в полный рост. Об элегантности она забыла напрочь, баюкая вновь вспыхнувшие болью кости, но все равно оставалась по-кошачьи тягуча. — Мэй? Они мгновенно замолчали, желание перебрасываться колкими замечания пропало, когда с земли поднялась младшая из ведьм. Еще более бледное лицо, лишившееся последней кровинки, безумные, недоверчивые глаза, блестящие от слез. Цепь медленно втягивалась в запястья. — Онее-сама… Онее-сама… Я не почувствовала ее там! Ее совсем нет! — голос сорвался на панический крик. Шестая поймала решительный взгляд сестры. Возможно, они просто мало искали. А, возможно, Двенадцатой в самом деле уже не существует. Но все равно искать необходимо. Как и поймать сбежавшего зверя. — По коням! Восьмая перетекла в свою боевую ипостась, потягиваясь, удовлетворенно мрявкнув, когда вторая форма залечила повреждения. Она любила быть кошкой, но все равно в сложных случаях сражалась человеком. Пантерой хорошо убивать людей или простейших химер, но для того же Волка она не достаточно ловка, недостаточно сильна и гибка, чтобы увернуться от всех кровавых лезвий. Тот задавил бы ее массой. Зато в качестве транспорта — бесценна. — Мэй, садись! — Что? — ведьма недоуменно посмотрела на родственницу. Шестая подхватила ее под локоть, практически на себе потащила к пантере. Мэй медленная, как все люди, а Юрий не может сейчас тащить ее на себе — руки должны быть свободны. Мало ли что их ждет впереди. — Садись! У нас нет времени, нужно догнать Волка, пока он не начал усиливать себя за счет местного населения. — А-ага. Шестая невольно смягчилась, глядя на совершенно никакую, потерянную сестру. — Возможно, Двенадцатая еще там, мы просто плохо искали. Младшая из ведьм кивнула и сжала шерсть на холке пантеры. Было видно, что она цепляется за любой шанс, малейшую возможность вновь увидеть старшую сестру. Восьмая сорвалась с места первой, Шестая последовала за ней, Юрий забежал с другого бока, охраняя. — Впервые вижу ездовых котов, — протянул он. — Как много нам открытий чудных… Восьмая злобно зашипела, рыкнула, а Мэй уткнулась в шерсть, истерически хохоча. — Юрий, она ведь тебя загрызет, когда освободится, — решила предупредить расшалившегося друга Шестая. Это все нервы, Юрий хочет отвлечь. Или нет. Кто его знает! — От этой женщины я приму что угодно, даже смерть! — патетично провозгласил асассин. Взгляд Восьмой ясно показывал, что кошка не считает его желание таким уж неисполнимым. — Главное, чтобы в тапки не отомстила, — прорыдала откуда-то из ночной шерсти Мэй-тян. Шестая с сочувствием поняла, что у младшей ведьмы постепенно сдают нервы. — А у меня нет тапочек, — искренне расстроился Юрий. Восьмая злобно на него зыркнула. Шестая подозревала, что причина как минимум половины недовольства семейной вредины заключена в уцелевшем костюме Юрия. Асассин умудрился сохранить одежду в относительно приличном состоянии, а сам выглядел и вел себя так, будто вышел прогуляться по парку. Разве что волосы пребывали в художественном беспорядке. Может, остаться жить у оборотней после того, как все закончится? Ибо прямо на глазах рождается список тех, кому будут «мстить в тапки». Лес закончился, сменившись каменистой равниной. Восьмая рыкнула, слегка повернув голову к седоку, и припустила вперед. Черные бархатные лапы практически не касались земли, кошка летела, а не бежала. По сравнению с Волком, пантера казалась обыкновенной, но красивой и пропорциональной. — Да, — ответила на молчаливый вопрос Мэй-тян, посерьезнев. — Он движется прямолинейно, целеустремленно. Что-то ведет его… — У него есть цель? Кого он преследует? — бежавший немного впереди Юрий притормозил, поравнялся с наездницей. Та пожала плечами, прислушиваясь к чему-то, слышимому лишь ей. Интуиция Шестой подтверждала правдивость сказанных слов. У Волка появилась цель. Плохо это или хорошо, но хоть какая-то предсказуемость. С другой стороны, почему именно сейчас? — Не знаю. У него не сознание, а пространство, заполненной живым морем темноты. Невозможно ничего отыскать, нет ориентиров: ни дверей, ни стен. Я… — она прерывисто вздохнула, — нарушила кое-что в его разуме, однако не знаю, к каким последствиям это приведет. Просто подумала, что если он перестанет быть таким… цельным, то выпустит онее-сама… — То есть он может стать еще более непредсказуемым, — Шестая вздохнула. С одной стороны, разумеется, плохо, но с другой… победить спятившую от инстинктов и желаний химеру легче, чем хитрого и расчетливого противника. У Двенадцатой все не как у людей! Только бы удалось сказать ей это лично… — Прости. — Все в порядке. Ты хотя бы что-то можешь сделать в данной ситуации, — в отличие от остальных, обладающих могущественным, раздражающим бессилием. Местность порадовала глаз первыми разрушениями. Глубокие кратеры в земле, охваченные, как картины — рамами, широкими трещинами-змеями, еще фонили знакомой темной энергией, в очередной раз эволюционировавшей, скакнувшей далеко вперед в своей смертоносности. Франкенштейн вышел на новый уровень, вновь преодолел себя, раздвинул свои границы, когда подобное уже кажется невозможным. Шестая не слишком удивилась, увидев сидящего на краю одного из кратеров Кентаса. Испещренное кровоподтеками массивное тело медленно, словно через силу регенерировало. Подле него, раскинув руки, лежал в пыли такой же полуголый молодой мужчина с ярко-желтыми волосами и кустистыми бровями. А вот по нему совершенно точно хорошенько прошелся Франкенштейн: Шестая видела росчерки знакомого фиолетового яда, не дающего ранам зажить до конца. Интересно, где Двадцать первый? Их же вроде бы вместе схватили? Впрочем, если остальные уже ускакали, скорей всего, модификант спасен. Директор очень не любит, когда трогают его вещи. Глаза оборотня при появлении компании достигли формы правильного круга. — Привет! — на правах общей знакомой помахала рукой Шестая. — Волк. Огромный. Красный. Бешенный. — Туда, — показал направление Кентас. — А… эм… — Что ты здесь делаешь? — Музака-ним попросил присмотреть за Дорантом… — Уже и здесь побывал! — восхитился Юрий, разве что руками не всплеснул. — Вот это скорость! — Скорее, многозадачность, — поправила Шестая. — Или он просто соскучился по Франкенштейну. Юрий печально вздохнул. Он определенно сожалел, что не видел бой лично. Время подгоняло, вынуждало мчаться дальше. С каждым новым шагом следы Волка становились более отчетливыми, словно тот, охваченный близостью цели, забывал про осторожность. Появлялись первые разрушения: обломки скал и вырванные целые куски породы, обрушенные здания и вывернутые с корнем деревья. Создавалось ощущение, будто кто-то страстно желал стереть с лица земли эту часть острова. Сильнее всего Шестую волновало то, что Волк скрылся в стороне, куда вела чистая сила Рейзела, и где до сих пор тревожили реальность сильнейшие энергетические всплески. Помимо Рейзела и Франкенштейна, там находился кто-то еще… Если Волк сумеет подчинить себе могущественное существо или выпить его… Порыв ветра донес запахи пожара, паленой шерсти и пролившейся крови. От количества силы воздух потрескивал, как во время грозы, а волосы вставали дыбом. Восьмая возмущенно чихнула, и Шестая с трудом удержалась, чтобы не последовать примеру сестры. Однако недовольство смыл новый вой, перешедший в жалобный скулеж. Шестая припустила так, словно за ней по пятам гнались демоны Преисподней, слыша дыхание друзей, которые не отставали. На поле битвы стало совсем плохо, их придавило всплеском энергии, как бетонной плитой. Его источником служил монстр с двумя крыльями, возвышавшийся над остальными подобно башне. Синяя кожа блестела, раны заживали буквально на глазах, а массивные, как столпы, кривые ноги впивались в дерн желтоватыми когтями. Монстр недовольно хлопал крыльями, скалил жуткую пасть, полную отвратительно желтых клыков, а единственный глаз пристально следил за врагами. Здесь были Благородные из Лукидонии вместе со своими партнерами, команда по спасению Двадцать первого, но самого модификанта девушка не видела. Скорей всего, еще не дошли. Но Кентас же сбежал, тогда как… Так, с этим лучше разобраться потом. Надо отыскать Волка, чтобы… Их появление не прошло незамеченным. Глаза Рейзела расширились, он протянул руку, предупреждая, а узы взвыли в пугающей тревоге. Багровые крылья за спиной Ноблесс колыхнулись, словно он хотел обернуть ими своего партнера. Тварь развернулась, вперила взгляд единственного глаза в новоприбывших, и Шестая поняла, что никогда больше не назовет Волка уродливым или отвратительным. Потому что существо напротив вызывало омерзение пополам с тошнотой своей категоричной неправильностью, своей пропитанностью чужими страданиями. Тем, что в лапе он сжимал почти потерявшего сознание Волка, который, тем не менее, еще слабо трепыхался, когда его стискивали когти, ломая с леденцовым хрустом кости, выплескивая внутренности. Из пасти вырывался жалобный скулеж. — Ну, уж нет! — ярость подняла уродливую голову. Это их сестра, пусть превратившаяся! Никто не смеет ее обижать! Тварь заревела, выпустила жертву, замотала уродливой лысой башкой, из пасти вырвался, с капельками слюны, отчаянный вой. Она схватилась огромными лапами за то место, где раньше был глаз, словно хотела протереть его, как маленький ребенок. Волк мешком с костями упал на землю, Мэй бросилась к нему под прикрытием вихря темно-синего пламени. Рейзел элегантно поднял руку, и пылающую, воющую от боли тварь засосало в маленькую черную дыру, не оставив даже следа. В воцарившейся тишине стало слышны шумное дыхание присутствующих и звуки боя, гремевшего где-то вдалеке. Раджек Кертье медленно спустился на землю возле своего брата. Где-то он уже успел обзавестись приличным оружием, если судить по окрасу и форме, производства мастеров родной страны. — Мер-рзость! — кошку сильно передернуло, на лице было написано чистое отвращение. — Вас это, между прочим, тоже касается, леди. Не спешите уходить, иначе мне придется решить вопрос с возможными побегами радикально. Игнес Кравей, присутствие которой сознание Шестой отметило лишь мимоходом, замерла, вновь повернулась к месту событий лицом. Мертвенная бледность заливала черты, а глаза затравленно искали пути спасения, но больше не пыталась двинуться — Восьмая умела быть убедительной. Пути ей перекрыл ухмыляющийся Франкенштейн, прижавший Копье к шее Благородной. — Какие люди! — расплылся директор в улыбке. От костюма остались одним воспоминания в виде брюк и ботинок, а волосы были растрепаны, словно мужчина попал под сильный ветер. И все равно, его с руками оторвали бы любые модельные агентства. — Ах, эти случайные своевременные встречи! — в тон ему пропел Юрий, и нашедшие друг друга родственные души расплылись в одинаковых улыбках, от которых Благородных перекосило, словно их заставили выпить по литру уксуса и закусить лимоном. — Только не говорите мне… — Ага, — со вздохом подтвердила Шестая. — Это наше. Мэй-тян тем временем попробовала приблизиться к Волку, но химера, даже с вывернутыми наружу костями, не собиралась сдаваться. Способность колдовать осталась при нем, и зверь использовал собственную кровь, отражая удары цепи, блокируя пытающееся подобраться пламя. Пули по-прежнему бесследно растворялись в обрывках шерсти. Вихрь крови завивался вокруг израненного тела, кости с всхлипами вставали на свои места, ужасные звуки, раздававшиеся в тишине, заставляли нервно дергаться присутствующих пламенных. Зверь рычал на всех, он никого не узнавал, а в глазах поселилась бездна безумия. — Онее-сама… — жалобно позвала Мэй, протягивая руки. И тут же их отдергивая, когда Волк чуть не отгрыз пальцы. — Вы хотите сказать, что эта тварь и есть Двенадцатая?! — пораженно воскликнул Франкенштейн. — Ну, я бы была аккуратнее в формулировках… но да, — кивнула Восьмая. — И она никого не узнает. — И если не узнает в ближайшее время, нам придется ее убить, — прикусила губу Мэй-тян. — Онее-сама, прошу, послушай… Волк взвыл и бросился вперед. Ведьма едва успела выставить цепь, обвивая себя коконом защиты. Пусть у химеры еще не восстановилась лапа, пусть ребра виднелись в дырявых боках, она все равно не собиралась сдаваться. Ей хотелось терзать, убивать, пить кровь, больше, как можно больше. Жест любого человека — провокация, его дыхание — подозрительно. Волк понимал, что убежать не может, он в окружении врагов, что желают его смерти и возвращения ведьмы, которая теснила его, не давала свободы, заковала в намордник и ошейник, опутала лапы. Он ненавидел их всех, он хотел убить их всех, без остатка, выгрызть горячие, еще бьющиеся сердца… В пыль упали блестящие кинжалы с золотой росписью на черной рукояти. Раджек Кертье перешагнул оружие, пошел вперед, стягивая маску с лица. — Брат! — бросившегося вперед Раэля удержал за шкирку Кэриас. Мэй расширенными глазами смотрела на прошедшего мимо Благородного, сухие губы шептали что-то не-колдовское, но горячее в мольбе, желании, а в глазах… родилось понимание. Волк подпустил, почему-то, по какой-то неясной причине дал перейти невидимую грань, пересечь которую не удавалось никому. И лишь заслышав короткий предупреждающий рык загнанного в угол зверя, Раджек Кертье грациозно опустился на одно колено, протянув вперед руки с раскрытыми беззащитными ладонями. — Брат! Старший Кертье словно не слышал крик любимого брата, взгляд его не отрывался от Волка, тот, нервничая, переступал лапами, но не пытался нападать. — Мне очень жаль, я не успел поблагодарить вас тогда. Если бы не вы, я бы умер там, у границ Лукидонии. Раэль говорил мне, что вы были очарованы моей волей к победе. Это самый лучший комплимент, который мне когда-либо делали, благодарю… Шестая затаила дыхание: Волк слушал, подергивая ушами, нервно переступая с лапы на лапу, продолжая осторожничать, исцеляться, но… Что-то изменилось. Пока было не ясно, что именно, но… Это изменение ощущалось первым весенним ветерком, порхающим по зимним морозам. На плечо легла горячая рука, Шестая вцепилась в нее, стискивая изо всех сил. Если Рейзелу и было больно, то он промолчал. — Если вы не помните сестру, людей, которых любили, — продолжал тем временем Раджек. Его прекрасный, низкий голос завораживал, — то, может, вспомните свое лучшее творение? Пусть на мгновение, но я был частью вас. И я перед вами в неоплатном долгу. Поэтому… если пожелаете забрать жизнь, что так легко мне подарили, я с радостью отдам ее вам. Волк рыкнул, а затем бросился вперед. Благородные дернулись, но они не успевали, а Шестая… Шестая замерла, потому что… весенний ветер вдруг стал сильнее, насытился цветочными ароматами жизни. Волк замер вплотную к Раджеку, уткнулся лбом в его плечо и как-то… жалобно-вопросительно заскулил, в голосе чувствовалась дичайшая боль. Тело выгнулось, захрустело, кости начали вытягиваться, и присутствующие с ужасом увидели, как Волк превращается… в нечто человекоподобное. Его било и колотило, трясло, но при этом кровь продолжала виться вокруг, струиться по обрывкам белоснежной кожи. Ужасающее зрелище. Страшно представить, как ей сейчас больно. Но Мэй-тян замерла, прижав руки ко рту, чтобы не закричать, и Шестая знала: ведьма боится сглазить, спугнуть, она будет любить свою онее-сама даже такой. В существе смешались странно Человек и Зверь. Женская фигура, покрытая шерстью, с вырезанными на плечах и бедрах пылающими рунами, с клыками за изящно изогнутыми губами и багровыми глазами. Ужас и страх, покоряющий с первого взгляда, противоестественное, от которого, тем не менее, не оторвать глаз. Руки с длинными когтями обхватили Кертье за спину, отчего вскрикнул Раэль, словно это его могла пронзить бритвенная острота темного оружия. Существо тяжело дышало ему в плечо, переживая болезненную трансформацию. Кости продолжали хрустеть и вставать на места. Не зверь. Не человек. Не оборотень. Подлинная химера, которую жаждали увидеть многие поколения человечества. Благородный в ответ мягко подхватил тонкую спину с острыми позвонками, придержал, не обращая внимания на залившую ладони свежую кровь. Его раса ненавидит эксперименты над людьми, тем более, их последствия, но в лице Раджека Кертье читалось острое сочувствие, сопереживание и желание помочь, облегчить участь. Он гладил существо, а то наслаждалось невинной лаской. Но в нем по-прежнему не было узнавания. — В тот день вы сделали нечто опасное и могли разделить мою судьбу почти-мертвеца. Теперь, если позволите, я разделю вашу судьбу. Это было не страшно. Не ужасающе. Не напоминало о собственной боли. Это было… Это было волшебно. Шерсть, кровь, грязь вдруг превратились в мириады алых искр, поднялись к небу лепестками цветущей сакуры, осели на волосах гроздьями глицинии и впитались в них, бутонами пионов украсили кожу, придав ей нежно-розовый оттенок. Черты лица, неправильно вытянувшиеся ребра, непропорционально длинные руки и ноги изменились в мгновение ока, а багровая бездна вдруг покинула глаза, насытив их до цвета темной вишни. Рассыпались по плечам длинные локоны, прикрыли упругую грудь. Молодая женщина перенесла руки на плечи Благородного, слегка отодвинувшись, но тот все равно не выпускал ее из объятий, всматривался в черты лица, сравнивая с тем, что когда-то видел. Шестая боялась моргнуть и упустить, боялась проснуться наедине с Волком или страдающей сестрой, потому что… Это определенно была Двенадцатая. По щекам Мэй-тян текли ручьями слезы, ведьма даже не смахивала их, глотая, дыша едва слышно. — Я же просила говорить мне «ты»! — слабо прошептала Двенадцатая, но ее услышали абсолютно все. Это был ее голос, родной, любимый. Мэй трясло, она кусала поднесенные ко рту пальцы. Старшая из ведьм нашла ее взглядом, слабо улыбнулась. — Мэй… И потеряла сознание — глаза закатились, тело повело. Раджек поймал Двенадцатую, сдернул плащ и завернул обнаженную фигуру так, что видны были только бледные ступни и волосы. Мэй, спотыкаясь, бросилась вперед, рыдая, всхлипывая, дрожа, как стебелек на ветру. Неверными пальцами нащупала пульс на шее, проверила состояние при помощи колдовства. — Ну, что? — нетерпеливо спросила Восьмая. Мэй обернулась, закивала. Голос отказывался повиноваться. — О… она. Это онее-сама… Нет ни следа Волка. Она жива… Шестая покачнулась, оперлась на крепкое тело, позволила себе окунуться в заботу. Так она точно поседеет раньше времени! — Все в порядке? — Рейзел спросил ради проформы, ответ он и так, если судить по лукавству, смешанному с радостью, в глубине зрачка, прекрасно знал. Шестая задрала голову, не давая глупым слезам пролиться. — Ага, — и потянулась к губам. — Боже, прекратите! — взмолилась кошка. — Нам тут еще убивать всех, доминировать, властвовать, унижать, вправлять мозги, а вы развели розово-ванильное болотце. Вдобавок надо доставить Двенадцатую домой, ей нужно отоспаться. — Ну-у-у… — Шестая прижалась к груди своего Благородного, мечтая врасти в него, спрятала на секунду лицо в изгибе шеи, только потом, вдохнув родной аромат, повернулась к сестрам. Все это время Рейзел поглаживал ее по спине, успокаивая, не порицая, не ругая, наоборот, радуясь вместе с ней, отчего количество счастья увеличивалось. Только пережитым волнением можно оправдать ее непростительно вольное поведение — обычно они с Рейзелом не стремились демонстрировать окружающим степень своей близости. Однако сейчас… просто… До сих пор не верилось, что все обошлось. Хотелось смотреть и смотреть на вернувшуюся сестру. Очередное испытание для их Семьи позади. — Ты помнишь, у нее вообще-то кости ломались? Не уверена, что передатчик уцелел. — Твою же мать! — простонала Восьмая. — Почему с этим чудовищем всегда так тяжело?! — В свое время я задавалась тем же самым вопросом о тебе, — послышался хриплый голос. Восьмая подскочила и расширенными от шока глазами уставилась на Двенадцатую. Шестая чувствовала, как невольно приоткрывается рот. В свое время Эмо доступным и понятным языком объяснила, даже научно обосновала необходимость сна после прохождения финального этапа химеризации. Организм после встряски нуждается в покое и времени, чтобы принять изменения, настроить работу окончательно. Поэтому сон неизбежен. Однако измученная ведьма, сидящая на руках у Кертье, завернутая в дорогой лукидонский плащ, кажущаяся особенно бледной на фоне темной ткани, несмотря на мутный, сонный взгляд, даже не думала погружаться в сон. Она поглаживала пальцы Мэй-тян, улыбалась и искала кого-то. Это точно Двенадцатая: ее поза, ее взгляд, ее поджатые губы и голос. Пусть изменилась она внешне… По сравнению с той же Восьмой, не так уж сильно. Когда Двенадцатая посмотрела на Игнес, на губах возникла улыбка. Ласковая, почти нежная. С этой улыбкой старшая из ведьм уничтожала посланные по ее душу отряды Инквизиции. Или выполняла свой не менее кровавый долг. — Мне очень не нравится, когда с моими сестрами пытаются проводить эксперименты. Или заковывают их в наручники… — улыбка стала еще нежнее. Из глаз, ушей и носа Кравей полилась кровь, женщина закричала, впилась в лицо пальцами, как будто желала содрать кожу и вырвать изнутри источник дикой боли. Франкенштейн отпрыгнул, на всякий случай выставив перед собой Копье, но Двенадцатой нужна была только Игнес. Ту перекрутило несколько раз, а затем кровь распорола тело на части, проросла сквозь него дивным деревом без листьев. Игнес была насажена на его ветви, беспомощно раскинув руки, еще живая, дышащая. От кончиков пальцев в воздух поднимались багровые искорки. Только когда Кравей полностью исчезла, дерево опало вниз водопадом крови и впиталось в землю. А Двенадцатая уронила голову на широкое плечо Благородного и умильно засопела. Словно не она только что казнила представительницу сильнейшей расы, не пошевелив даже пальцем. Кертье невозмутимо поправил плащ, закутывая ношу, чтобы та ненароком не простудилась. — Жуткая женщина, — выразила общее мнение Восьмая, доставая фляжку. Как умудрилась не потерять ее во всей этой суматохе?! — Не говори так! — воскликнула Мэй-тян. — Онее-сама — замечательная. Она самая лучшая! Но кошка отмахнулась от любых возражений, старательно леча полученный стресс. Шестой показалось, что некоторые пламенные провожали каждый глоток завистливыми взглядами. — Не собираюсь выслушивать мнение человека, чей сестринский комплекс выше Килиманджаро. Твоя сестра монстр, и с этим согласятся многие! Один день пребывания в теле химеры опасен — она выдержала неделю и сумела вернуться. Вдобавок привычно понеслась в сторону приключений на свою задницу! Все после химеризации пальцем пошевелить не могут — эта колдует направо и налево. Нормальные люди спят без задних ног — эту черта с два уложишь отдохнуть. Умудрилась в невменяемом состоянии найти себе симпатичного носильщика. — А, так бы и сказала, что завидуешь, — протянула Шестая. — Почему все веселье вечно достается кому-нибудь другому?! — возмутилась Восьмая, даже Мэй-тян фыркнула. Они нуждались в этом — посмеяться, когда опасность миновала. Посмеяться над собой, над своими переживаниями. — Хотя в любом случае считаю себя отомщенной, а Двенадцатую — достойно наказанной, — провозгласила кошка, прикуривая от услужливо поднесенного Юрием огонька. Шестая подозрительно прищурилась. Что еще задумало это исчадие Ада? — Почему это? — Кл… кл… — булькнула истерически Мэй-тян. — Кл… — Она таки стала клубничной блондинкой, — помогла подруге подозрительно спокойная Восьмая. Длинные локоны с нежно-розовым оттенком дивно смотрелись на фоне сильного плеча Раджека Кертье. Сестры переглянулись и весело, истерично, выплескивая переживания, захохотали, представив себе реакцию Двенадцатой, которой подобное пророчили все, кому не лень.