Спокойствие, женишок

Примерно через тридцать минут наши подопечные возвращаются. Китнисс рассыпается в извинениях, но даже глухому ясно, что ей просто хочется поскорее отвертеться и уйти. Однако Эффи это нисколько не смущает. Напротив, этой горы лестных слов едва, по её мнению, хватает, чтобы загладить такую тяжкую вину. В довершении, она посылает мне взгляд вроде «ну, что я говорила?». Дальше следует длительная нотация о том, что нарушение этикета подобно Армагеддону, а непредвиденная остановка так влияет на жизнь этого мира, что способна вызвать войну в Нидерландах. Я сдаюсь на третьей минуте её речи и, молча, ухожу к себе в купе. Поезд, наконец-то, трогается. До прибытия в Одиннадцатый у меня есть ещё около трёх часов, хотя мы почти на границе. В моё отсутствие кто-то снова наполнил графин с водой. Я выпиваю несколько бокалов – это не помогает. Плюнув на здравый смысл, я прошу принести мне рюмку виски, чтобы хоть как-то спасти свою голову. Со словами «скоро мы прибываем к месту назначения, и Вам лучше не стоит употреблять алкоголь» мне отказывают. От злости, я несколько минут матерю официанта, нарезая круги по комнате, а когда тот, с тем же спокойным, противным лицом, уходит, я сажусь на кровать и смотрю в никуда. Просидев так минут пять, я останавливаю свой взгляд на часах с будильником. Поставив их на час вперёд, я начинаю следить за временем, пытаясь угадать, когда пройдёт час. Оно было бы весело, если бы не было так скучно. Мой взгляд плавно переносится на пейзаж за окном. Мы ещё не в тёплом Одиннадцатом дистрикте, но отъехали довольно далеко, так как снега уже нет, но деревья всё ещё сухие, без листьев. Вдруг, мне в голову приходит мысль о доме. Не знаю, мог ли я назвать этим словом то помещение, в котором я обычно обитаю, но я не собираюсь придумывать что-то более подходящее. Конечно, это не тот дом, в котором тепло уютно и всегда горит огонь, но там я мог скрыться от всего постороннего, а если прибавить к дому ещё и алкоголь, то я мог там скрыться даже от самого себя. Я думаю, что будь я сейчас дома, то ни о чём бы не жалея, мог бы напиться или уснуть. Не было бы никаких президентов, никаких туров – ничего. Радует одно – скоро свою эстафету примут Китнисс и Пит. А я уйду на покой. В этих мыслях я, незаметно для самого себя, засыпаю. Просыпаюсь от того самого будильника, который сам же и завёл. «Опять двадцать пять» думаю я и плетусь в ванную, уже в третий раз за этот день. Умывшись, и, на удивление даже самому себе, побрившись, я выхожу из ванной комнаты. Костюм, приготовленный для меня, висит на ручке шкафа. Я снимаю его, перевоплощаюсь, и иду к зеркалу. Там, я пытаюсь относительно привести в порядок торчащие во все стороны волосы. Мне это не очень удаётся, но не в первый раз мне появляться на публике не идеальным ментором. Я смотрю на время, до прибытия в Одиннадцатый сорок минут езды. За окном уже совершенно иной пейзаж, нежели был до того, как я уснул. По периметру тянутся зелёные сады и луга. Этот дистрикт всегда казался мне самым огромным, почти бесконечным. Но от этого пространства порой начинало мутить. Я отворачиваюсь от окна. Мне нечем себя занять, и я иду в вагон-ресторан. Там я заказываю хрустящие сырные булочки и чашку крепкого кофе. Кофе немного бодрит, а соль от булочек оседает на губах. Я облизываю их, а затем провожу салфеткой. За окном начинается забор, украшенный колючей решёткой сверху. Значит, осталось совсем немного. За ним ещё виднеются поля и сады, но мне тошно смотреть на работающих там людей, по ту сторону забора. Меня, Китнисс, Пита и Эффи миротворцы подводят к выходу, и поезд замедляет ход. Когда мы выходим из поезда, нас сразу же заталкивают в фургон с миротворцами, и захлопывают железную дверцу. В фургоне пахнет железом, если оно, конечно, вообще пахнет. Повсюду пыль. Мне, в общем-то, наплевать, но наша рыжеволосая сопровождающая не может не выдать какую-нибудь критику. Со словами «да что мы, преступники какие-то?» она театрально стряхивает пыль со своего пиджака, а я обращаю свой взгляд на Китнисс. Та поникла и выглядит настолько уставшей, что мне становится её жалко. А это - только начало тура. Тут до меня доходит ещё кое-что. Одиннадцатый дистрикт. Цеп и Рута. Её маленькая союзница. Да уж, я думаю, девушка бы предпочла начать где угодно, но не тут. - Не переживай, солнышко, – говорю я, совсем без злобы. Просто чтобы поддержать её. Она еле-еле улыбается, но выпрямляет плечи, а мы как раз подъезжаем к станции. Нас заводят в ветхий, полуразрушенный Дом Правосудия. Поднимаясь по ступенькам, Китнисс подворачивает каблук, но я придерживаю её за локоть. Сейчас нельзя хоть как-то показать, что что-то не так. Внутри пахнет сыростью, а пыли даже больше, чем в фургоне. Мне хочется перекинуться парой фраз с Китнисс и Питом перед выходом, но Эффи с довольной улыбкой толкает их к сцене и провозглашает: «Шире улыбки!». Глупая женщина, хоть раз в жизни ты можешь дать мне возможность что-то сказать и не гнать коней? Двери на сцену закрываются. Теперь мне стоит только верить в них. Я отхожу в конец коридора и, скрестив руки на груди и откинув голову, начинаю ждать. Проходит около получаса, когда от огромного количества пыли в воздухе и аромата роз на окне, у меня начинает саднить в горле. Я иду влево по коридору, к ванной, где набираю стакан воды, полощу горло, затем набираю ещё один стакан и выпиваю его. Выйдя из левого отсека коридора, я сразу замечаю, что что-то не то. Миротворцы, перекидываясь короткими фразами, спешат к сцене. Я подхожу ближе, на экране, который транслирует всё то, что происходит на сцене, Китнисс говорит что-то. Я прислушиваюсь. Она благодарит трибутов Одиннадцатого. Я знал это. Она не могла не поблагодарить. Внезапно, экран отключается. Спустя несколько секунд полной тишины, я слышу глухой звон. Похоже на выстрел и я, по дурости своей, делюсь своим предположением с Цинной, Порцией и Эффи. Наконец, появляются Пит и Китнисс. - Что случилось? – кидается с расспросами Эффи. Она лепечет что-то ещё, затрагивая моё предположение о выстреле, на что Пит отвечает, что это был какой-то фургон. Я плохо слушаю его, прислушиваясь к происходящему за дверями. Что-то точно пошло не так. Слышатся ещё два выстрела. Я уже на сто процентов уверен, что это выстрелы. - Вы, оба - за мной, – говорю я. Те следуют моему приказу. Я был тут лишь однажды, но я хорошо помню, то место, где казалось, никогда никто не бывал. Мы идём по коридорам, проходим комнаты, приготовленные для нас, и идём вверх по лестнице. Там проходим ещё пару скрипящих дверей и выходим на чердак. - В чём дело? – сурово спрашиваю я. Что эта огненная парочка снова натворила? Пит рассказывает обо всём. О речи Китнисс, о песни Руты, о выстрелах. - Что здесь творится, Хеймитч? – спрашивает Пит. Я уже собираюсь обозвать его последним придурком, но потом вспоминаю, он же ничего не знает. - Лучше ты ему расскажи. – бросаю я Китнисс. Она выглядит несогласной, но пора бы тебе научиться говорить откровенно с этим парнем. Хотя хоть какое-то их сближение в последнее время вызывает во мне гнев. Сам не знаю, почему. Но так надо. Китнисс рассказывает всё. Завершив свой рассказ, она садится на пыльную тахту. Пит выглядит ошарашенным и… разгневанным. - Выходит, и я подлил масла в огонь, со своими деньгами, – внезапно, Пит сбрасывает какой-то светильник на пол. Тот со звоном разбивается. – Вы двое шушукаетесь, делитесь тайнами, а меня не посвящаете. Словно я невменяемый тупица или слабак, недостойный доверия. Я мысленно усмехаюсь. А мне нравилось скрывать что-то от Пита вместе с Китнисс. Мы всегда были с ней на одной волне. Но это действительно глупо, учитывая то, что их обоих могут убить. - Это не так… - пытается возразить Китнисс. - Именно так. – рявкает Пит и разбивает что-то ещё. – У меня тоже остались родные, друзья. Думаешь, их это не коснётся? Или после всего, что мы пережили на арене, я до сих пор не заслуживаю обыкновенной правды? Ну, здорово. «Они пережили». Я вообще тут не причём. Так, стоп, мысли не в ту сторону. О, я знаю, нужно похмелиться! Нет, не то. - Ты всегда был хорош и надёжен, Пит, – как можно увереннее говорю я. Хотя в голове только и вертится мысль о том, что мы сейчас спустимся на банкет и я смогу выпить. Но я продолжаю. – Так умно вёл себя перед камерами. Я не хотел ничего портить. - И переоценил мои способности, – отвечает тот. Он говорит что-то ещё, но этот бунт мальчишки мне уже надоел. Он разбивает статуэтку. - Хэймич, он прав. – встревает Китнисс. От её неожиданного голоса я поднимаю голову. - Зря мы молчали. – виновато добавляет она. Пит продолжает задавать какие-то вопросы. Про арену, про то, что Китнисс понимала, чего я от неё хочу по прилетевшим или не прилетевшим подаркам. - Что ж, отлично. У меня такой возможности не было. Мне ведь не присылали подарков. – говорит Пит. Возможно, это и обидно. Когда выбирают кого-то одного. И этот «кто-то» не ты. Но я всегда знал, что буду помогать Китнисс. Просто знал. А этот мальчишка должен радоваться хотя бы тому, что вообще жив. Во мне закипает настоящая злость. - Слушай, парень… - он перебивает меня. - Не трудись. Знаю: тебе пришлось выбирать кого-то одного. Я и сам хотел, чтобы это была она. На улице умирают люди. Я лучше Китнисс держусь перед камерами. Мне не нужны советчики. Нужно только одно: знать, во что ввязываюсь. – выпаливает тот. - С этого дня недомолвкам конец. – обещаю я, хотя сам не особо верю, что это поможет. - Уж надеюсь, – отвечает он и выходит из комнаты, предварительно, пнув осколок статуэтки. Я бы и попытался понять парня, если бы так не хотелось выпить. - Ты правда выбрал меня? – тихо спрашивает Китнисс. - Ага. – просто отвечаю я. - Почему? – она встаёт и подходит ко мне. Я тоже встаю и делаю несколько шагов к ней. Она так близко, что я вижу каждую черту её лица. Грудь быстро поднимается и опускается. Она неровно дышит. Я провожу рукой по её волосам и шепчу: - Я не хотел, чтобы тебя не стало. – Понятия не имею, почему выдал эту фразу. Она поднимает голову. Я смотрю прямо в её глаза. Мне уже не хочется выпить. Мне вообще не хочется ничего, просто стоять так, хоть до скончания века.