Mudblood

Округлую гостиную со всех сторон обнимал золотой огонь, согревая своими заботливыми руками. Кроха его души жила в каждой нитке ковра и каждом кирпиче древних стен, возведенных сотни лет назад. В камине слабо мерцало пламя, являясь единственным источником света. Догоравшие дрова потрескивали едва слышно, испуская искры посреди алого пламени. За окном вдалеке ухала сова, а сквозняк шатал приоткрытую форточку, издавая почти неслышный скрип. Все они оберегали глубокий сон гриффиндорца, заснувшего в кресле у камина над домашним заданием. Это было неизбежно. Седьмой курс кардинально разнился со всеми остальными: больше ответственности – они ведь надежда на будущее всего волшебного сообщества – и, конечно, больше нагрузки. Не говоря уже о том, что у учителей в список навязчивых вредных привычек входило запугивание предстоящими экзаменами. И студент никак к этому лихорадочному водовороту знаний привыкнуть не мог. Понятия не имеет, как он вообще пережил первый семестр. Но, как им немногозначительно намекнули, дальше – хуже. С утра он, разумеется, не успеет ничего доделать. Профессор Трансфигурации не разделяет его скромного мнения насчет того, что рядовой «километровый» доклад не стоит огромных мешков под глазами. Да и вряд ли это хоть на мизерный шаг приблизит его к прорыву в магических способностях. Так что выбор был очевиден. Да и сделан, в общем-то, за него. Постепенно ярко мерцающие звезды тускнели, небо бледнело, превращаясь в черно-синее, пока первые лучи не окрасили его в темно-голубой. Солнце выглянуло из-за горизонта, оттесняя скромный мазок луны. Облака, застывшие над пиками башен, рассеиваются. Скопившаяся на пучках травы роса неторопливо присыхает. Первые косые лучи пробегаются по пыльному полу в коридоре. Замок медленно отмирает от мерзлого сонного паралича. – Чимин. Чимин, подъём! – однокурсник, на ходу завязывающий галстук, плюхается в соседнее кресло и треплет его по плечу. Его и без того низкий голос, хриплый от недавнего пробуждения, прорывает сон, словно тонкую плёнку. – Еще пять минуточек, мам… – ехидно бормочет он, грезя лишь об одном. О чертовых пяти минутах идеальной тишины, покоя и абсолютнейшей пустоты. Кажется, еще немного, и ему начнет сниться, как он спит. Но он просит, определенно, о невозможном. Время – слишком ценная валюта. – Вставай говорю, завтрак проспишь. Да и к тому же, ты домашку не сделал. Чимин распахивает глаза, мигом проснувшись от упоминания домашнего задания. – Тэхен-а, просто скажи, что все это мне снится… – умоляет он. – И сейчас я проснусь от того, что слеповатый филин МакРелл врежется в стекло, а на часах два ночи, – он со смутной надеждой оборачивается на окно. Секунда, две – ничего не происходит. Тэхен треплет его по волосам, хрипло усмехается и качает головой. Чимин закатывает глаза: – Че-ерт! Старая ведьма убьет меня. – Тебе не привыкать, – замечает Ким. Чимин обречённо стонет. Не такую поддержку он заслуживает от лучшего друга! В идеале это было бы что-то вроде: «я дам тебе списать», но подошло бы и простое «мы подсыплем ей тот зеленый порошок из «Зонко». А он надеялся, что пронесет до конца триместра – никаких долгов, наказаний, чистая свобода! Но старуха наверняка придумает, как испортить жизнь. Оставался всего один чертов день. Одно домашнее задание. Удача всегда на твоей стороне, Пак Чимин. Приближающиеся каникулы уже не пестрили радужными перспективами. Хотя он может отделаться чем-то незначительным, если повезет. А как уже известно, удача всегда на его стороне. Все то время, что он копается, Тэхен поторапливает его, жужжа над ухом навязчивой мухой. Как итог, он появляется в Большом зале в чуть смятом джемпере, кое-как заправленой в штаны рубахе и всю дорогу роется в сумке, пытаясь выяснить, не забыл ли он священные свитки по Зельеварению. – Нет, их точно не было в комнате, – хмурясь, повторяет он Тэхену, отвечая на незаданный вопрос. – Мерлин, я не мог просрать свитки, над которыми корпел полторы недели! Едва успевает закончить свое гневное восклицание и чувствует, что его темечко врезается в чей-то подбородок. Столкновение с кем-либо было неизбежным. Отшатывается, чуть выпрямляясь, но даже глаз не поднимает, продолжая упорно копаться в своей сумке. – Прошу прощения, – бросает он, притормаживая, чтобы пропустить студента, в которого впечатался. Тэхен хватает его за локоть, оттаскивая в сторону, и шипит над ухом: – Глупость и в самом деле притупляет страх. Хочу увидеть выражение твоего лица, когда ты обернешься и поймешь, кого только что чуть не снес, – удовлетворенно злорадствует Ким. И добавляет: – Теперь аккуратнее принимай пищу. Чимин растерянно поднимает голову и оборачивается, но не сразу понимает, о чем он говорит. И когда понимает, пальцы пробивает разрядом тока, едва не заставляя его разжать хватку, удерживающую школьную сумку. Мимо активно болтающей кучки пуффендуйцев проходит староста школы с лучшим хогвартским ловцом двадцать первого века. И ни одному из них Чимин предпочел бы дорогу не переходить. О слизеринском старосте ходит много слухов. Он превосходный зельевар, любимчик подземелий. И стоит только косо на него посмотреть – можешь ждать сюрприз в своей чашке. Его яды не убивают, не оставляют других следов. Но не найдётся человека, который намеренно рвался бы это проверять. Еще одна маленькая неприятность ему в копилку, спасибо. Тэхен, присевший на корточки, поднялся, закрывая ему обзор на удаляющиеся спины слизеринцев. – Ты обронил? – интересуется он и крутит зажатое между пальцев темно-каштановое перо. Во время завтрака кусок едва лезет в горло. Сразу после его ожидала личная казнь от декана. Декан и, по совместительству, профессор трансфигурации – женщина не плохая и не хорошая. Строгая очень, вечно придирается и любит наказывать учеников, не выполнивших домашнее задание да халтурящих на ее уроках. Главное, за что Чимин ее любит и уважает, так это за то, что она заступается за своих перед еще более противным деканом Слизерина. Она не раз спасала Пака от мучительной смерти от рук этого учителя. А Чимин-то что? Он же не виноват, что не преуспевает сразу во всех предметах! Ему нравятся Защита От Темных Искусств, потому что он считает это практичным и полезным предметом, как и Заклинания, но вот сил и умений ему недостает. И, хоть и считает Зельеваренье полезным, он его, мягко говоря, недолюбливает, потому что Зелья и Пак Чимин – две абсолютно несовместимые вещи. Трансфигурация на практике получается раз через раз, а теория – скука одна. Астрономия и История Магии самые нудные, а Травология самая легкая, пусть и не самый дельный предмет, по его мнению. В общем и целом, волшебник из Чимина – «ну такое». В большинстве своем он просто ленится, но уж если возьмется серьезно – сметет все преграды на своем пути. Или попытается. Другое дело – Ким Тэхен. Ему всегда все давалось легче, оценки у него лучше и способности сильнее. Не без оснований, ведь родители Кима – небезызвестные мракоборцы. Нужно соответствовать имени родителей. Хотя, честно признать, домашние задания Тэхен тоже ненавидит. А кто их любит? Ким показушно выпрямляется, потому что чувствует себя здесь как рыба в воде. Эта тема давалась ему особенно легко, в отличие от Чимина, у которого выходило плохо даже с подачи Тэ. Он уверенно поправляет огненно-рыжие волосы с одной-единственной высветленной прядью, а Чимин закрывается учебником, мечтая померкнуть в тени друга. Тупит глаза в непослушно скачущие по странице строчки. Безуспешно. Конечно же, абсолютно бессмысленно. Ведь все, что может пойти не так – пойдет не так. И он является (пока еще) живым доказательством этой теоремы. – Пак Чимин? Можно взглянуть на ваше домашнее задание? – женщина со смольными волосами, собранными в высоченный хвост, и квадратной формой лица, исписанного грубоватыми чертами, устремляет на него твердый взгляд с высоты своего статного роста. – Э-э-э… Домашнее задание? – непонимающе тянет Чимин, бездумно разглядывая едва заметные темно-бордовые узоры на её темной мантии, под прямыми лучами искрящиеся золотым, которые точно жили своей жизнью, переливаясь независимо от ее движений. – Домашнее задание, – чеканит декан. Чимин выдыхает, мазнув обреченным взглядом по распахнутой книге, откинутой на парту, и протягивает учителю свиток с едва начатым эссе. Не поднимает на нее взгляда. Та разворачивает его, окидывает текст взглядом и усмехается. – Это все? Что ж, плохо. Думаю, Вы не станете спорить с тем, что это вряд ли можно назвать выполненным заданием. И Вы знаете, что бывает с теми, кто не выполняет мои домашние задания. Тем более регулярно. – Регулярно? – поддельно удивляется Чимин. Это неправда. Ну, может, немного. Дурацкая Трансфигурация! – Но вам повезло, – попустительно утешает декан, но Чимин не торопится расслабляться. Если она говорит, что повезло, это не значит, что везение не выйдет ему боком. К тому же, он привык к своей «удаче». – У вас у всех будет дополнительное задание на Пасхальные каникулы, поэтому я вас наказывать не стану. – Дополнительное задание? – переспрашивает он, растерянно поднимая на профессора глаза. – У всех? – уточняет Тэхен. – Об этом вы узнаете после уроков, – она отворачивается от него к доске и под стук толстых каблуков проходит к началу класса. Вертит в руке с длинными ногтями, впившимися в бумагу, его свиток и пренебрежительно отбрасывает его на стол. Оповещает: – Все учащиеся седьмых курсов должны прийти в Большой зал по окончании занятий. – Надеюсь, это не займет много времени, у меня же сегодня тренировка! – недовольно шепчет Тэхен, видимо, не особо озабоченный напастью. Тэ состоит в команде по квиддичу и играет за охотника. И играет, стоит сказать, неплохо. Ему это действительно нравится. Он тренируется так отчаянно, до предела, чтобы дать гриффиндору хоть шанс. Но из раза в раз с самого второго курса все его старания разбивает в дребезги слизеринский ловец. Тот будто летать научился прежде, чем ходить и говорить. И вместо того, чтобы люто ненавидеть его, Ким тайно восхищается и мечтает превзойти. Чимин тяжело вздыхает – дополнительное задание не сулит для него ничего хорошего.

***

Юнги устало потер глаза. Он не спал всю ночь. Но мало кого интересует его здоровый сон или мешки под глазами. Да и его самого не слишком. Главное – выполненное домашнее задание и прилежное отношение к обязанностям. Он лениво бросает отсутствующий взгляд на профессора, что отчитывает кого-то из своих и говорит про дополнительное задание. Юнги бы обрадовался возможности не попасть домой на Пасхальные каникулы, ведь задание – отличный предлог для этого, если бы вообще был способен на такую сильную эмоцию сейчас. Но это замечательно. В гробу он видел это чертово поместье. И плевать, что «дом родной». Плевать, что сын древнего чистокровного рода. Да, великие Мины. Очень известные среди магов, прославившиеся черной славой. Ходят слухи, что в их крови есть примесь крови самого Салазара Слизерина, но точного подтверждения нет, а они и не торопятся ничего опровергать или доказывать. Самый большой аргумент в пользу этого – все Мины владеют парселтангом. Так себе бонус от предков, если честно. Но по-таинственному особенной эту семью делает не их чистокровность или возможное родство со Слизерином. А особая темная магия в их крови. Она-то и дает им насылать страшные по силе проклятия, позволяет держаться на верхушке магического мира. Ну, то есть, как гласят красивые легенды. А еще Юнги ненавидит своего отца. Это, вообще, у них традиция такая семейная – ненавидеть отцов. Он жестокий. Прямо, бесповоротно и по-настоящему. Им и положено быть такими. Это вышито черными нитями на полотне их судьбы где-то меж созвездий. И Юнги таким будет, он будет верить в то, что сила – это власть. А власть – самая идеальная способность из всех, что доступны человеку. Как говорит отец, лучше власти только бессмертие. Юнги поздно понял, что чем сильнее он этому противится, тем больше танцует под дудку отца. И он именно такой, каким тот его и хочет видеть: беспощадный, холодный, расчетливый. С волей, закаленной в неволе. И магией, горящей на дровах ярости. Или нет. Ненависти. Он слизеринец, ему можно, – чем не девиз? Ему нравилось демонстрировать свою силу? Он это делал. Нравилось грубить учителям? Пожалуйста. Нравилось доставать заносчивых зазнаек? Почему бы и нет. Раз все и так считают этот факультет запачканным грязью и кровью, черным и гнилым, то почему бы не соответствовать? Почему только он должен страдать от жестокости? Но она переубедила его. Блять, да она была умнее их всех вместе взятых. Кем бы он сейчас был, если бы не она и не гребаный четвёртый курс. Но он сейчас такой, какой есть: злобный, разбитый и до сраных костей мозга одинокий. Однокурсники? Друзья? Он бы всех их променял. Стер бы в порошок вместе с этим проклятым замком ради одного призрачного шанса снова услышать рассеянный смех или проницательный прищур скошенных глаз. Преподнес бы все золотые горы галлеонов, спрятанные слоем железа и ширмой магии, из «Гринготтса». Он похож на неудачную попытку склеить осколки обратно. Заморозить. Впрочем, как он отвечает Хосоку каждый раз, когда вытягивает того на ночную вылазку в кабинет декана, чтобы сварить очередное зелье, – что не убивает, делает сильнее. Жестокость призвана быть тем самым ядом, который заставит блевать кровью, но не добьет. А что, может, хваленая любовь сделает тебя сильнее? И какая формула у этого заклинания? Юнги всегда был белой вороной. Но не так уж трудно обернуть это в свою пользу. При поступлении в Хогвартс, пока всем детям было по одиннадцать лет, ему было двенадцать. Это было первым разочарованием его отца – какой позор, наследник такой семьи и с задержками в развитии магии! Самое оно для мерзких слухов. Чонгуку повезло чуть больше, чем Юнги. Его отец очень любил, хоть и пытался сделать идеальным представителем чистокровной аристократической семьи. Возможно, Чонгука бы это испортило, если бы не его мать. Светлейшая женщина, которая неведомым образом оказалась в рядах темных волшебников. Она видела то чистое, что передалось от нее, в Чонгуке и не позволяла темной стороне его характера задушить это. Это была не последняя особенность его тонсена. У Чонгука был очень необычный и редкий дар. Одна из разновидностей ментальной магии: Чонгуку стоит только прикоснуться к человеку, чтобы ощутить то, что он чувствует, узнать его настроение или испытать отношение того или иного человека к другому. Чтение эмоций. Эта способность поначалу пугала и путала парня. Но он даже не заметил, как постепенно начал подчинять ее. Понемногу, но все же, он научился отличать мимолетные эмоции от настроения или отношения, глубокие и тяжелые чувства от вспышки гнева или раздражения. Но контролировать это было очень тяжело. После четвертого курса при прикосновении к Юнги Чонгук чувствовал боль. Он точно не понимал, в чем причина, или Мин чувствует боль, или это реакция на его личность и сущность. Многие стороны его дара оставались для Чонгука неизведанными, ведь не было того, кто мог бы его научить. Чонгуку приходилось всегда быть спокойным и серьезным, ведь когда его собственные эмоции берут верх – дар начинает выходить из-под контроля. Еще особенность, выделяющая его тонсена из всех – в то время, как всем было одиннадцать, а Юнги двенадцать, Чонгуку было всего десять. Так они и учились на одном курсе с разницей более чем в два года. Погрузившись в размышления о своей ничтожной жизни, Юнги замечает, что очень уж отвлекся от урока, и отлипает от затекшей руки, скучающе подпирающей голову. Ну, он может себе позволить вообще-то. Он ушел немного вперед по программе трансфигурации. Чонгук, сидящий с ним за одной партой, слишком хорошо знает этот затуманенный взгляд. Он косится на него хмуро с несколько долгих минут. И вдруг накрывает своей ладонью бессильно валяющуюся на поверхности парты ледяную кисть левой руки, грубо и бесцеремонно вырывая Мина из его несвязных вязких мыслей. – Хен, – шепотом зовет Чонгук, поморщившись. – Она снова снилась тебе? Юнги бросает скептично-безучастный взгляд на Чонгука, собираясь крайне убедительно соврать, но к своему же удивлению честно кивает. – Как ты понял? – Боль… Другая… Когда ты переживаешь, то она отдает легким зудом. Кажется, я начинаю различать твои эмоции. Ты переживаешь? Юнги кладет подбородок на скрещенные на парте руки, отвечая: – Не знаю. Возможно, я просто устал и спать хочу. Нет, он не хочет спать. Потому что стоит ему закрыть глаза, и с головой снова накрывает страх опять увидеть лицо, бесконечно спокойное и до синего бледное, с засохшей на губах кровью. – Опять не спал всю ночь? – недовольно интересуется Чонгук. – Так не может продолжаться вечно. – Разумеется, нет. Максимум ведь с десяток дней, – фыркая, флегматично жмет плечами он. Под строгим взглядом тонсена закатывает глаза: – А что я могу поделать? – Тебе нужен тот, кто поможет справиться, – Чон трет сонно лицо ладонью, скользя взглядом по свежей надписи на доске, недавно оставленной профессором. Юнги усмехается лениво. – Не родился еще такой человек. – Откуда ты знаешь, хен? – любопытствует он с неподдельным, почти провокационным интересом. – Вырастешь – поймешь, – бросает он дежурную фразу, которая так раздражает младшего, за что получает от него локтем. На самом деле Юнги действительно так считает. Не существует девушки, которая смогла бы заменить ее. Нет такого огня, который смог бы растопить его лед. – Кстати, хен, я тебе не успел рассказать за завтраком, – вспоминает Чонгук, переводя тему. Способы трансформации жидкости мало его интересовали. – Вчера вечером я столкнулся с одним гриффиндорцем в темноте, сумел рассмотреть только красно-золотой шарф. Я случайно прикоснулся к нему и… Почувствовал какую-то… энергию? Такую приятную. Но я даже понять не смог, что это было. Раньше я такого не чувствовал. Интересно, кто это был… – Можешь перещупать всех, чтобы найти своего гриффиндорца, – язвительно отзывается Юнги, снова подпирая подбородок рукой. От такого предложения Чонгука едва не передергивает. Он раздраженно морщит нос. Юнги кивает на профессора, объясняющую практическое задание, и призывает тонсена заткнуться.

***

Пустуют столы факультетов под потолком солнечного неба, покрытого пухлыми облаками. Семикурсники со всех факультетов толпятся группками перед возвышением, где собрались деканы во главе с директором. Чимин поглядывает на них из-за спины расслабленно потягивающегося Тэхена. – Как вы все знаете, – начинает директор, окидывая их цепким взором. От этого пронзительного, по строгому сухого, но участливого взгляда становилось не по себе. Чимин привык видеть директора только на речах перед студентами, ни разу за семь лет не переступив порога его кабинета. Что, в любом случае, к лучшему. – Седьмой курс – курс повышенной сложности. Это не было ранее внесено в программу, выпускники до вас еще не практиковались в чем-то подобном. Но поступил приказ из Министерства о введении такой практики, как конвергенция. Теория вынесена на самостоятельное усвоение, а вводный урок проведет профессор Заклинаний. Некоторые из вас знают, что это такое. Те, кто не знает, вы всегда можете обратиться в библиотеку, куда будут поставлены множество книг по данной теме. Вы все разобьетесь на пары в произвольном порядке и будете практиковаться в конвергенции, а в конце года сдадите тест. Вы можете посвятить этому свои Пасхальные каникулы. Вас даже освободят от многих домашних заданий. На несколько коротких секунд после того, как затихает голос директора, воцаряется растерянная тишина. Слышно даже, кажется, как несколькими этажами выше школьный полтергейст таскает по потолку пустующего класса стулья. И в следующее мгновение обрушивается водопад недовольных, язвительных комментариев. А кто хотел бы потратить свои последние каникулы на тренировки того, в чем они ни черта не смыслят? – Этот зачарованный свиток и определит вашего напарника, – заявляет он. Он правда вверяет их судьбы клочку зачарованной бумаги? Ладно, как гласит старая мудрость, магия не ошибается. – Он будет выбран случайным образом и с любого из факультетов. Да они издеваются? Вдобавок ко всему, к тебе в напарники может попасться кто-то вроде Чжеина. Если это на самом деле случится, Чимин клянется, что повесится на собственном галстуке. Волна протестов чуть притихает, и недовольным покашливанием кто-то из профессоров возвращает к кафедре внимание. Староста школы, неторопливо поднимаясь по ступеням к профессорам и разворачиваясь лицом к сокурсникам, берет в руки свиток и принимается зачитывать имена учеников. По Большому залу, к самому потолку, разносятся обреченные вздохи и недовольные стоны тех, кому не повезло получить в пару кого-нибудь из своих, а вместо того придется довольствоваться кем-то крайне неприятным. Чимин безотрывно вперится на старосту, ожидая своего приговора. От отсутствия моргания начинают слезиться глаза, но он не в силах прекратить пялиться с дурным предчувствием собственной неудачи, тлеющей за ребрами. Он замечает ее ехидную усмешку, пока она чернильно-черной тенью выглядывает из-за плеча слизеринского лидера. Интересно, за что его сделали старостой школы? За Мин Юнги ходит дурная слава. Хотя, по правде, Чимин ничего о нем не знает. Да и знать не особо хочет. В строптиво колыхающемся пламени свечей, как и в свете солнца, цвет его белых волос отдает оттенком слоновой кости. Насколько Чимин осведомлен, Юнги уже исполнилось девятнадцать. Возможно, это всего лишь слухи, верить которым он не любит. Так или иначе, он не особо на свои девятнадцать выглядит. – Мин Юнги, – кажется, он запинается на микроскопическое мгновение. Или Чимину просто кажется. Звучит бесконечно сухое и идеально ровное: – Пак Чимин. Он давится воздухом. Из легких выплескивается все, что успело в них попасть. В голове зияет сверчащая пустота. И ни одна мысль не проскальзывает в облачном вакууме. Разве что: О, Мерлин. Он взволнованно кусает губы. Кажется, эхом слышатся отголоски: «Пусть не Тэхен, почему это не кто-то с Когтеврана?» или «Я боюсь просто заговорить, а мне нужно построить с ним непроницаемую связь». Может, разговоры и ни к чему? Пожалуйста? Он растерянно оглядывается, потирая плечи руками, взглядом находит спокойные глаза Тэхена. Чимин покинул сумбурную прострацию, когда всех уже распределили, и явно упустил из внимания имя Кима. Тот и без слов понимает вопрос. – Мне не повезло так же, как и тебе, – жмет плечами он. – Слизеринец. Мерлин, спаси наши грешные души, за что? По недовольному, почти гневному взгляду Тэхена и нахмуренным бровям становилось очевидно, что Кимова неприязнь к Слизеринцам куда выше, чем у него. Чимин не испытывает к ним ненависти. Его мягкая душевная организация пока не способна на столь выжигающее чувство. Даже по отношению к придуркам, которых Тэ уже давно отвадил от издевательств в его сторону. – Хотя тебе не повезло больше, – признает он. Чимин бросает беглый взгляд на Мин Юнги. Есть ли место для страха? Оно есть всегда и везде. Даже в самом что ни на есть настоящем гриффиндорце. Ведь показатель храбрости не отсутствие страха. Да, то, что он знает об этом парне, его крайне настораживает. Чимин не может похвастаться выдающимися способностями в области поиска общего языка со всеми и всяким. А тем более, если это пугающий каждого третьего староста школы. – Итак, вы получили себе в пару однокурсника. Теперь вы вместе должны пройти все три этапа конвергенции. Желаю удачи. Отдохните немного и можете приступать сразу после праздника, – заканчивает директор. Чимин снова оборачивается на Тэхена, чтобы бросить другу очередной бессмысленный комментарий по поводу слишком жизнерадостного для такой нерадостной вести тона директора, но замирает. Выдох застревает в горле. Он не должен впадать в ступор, словно по нему полоснуло Петрификусом. Не должен, черт побери. Но каждая мышца каменеет сама по себе, и он ничего не может с этим поделать. Прямо перед ним уже стоит староста школы. Он может поклясться, что тот мгновение назад стоял на возвышении с профессорами! – Встретимся в подземельях, – бросает он, а его голос звучит столь же холодно и низко, сколь же серьезно и спокойно. С Чимина соскальзывает тяжелый флегматичный взгляд, и слизеринец исчезает так же неожиданно, как появился, чудом не задевая его плечо своим. Чимин в отсутствующем ступоре глядит ему вслед, а чужие слова звучат в ушах бессмысленным набором букв.