I
21 апреля 2018 г., 10:22
Сие сказал Я вам, чтобы вы имели во Мне мир. В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир. от Иоанна 16:33
Если ад действительно существует, то именно так он и выглядит. Полыхающие леса и поля, несущиеся прямо под колеса охваченные пламенем олени и коровы, пробивающие лобовое стекло тлеющие птицы. За грохотом, неописуемым ревом, доносящимся, кажется, уже из долины Холланд, практически не слышно истошных воплей Хадсон и неконтролируемой истерики Пратта. Лишь шериф, несмотря на весь кошмар, творящийся вокруг, продолжал хранить железное самообладание. Она мертвой хваткой вцепилась в руль и вела скорее на автомате, все еще не осознавая происходящего, того, что случилось, того, о чем этот гребанный сукин сын Иосиф предупреждал. Но ведь такого не может быть, верно? Так не бывает. Не бывает мессий, концов света и никаких треклятых Врат Эдема тоже не будет. Потому что они все сдохнут. Именно эта мысль пронеслась в голове помощника, когда их уже начинающий дымиться от ужаса пикап влетел в поваленное дерево. Смерть. Вот так закончится эта долгая, кровавая и изматывающая война с религиозными фанатиками. Каждый раз она была близка к гибели; танцевала на кончике армейского ножа Иакова, оказалась чуть ли не растерзанной Иоанном и практически рехнулась от яда Веры. И теперь она сгорит заживо в радиоактивной преисподней, бок о бок с коллегами, успевшими стать каким-то подобием семьи, и человеком, из-за которого все это дерьмо вообще случилось. Она приходит в себя на несколько секунд, лишь для того, чтобы с трудом уловить затуманенным взглядом шатающуюся картинку алеющих небес и горящей земли. Ей кажется, всего на мгновение кажется, что она слышит какой-то свист, но мозг отчаянно пытается спасти свою хозяйку, поэтому старательно погружает ее в глубокую непроглядную темень. Помощник шерифа снова пробуждается спустя долгое время, только вот она об этом не знает. Для нее с момента аварии прошли секунды, поэтому когда помощник понимает, что руки ее скованы наручниками, нелепый мозг начинает бить первую тревогу. С разбитых женских губ срывается приглушенный полувздох, когда на полу подле себя она обнаруживает бездыханное тело Датча. Бедный, бедный Датч. Что с тобой случилось, несчастный, несгибаемый старик? Безрезультатно пытаясь высвободиться из стальной хватки наручников, помощник почти и не слышит монотонного, до жути спокойного женского голоса, который все повторяет и повторяет: — Это система экстренного оповещения. Найдите укрытие. Тревога не учебная. — Ты слышишь это? Другой голос принадлежит фигуре, застывшей у дальней стены, возле американского флага, которым так гордился бедный Датч. Она снова бросает взгляд на тело Ричарда, в глупой надежде, что тот, возможно просто без сознания. Но старик, разумеется, мертв, а на стене висит уже не тот флаг. Заметить среди россыпи звезд ставшим уже как бельмо на глазу символ паствы Сида сложно из-за полутьмы, в который всегда был погружен бункер покойного Датча. — Значит, политиков заставили замолчать. Она медленно поднимает голову и смотрит на Иосифа, который наконец поворачивается к ней лицом и замирает на секунду, явно наслаждаясь видом помощника шерифа, грешницы, из-за которой все это и случилось. — Значит, корпорации уничтожены, — продолжает он, делая шаг в сторону грешницы, рассматривая ее грязное, ничего не понимающее лицо и блестящие в полутьме глаза, в которых начинает зарождаться долгожданный страх. — Значит, благодатный огонь очистил этот мир. Иосиф вздымает руки вверх, и словно подтверждая его слова, откуда-то сверху раздается грохот и стон, от которого лампы в помещении начинают мигать, а крепкие стены дрожать. Помощник поднимает голову, будто надеясь увидеть на потолке объяснение происходящему. В это мгновение Иосиф подходит еще ближе, нагибается так, чтобы их лица были на одном уровне, заглядывает в глаза грешнице и говорит: — Но главное… значит, я был прав. Она хочет отодвинуться, но взмокшая спина и так упирается в ледяной металл стены. Эти приемы Отца она заметила еще в первую их встречу: нарушение личного пространства, долгий зрительный контакт, частые прикосновения, поставленный голос, грамотная, спокойная речь. Это все они проходили еще на первом курсе академии. Манипуляторов вычислить просто, но вот не попасть в их сети, оказывается, намного сложнее. Иосиф это, разумеется, знает. Поэтому не торопится отстраняться, разглядывая в женских глазах все хаотичные и истеричные мысли, вихрем носящиеся в непутевой голове девчонки, решившей идти против замысла божьего. — Коллапс наступил, — он отходит назад и медленно садится на стул, который заблаговременно поставил перед ней. Господи, конечно он все это продумал, пока она была без сознания. Помощник не сомневается, что Отец всю эту речь заранее придумал, может, даже отрепетировал. — Мир, который мы знали… погиб. Он делает паузу лишь для того, чтобы грешница наконец осознала, что это правда. Помощник шумно дышит, продолжая уперто молчать, хотя, ей-богу, орать во все горло хочется невыносимо. — Как долго я ждал, чтобы пророчество, переданное мне богом, исполнится… Я подготовил к этому свою семью… а ты ее отняла. Помощник шерифа видит, как меняется в лице Иосиф, как в предательски спокойных глазах вспыхивает ярость, копившаяся в нем от убийства к убийству его драгоценной семьи. Семьи, которую у него отняла именно она. Когда Отец резко подается вперед, в голове помощника проносится мысль, что сейчас он ее убьет. Задушит или изобьет до смерти, это неважно. Невозможно контролировать всю ту агонию, которая бурлит в тебе, невыносимо жжет изнутри и травит каждую клеточку тела. Помощник не смогла справиться с гневом, когда Иаков, ловко манипулируя ей как нелепой марионеткой, вынудил убить Илая. Не подавила гнев, найдя одурманенного блажью шерифа, просовывавшего голову в петлю, и видя, как маршал Берк пускает себе пулю в лоб по наставлению Веры. Не стала противиться гневу, когда Иоанн, явно наслаждаясь процессом и беспомощностью окружающих, набивал на ее груди этот чертов грех, о котором талдычил не затыкаясь, пока она не изрешетила его пулями. — Тебя следовало убить, — шипит Иосиф, а помощник невольно задерживает дыхание, готовясь к неизбежному. На этот раз никто не придет ее спасать, потому что, похоже, кроме них никого больше нет. Вообще никого. Она уже готова почувствовать руки на своей шее, которые вот-вот сдавят и не отпустят, пока дух не выйдет из этого покалеченного и, признаться, прилично замученного тела. Но ничего не происходит. Лицо Иосифа медленно меняется, в нем нет прежнего спокойствия, в глазах его она видит лишь отчаяние и… смирение? — Но ты все что у меня есть, — он говорит это с горечью, будто сам не может поверить собственным словам. — Ты – моя семья. Когда мир будет готов родиться заново, мы выйдем на свет. Я – твой отец, а ты – мое дитя. Он рехнулся, окончательно рехнулся. Помощник таращится на него во все глаза, не веря, не понимая и не принимая ни единого слова, слетевшего только что с губ этого ненормального. Она не могла понять, вернее, не хотела понимать того, о чем говорит Иосиф. Потому что это чересчур страшно, чтобы быть реальностью. Он сказал ты мое дитя с таким покорным отчаянием, будто Господь тем самым наказывал Иосифа за все грехи человечества. — Вместе мы отправимся к Вратам Эдема. Она что, все еще находится под Блажью? Все произошедшее лишь манипуляции Веры, чтобы заставить помощника шерифа, ставшей головной болью для семейства Сид, бросить попытки спасти своих коллег и защитить жителей округа Хоуп? Если это так, то у девчонки хорошо получается. Все выглядит слишком реалистичным, слишком пугающим. Иосиф, все это время неотрывно глядящий на грешницу, вздыхает, словно исполнив наконец какую-то тяжелую, практически непосильную задачу, а затем медленно откидывается на спинку стула, с нескрываемым наслаждением наблюдая за реакцией его пленницы, компаньонки, семьи. — Нет. Вечно безмолвная, девушка наконец произносит первое слово с начала великого Коллапса, обращенное к Иосифу Сиду. И это слово нет. — Нет, нет, нет, нет! — дрожащий шепот наполняет звонкую тишину бункера вибрирующими истеричными волнами. Помощник шерифа, последняя надежда округа Хоуп, символ Сопротивления отчаянно мотает головой и повторяет одно и то же слово, все еще не веря в происходящее. Иосиф молча поднимается и уходит прочь, совершенно не обращая внимания на ее нет, стремительно перерастающее в неконтролируемую, истошную истерику. Лишь закрыв дверь, он ненадолго замирает, вслушиваясь в отчаянные женские крики, и позволяет себе улыбнуться. Широко и победно.и если будешь ходить путем Моим, сохраняя уставы Мои и заповеди Мои, как ходил отец твой Давид, Я продолжу и дни твои. 3-я Царств 3:14
Когда Сид вновь снисходит до того, чтобы появиться перед помощником, та, кажется, даже не замечает его присутствия. Красные, опухшие от слез глаза неотрывно глядят на тело Датча, который так и валяется на полу словно никому не нужный мешок с барахлом. Грешница долго не унималась, ее крики глухим эхом разлетались по всему бункеру часами напролет, но Иосиф не слышал их, погрузившись в спасительную молитву. Говорить ей больно, физически и психически, но лицезреть часами напролет труп человека, который первым поверил в нее, подтолкнул к борьбе, который, черт побери, спас ей жизнь, даже не зная кто она такая, просто невыносимо. — Он не должен так лежать, — голос грешницы созвучен со скрежетом ржавых металлических пластин друг о друга. Она продолжает смотреть на труп старика, подобрав под себя ноги и прижавшись лбом к холодной стали сковавших ее наручников. Сид молча переводит взгляд на тело, но не произносит ни слова. Где-то в самой глубине души его радует, что вид мертвого друга так ранит помощника, но он тут же одергивает себя. Наслаждаться чужим страданием есть грех. — Где остальные? — ему даже непривычно слышать ее голос. Вечно молчаливая, она была осознанно нема и в клетке Иакова, и находясь в руках его младшего брата Иоанна. И вот сейчас, только сейчас, эта грешница начала говорить. — Ты их запер здесь? Иосиф пристально глядит на свою теперь уже собеседницу, сперва даже не понимая, о чем та бормочет. — Никого больше нет, — спокойно отвечает он, наконец догадавшись о мыслях грешницы. — Только ты и я. — Пратт, шериф Уайтхорс, Хадсон. Они были с нами в машине, — помощник на несколько секунд замолкает, начиная понимать значение слов Сида о том, что никого тут больше нет. — Ты оставил их… там? В ответ тишина, словно они теперь поменялись местами, и Отец принял обет упертого молчания, а она вынуждена разговаривать со стеной. — Ты оставил их, но спас меня, — нервно облизнув пересохшие губы, подытоживает все еще ошарашенная грешница. — Почему? — Они не были достойны. Врата Эдема никогда не откроются для твоих друзей. Она опять молчит, до скрежета стиснув зубы, обмозговывая ситуацию. Значит, все погибли. А она выжила только благодаря ему. Этому человеку, который, разумеется, люто ненавидит ее и, наверно, спит и видит, как бы вскрыть ей брюхо. — Почему? Иосиф не привык, чтобы грешница говорила так много. Поэтому он не отвечает, подходя к бездыханному телу хозяина этого бункера, не обращая внимания на засохшую лужу рвоты рядом с грешницей и ее запястья, изодранные до мяса, когда та, в приступе истерики, безрезультатно пыталась освободиться. Сид пытается не обращать внимания, но когда грешница повторяет свой вопрос, он не выдерживает: — Потому что теперь ты моя семья, — гнет свое Иосиф, хватая Датча за ноги и начиная тащить его к выходу. — Потому что Господь послал тебя на эти земли, дабы испытать меня. Он и сейчас продолжает испытывать меня. Но Он знает путь мой; пусть испытает меня. С этими словами он оставляет ее одну, погруженную в отчаянное осознание того, что ад, оказывается, не там, не над их головами. Ад здесь.
