XI
13 июня 2018 г., 11:57
Ранняя осень Уайттейл неприветливее, чем во всем остальном округе. Легкий, но уже заметно охладевший ветерок качает верхушки сосен и гулко завывает в расщелинах словно печальный дикий зверь. Но ей нравится эта сентябрьская свежесть и чистый горный воздух.
В последнее время помощнику даже дышать трудно. Возможно, это последствия проведенных дней в плену Иакова. Она заметно исхудала и ослабла, дыхалка работает хреново, отчего Грейс на совместных вылазках то и дело бросает в сторону запыхавшейся напарницы встревоженные взгляды. Все видят ее болезненную худобу, темные круги под глазами и значительную отрешенность, но не капают ей на нервы. За это помощник безумно благодарна сопротивлению.
Сумерки опускаются с гор, принося с собой ожидаемую вечернюю прохладу. В небе уже намечаются первые очертания звезд. Где-то в долине раздается волчий вой. Дремлющая рядом с помощником пума Персик тут же устремляет взволнованный кошачий взор в сторону Вдовьей бухты.
— Судьи, — зачем-то произносит женщина, когда знакомый вой повторяется несколько раз. — Они слишком далеко. Увы, мы ничего не можем сделать.
Ручная пума, будто все понимая, тихо фыркает и снова кладет голову на лапы. Помощник же плотнее кутается в армейскую куртку, найденную в одном из заброшенных бункеров на западе. Если забыть о волчьем вое, то долина на удивление бесшумна и спокойна. В небе не летают вертолеты-разведчики Иакова, охотники больше не шастают по лесам как призраки, блокпостов сектантов стало меньше. Кажется, словно все затаились и чего-то ждут.
Самое настоящее затишье перед бурей.
Персик снова вскидывает голову и недовольно рычит, глядя куда-то за спину помощника. Обернувшись, женщина видит замершего от них в двух метрах Илая, со вскинутыми вверх руками и слегка нервной улыбкой на губах.
— Тише, это же свои, — помощник успокаивает хищника, поглаживая пуму по грубой шерсти. Зверь недовольно ворчит, но все же прикрывает разноцветные глаза и снова погружается в дрему.
— Капризная она у тебя, — хмыкает мужчина, неспешно подходя ближе.
Помощник лишь пожимает плечами. В последнее время она стала рассеянной, и животное это ясно чувствует. Поэтому и держит ухо востро, как бы подстраховывая компаньона-человека.
— Ты пропустила ужин, — Илай присаживается рядом с помощником, откладывая свой верный лук в сторону. — Мы ждали тебя к столу.
— Я не голодна, — отзывается помощник, сосредоточив взгляд на постепенно вспыхивающих огоньках жилых построек возле озера Сильвер.
— Выглядишь паршиво, если честно, — снова хмыкает мужчина, но когда меж бровей помощника пролегает глубокая недовольная морщина, поспешно добавляет: — слушай, ты пропадала где-то несколько недель, я не лезу в твое личное, вовсе нет. Просто я очень за тебя беспокоюсь.
Помощник сдерживает саркастическую усмешку. Беспокоится, как же. «Выживальщики» запаниковали, потому что без нее эти горе-сопротивленцы не могут даже отбить свои же земли. Как только она появилась в горах и встретилась с Илаем и его командой, с их стороны идут одни лишь приказы. Добудь мне чертовы пластинки, взорви чертово здание, вытащи из чертового свинцового сектантского дождя нашего человека, убей как можно больше врагов, сразись с Судьями голыми руками. Соверши невозможное и постарайся не сдохнуть, потому что у нас для тебя еще есть работа.
Она делает один глубокий вдох, гоня жгучие раздражительные мысли прочь. Они не профессионалы. Глупо требовать от них чего-то большего. Эти люди просто хотят иметь возможность жить без страха, только и всего.
— Мы вырубили все телевизоры в логове, — внезапно произносит Илай. — То видеообращение Иакова напугало даже меня.
Видеообращение, где Иаков Сид клянется заморить голодом несчастного Стэйси, который, кажется, и помог ей сбежать из плена Солдата. Заморить голодом, а потом скормить его Судьям.
Пратт ведь сейчас где-то там, переполненный ужаса и отчаяния, а она никак не может помочь.
— Ты не должна винить себя в том, что происходит, — спустя несколько минут молчания, продолжает Илай. — Так работает Иосиф и его братья. И ты ничего не можешь с этим сделать. Остается только в открытую воевать с ними.
— Но как вы можете? — не сдерживается помощник, негодующе уставившись на Илая. — Половина из сектантов в прошлом ваши знакомые и друзья. Как можно воевать против своих же близких?
Лидер сопротивления Уайттейл долго молчит, устремив задумчивый, потускневший взгляд на расстилающийся перед ними пейзаж. Помощник делает то же самое, где-то в глубине души осознавая, что упрекать этих людей в жестокости подло и несправедливо.
— Я, кажется, никогда не говорил, — Илай наконец подает голос, продолжая глядеть на горы, — но у меня была дочь.
Помощник с трудом давит удивленный возглас и ошарашенно таращится на мужской профиль. Илай снова замолкает на какое-то время, но женщина заинтересованно и почти спокойно выжидает, позволяет лидеру непокоренных собраться с духом.
— Когда Сиды только появились в округе, никто не воспринимал их всерьез, — продолжает Илай, — многие с ними даже нашли общий язык. Наш пастор Джером и Иосиф какое-то время были хорошими друзьями. Эти люди умеют производить благоприятное впечатление, поэтому никто из нас тогда не подозревал, что зло пришло в наши земли и намеревалось укорениться здесь.
Многие рассказывали ей свои первые впечатления о Сидах и их вроде бы милой и безобидной общины. И каждый как заведенный повторял одно и то же: как же они не поняли истинных мотивов Иосифа? Как допустили такое?
— Моя дочь была смелой, но очень ведомой девочкой, — в голосе Илая сквозит горечь и печаль, и помощник невольно поджимает губы, позволяя мужчине продолжить свою историю. — Не знаю, чем она так им приглянулась. Я даже не успел заметить, как Иосиф запудрил ей мозги. Быстро и просто, — Илай слабо щелкает пальцами и глухо смеется, чуть качая головой. — Я оказался слепцом, а когда спохватился, то было уже поздно. Просто однажды я вернулся в пустой дом, а моя дочка исчезла. Они ее забрали.
— Мне жаль, — искренне произносит помощник. — Ты не пробовал ее найти? Узнать, где она?
— О, я знаю, где она, — сдавленно хмыкает мужчина, устремляя резко ставший отчего-то яростным взгляд куда-то в сторону лесной долины. — Однажды, я даже встретился с ней, лицом к лицу. Посмотрел ей в глаза и все понял.
— Что понял?
— Что моей девочки больше нет.
Помощник молчит, не зная, что и сказать. Понимает, что Илай не с каждым, наверно, делится своей историей. Слишком это лично, слишком больно и горестно.
— Так они и поступают, — добавляет уже более спокойно Илай. — Находят самое дорогое и присваивают себе. Им плевать, кто попадает в их лапы. Ради своей цели эти чудовища пойдут на все, помощник. Поэтому я веду с ними войну. Чтобы Иаков Сид и его приспешники больше не смогли забрать ни одну жизнь.
Они еще долго сидят на воздухе, молча наблюдая, как небо темнеет, как полная луна неспешно выплывает из-за облаков и освещает расстилающуюся перед ними тихую долину.
— Ты сильная, — первым прерывает молчание Илай. — Они так жаждут тебя сломить, но раз за разом терпят поражение. Мне было бы горько знать, если с тобой случится то же самое, что и с моей девочкой.
— Да, — невнятно отзывается помощник, прикусывая губу и до боли сжимая ворот старой армейской куртки.
— Однако, холодает, — спустя еще пару минут, говорит Илай. Голос мужчины звучит бодрее. — Знаешь, ты очень многое сделала для «Выживальщиков», а мы так редко благодарим тебя. Ты же рискуешь собой ради незнакомых людей каждый чертов день.
На ее губах против воли расцветает смущенная улыбка. Илай осторожно накрывает женское плечо своей рукой, отчего нервный спазм в районе груди помощника постепенно затихает.
— Я очень рад, что встретил тебя, — Илай произносит это искренне, слабо улыбаясь и видя, как его слова приободряют собеседницу. — И рад, что не послушал Тэмми и доверился тебе. Я об этом нисколько не жалею.
— Спасибо, — негромко отзывается помощник, наблюдая, как Персик тянется и медленно двигается в сторону зарослей. Оставив спутника-человека в надежных руках, пума может позволить себе немного поохотиться в гордом кошачьем одиночестве.
— Идем, — Илай поднимается и помогает встать помощнику, бережно подхватив ее под руку. — Я приберег для тебя лучшую банку тушенки и самую настоящую бутылку Колы. Пришлось спрятать ее от Уити в своей комнате.
Она слабо смеется, позволяя себе чуть опереться на крепкую руку Илая, делая вид, что головокружение и легкая тошнота совсем ее не пугают.
Вот, Я посылаю пред тобою Ангела хранить тебя на пути и ввести тебя в то место, которое Я приготовил. Исход 23:20
Иосиф замечает, что помощник пришла в себя, но продолжает молча обрабатывать ее рану. Она глухо и несдержанно шипит, когда Отец прижимает пропитанную спиртом вату к саднящей коже. — Тише, — произносит Иосиф, разглядывая бледное женское лицо. — Потерпи немного. Боль помогает окончательно пробудиться. — Что произошло? — сипит помощник, озадаченно метая взгляд вокруг себя. Она пытается прижать руки к лицу, но с удивлением понимает, что левая рука прикована к решетке постели. — Что за хрень? — Ты была невменяема, — безмятежно отзывается Отец. — Я не знал, как ты поведешь себя после пробуждения. Помощник сосредоточенно глядит на него, до белизны поджав губы, стремительно вспоминая то, что случилось. Постепенно глаза ее наполняются слезами, после чего с дрожащих губ срывается жалобный стон. — Господи, — произносит она, прижимая свободную руку к лицу. — Все в порядке, — баюкающим тоном шепчет Иосиф, присаживаясь на край постели. — Все уже позади. — Я… я не.., — женщина еле справляется с волной истерики, вызванной обрывками сна и мешаниной того, что она пыталась сделать после. — Я чуть не убила нас. — Всем нам снятся кошмары, — теплая ладонь успокаивающе ложится на ее покрытый испариной лоб. — Порой такие сильные, что отличить после где реальность, а где продолжение этих ужасов невозможно. Не стоит стыдиться своего поступка. Это было вполне ожидаемо в твоем положении. Он позволяет ей нарыдаться, выпустить из себя эту сжатую, пульсирующую панику. Замкнутое пространство для человека сильное испытание, особенно для такой ослабевшей души. Иосиф знает, как тяжело проживать здесь день за днем, принимать случившееся и пытаться найти себя среди тысячи осколков их общего прошлого. — Я такая слабая, такая слабая, — еле слышно шепчет помощник, уткнувшись лицом в подушку. Только когда грешница, спустя полчаса, наконец успокаивается и затихает, Иосиф интересуется: — Не хочешь поделиться со мной содержанием своего кошмара? Зигмунд Фрейд полагал, что сон – это отражение желаний человека в его реальной жизни. Те раздражители и символы, на которые мы, бодрствуя, не обращаем внимания, находят свое место в сновидениях. — Нет, — спустя долгие минуты, отзывается помощник. — Страх жрет тебя изнутри. Ты же так устала бороться. Почему не позволяешь помочь тебе? — Я не хочу, — отзывается она, помолчав какое-то время. — Не сейчас. — Я не настаиваю, — тут же произносит Отец, слегка улыбнувшись. — Когда будешь готова, хорошо? Она слабо кивает, сглатывая сухой ком, наждачкой режущий глотку. Иосиф приглаживает влажные от пота волосы на голове грешницы, а сама помощник внезапно чувствует стальную усталость в каждой мышце своего тела. — Ты не мог бы, — слабо интересуется помощник, дергая скованным запястьем, — не мог бы снять их? — Прости, но нет. Так будет спокойнее. Тебе и мне, — поясняет Иосиф. В этом есть здравый смысл, помощник не может не согласиться. На его месте она поступила бы, наверно, так же. Нет, на его месте она заперла бы себя в самой дальней комнате и не выпускала всю оставшуюся жизнь. Иосиф слишком добр к ней. К человеку, который собственными руками уничтожил самое дорогое, что у него было. Чувствовать на себе его сочувствующий взгляд невыносимо, поэтому помощник кое-как поворачивается на другой бок и принимается устало глядеть в стену. Ей хочется, чтобы Иосиф ушел, но и оставаться одной женщине отчего-то страшно. Она слышит, как Отец встает, ставит аптечку на тумбочку, затем чуть глушит свет, не полностью, оставляя блеклый рыжий ореол в углу комнаты. Кровать под его весом тихо скрипит, а помощник невольно задерживает дыхание. Нет, Иосиф не собирается уходить. Она слабо вздрагивает, когда мужская рука осторожно накрывает ее, а теплая ладонь Иосифа покровительственно ложится на живот грешницы. — Тебе нужно отдохнуть, — тихий голос щекочет ухо и сдувает пару непослушных прядей волос на ее лоб. Ей пора бы уже привыкнуть к их вынужденной близости, но помощник каждый раз невольно напрягается, когда Иосиф в очередной раз нарушает ее личное пространство. Хотя, она уже сомневается, что у нее оно осталось. Все в этом бункере теперь принадлежит Иосифу. Помощник не исключение. Ее тело, разум, вся она собственность Отца. И поделать с этим уже ничего нельзя. Она пыталась не допустить подобного, но с треском проиграла. — Не бойся, я буду рядом, — говорит Иосиф, а помощник плотно закрывает глаза, заставляя себя как можно быстрее погрузиться в сон, пока не стало слишком поздно.Я пришел призвать не праведников, а грешников к покаянию. От Луки 5:32
В бункере царит традиционная тишина. Когда-то помощник думала, что стоит включать хоть иногда музыку. Может, это немного снимет треклятое напряжение. Но сейчас она не хочет ровным счетом ничего. Они сидят за столом в абсолютном молчании, Иосиф то и дело бросает взгляд на полную тарелку еды перед грешницей. — Ты должна поесть, — произносит Отец, откидываясь на спинку стула. В последние дни помощник похожа на серую, бесформенную тень, без каких-либо эмоций или желаний. — Я не голодна. Помощник даже не смотрит на Иосифа. Вся она сосредоточена на складном перочинном ноже, непонятно где женщиной найденным. — Нашла в одной из коробок, — словно прочтя мысли Иосифа, заявляет помощник. — Датч, оказывается, прибрал его себе, когда я уничтожала свою форму после побега от твоих людей. Иосиф наблюдает, как женские пальцы ловко манипулируют небольшим, но острым лезвием. Интересно, как давно эта вещь находится у нее? — Мне его подарил Стэйси, — продолжает она. — Мы как-то пошли в бар, на первую неделю моей работы у шерифа. Конечно, набрались прилично, Пратт все настаивал проводить меня домой, но я почему-то упиралась. Тогда он всучил мне в руки этот несчастный ножичек. Защита от плохих парней, так он, кажется, сказал. Помощник хмыкает, бережно ведя пальцем по острию лезвия. Угрюмый взгляд, обрамленный темными кругами от усталости и недосыпа, похож на взор неизлечимо больного. — Знаешь, я так не хотела сопровождать маршала и шерифа на твой арест. Даже подумывала притвориться больной. Не нравилась мне эта затея. А Стэйси сказал, что это будет прикольно. Так и сказал. Прикольно. — Вы могли уйти в ту ночь, — подает голос Иосиф. — Я дал вам такую возможность. — Да, — тянет помощник, — великая щедрость Иосифа Сида. Отец чуть щурит глаза, стараясь понять, к чему ведет собеседница. Она упрямо прячет взгляд, и ему сложно прощупать настроение и состояние грешницы. — Суть твоего учения – спасение, — спустя минуту безмолвия внезапно произносит помощник. Она хмурится, словно пытается в уме решить сложное математическое уравнение. — Ты повторял, что хочешь спасти нас всех от страшных мук, от смерти. Бог же назначил тебя вторым Моисеем. Он хочет сказать, что все не совсем так, но помощник не дает божьему избраннику и рта раскрыть, продолжая свои размышления, все сверля взглядом перочинный нож в руках. — Я только не могу понять одного, — она делает долгую паузу и наконец поднимает на Отца глаза. — Зачем мучить людей? — В каком смысле? — не сразу спрашивает Иосиф. — Даже тех, кто приходил к вам добровольно, искренне веря вашим словам, вы прогоняли через все круги ада. Я еще могу понять пытки и принуждение к нам и сопротивляющимся. Но даже своим людям вы портили кожу, пытали их, морили голодом и бросали на смерть. Весь ваш проклятый культ построен на боли. Ты не такой садист, как твои братья. Объясни мне, почему ты все это позволил? — Потому что без страдания нет пути к спасению, — отвечает Иосиф, подавшись вперед. — Все те люди были грешны, а греху не место в Эдеме. Прежде чем получить божье благословение, они должны были очиститься. — Разве исповеди и покаяния не достаточно? Те люди, кто искренне старался исправиться, побороть свои пороки и начать жизнь с чистого листа заслужили пыток Иоанна, психической давки Веры или того, что творил Иаков? Это выглядит как чистое издевательство. — Если ты раскаиваешься искренне, то не должен бояться показать окружающим свои грехи. — А разве тело не храм? Сосуд для души, так? Вы очищали души, хорошо, предположим. Но тела… вы исковеркали и обезобразили свои, — она пальцем указывает на Иосифа, — тела других людей. Хотели они того или нет. В чем смысл? Иосиф тихо смеется, чуть качая головой. Она словно задает какие-то нелепые вопросы, на которые существуют элементарные ответы. — Смысл в том, — тепло улыбнувшись, отвечает Отец, — что боль – есть спасение. Только через боль мы приходим к желанному покою. Я вырезал на себе свои грехи, чтобы помнить о том, каким человеком могу быть. Это нужно для того, чтобы каждый раз, смотрясь в зеркало, ты видела свой гнев, — Иосиф тянется через стол и касается пальцем татуировки на груди помощника. — Видела его и помнила, куда он привел тебя в итоге. Она сверлит Иосифа пристальным, выжидающим взглядом. На самом дне ее зрачка зарождается некий просвет осознания. — Значит, по твоему мнению, я должна исполосовать себя всеми грехами, чтобы прийти к долгожданному просветлению? — В тебе множество грехов, это так. Но то самое, сильное и сводящее с ума, нельзя назвать прегрешением. Я не сразу понял, что же так терзает тебя, не дает покоя и затемняет разум. Но теперь я вижу. — И что же это такое, Отец? — хмыкает помощник. — Мне кажется, что ответ очевиден. Это все та же вина. Она молчит, неотрывно смотрит на Иосифа и не может даже начать отрицать его смехотворный вывод. — Чувство вины твой главный враг здесь. Не я, — произносит Отец, поднимаясь со своего места. Он неспешно обходит стол и встает за спиной помощника. Бережно кладет руки на ее плечи и продолжает: — Я понимаю природу твоих поступков. Желание спасти семью от того, чего не в силах была понять. Каждая смерть оставила рану на твоей душе. И раны эти все еще кровоточат. Если ты ничего не предпримешь, то вскоре даже я не смогу спасти тебя от неизбежной гибели. — И что же мне делать? — голос ее звучит тихо и жалобно. Кажется, словно помощник плачет, но пальцы Иосифа скользят по сухой, теплой женской щеке. — Прими это. Сид сильнее сжимает ее плечи, а озадаченный взгляд помощника снова обращается на подаренный коллегой и другом ножик в своих руках. Кажется, она наконец начинает понимать. Кровь стучит в висках, заглушая голос Иосифа. Она не слышит, о чем тот говорит сейчас. Ее это, признаться, нисколько не волнует. Помощник дрожащими пальцами закатывает рукав на левой руке, с минуту разглядывает кожу с бледными, почти незаметными шрамами. Это всего лишь тело. Оно у помощника и так уже испорчено. Украшено столькими символами ее безумного прошлого и непродуманных, жестоких поступков, что рассуждать о подобном сейчас просто смехотворно. Да и кто увидит ее такой? Иосиф? Он уже и так видел достаточно, его стесняться чистая глупость. Помощник сглатывает сухой ком и сильнее сжимает в руке нож, единственное ощутимое напоминание о погибшем приятеле. Почему-то страх все еще сковывает ее, парализует, хотя бояться такого помощнику должно быть позорно. Первый надрез сопровождается сдавленным шипением. Она замирает, рассматривая сочащуюся из свежей раны кровь. Помощник шумно выдыхает, а затем делает еще надрез. Иосиф крепко держит ее за плечи, словно та может в какой-то момент испугаться и попытаться убежать. Он наблюдает за тем, как на тыльной стороне предплечья неспешно появляются кровавые очертания доказательства его правоты. Вина помощника мешает и ему пробиться к заветной грешной душе, поэтому Отец с благоговением прикрывает глаза, беззвучно молясь богу и прося даровать грешнице смелости завершить начатое. Перед глазами все расплывается из-за невольных слез, каждый вдох сопровождается тихим всхлипом, но помощник не останавливается. Поверхность стола стремительно окрашивается в алый, но извращенная процедура заканчивается намного быстрее, чем казалось. Она громко вздыхает, отложив нож в сторону, и принимается пристально рассматривать результат своей безумной и слегка небрежной работы. Иосиф открывает глаза и устремляет взгляд на женскую руку. Улыбка медленно сползает с его губ, а пальцы невольно сжимают плечи грешницы намного сильнее. Помощник вырезала на себе грех, несомненно. Свидетельство ее раскаяния, ее неоспоримой вины. Отец и подумать не мог о подобном, не рассчитывал, что это событие так сильно задело грешницу. — Я принесу аптечку, — бесцветно и даже разочарованно говорит Иосиф и поспешно уходит прочь. В душе его беснуется непонимание. Он все делает правильно. Иосиф видит, что грешница начинает понимать смысл доносимых до нее слов и аргументов. Ему кажется, что работа приносит плоды. Но раз за разом итог получается искаженным. Отец все делает как надо, но помощник, почему-то, постоянно поступает по-своему. Это напоминание о непростительной ошибке, которую она совершила. Напоминание об убийстве человека, который слишком ей доверял и поплатился за это. Ее личный грех теперь навечно рядом. Он будет напоминать, кто она есть на самом деле, и не позволять совершать прежних ошибок. Да, Иосиф прав. Это действительно помогает. И теперь она все понимает. Помощник улыбается, рассматривая небрежное багровое имя, высеченное на ее руке. Имя того, чья смерть неподъемным бременем висит на совести помощника. «Илай». Она испытывает боль, такую острую и жгучую, такую яркую и насыщенную. Впервые за весь чертов год помощник чувствует себя живой. Эти смешанные ощущения дурманят и пьянят, и помощник счастлива захлебываться во всем этом хаосе внутри себя. Ведь вновь почувствовать себя живой ей помогла именно боль.
