X
6 июня 2018 г., 09:44
Забудьте все, что ведаете, ибо что ведаете будет уничтожено. Проповедь «Врат Эдема»
И снова помощник проводит однотипные, бесцветные дни в кабинете Датча. За этот год она успела пересмотреть бо́льшую часть вещей покойного друга и найти кучу бесполезной в данных обстоятельствах информации. Рыбалка, охота, бейсбол. Она старается не думать о том, что больше никогда не закинет в воду удочку, не погреет руки у костра в лесу, не будет лежать на спине и глядеть в спокойное звездное небо. Она существует в этом бункере, но не живет. Выживание – принцип, лежащий в психологической и биологической основе человека. Ее желание выжить всего лишь природный рефлекс, не цель. У помощника нет совершенно никакой цели в этом новом, бесполезном и туманном существовании. И об этом она старается тоже не думать, как мышь роясь в вещах по-хорошему ей не принадлежащих. Упрямство помощнику досталось от деда. Так говорил отец, да и мама каждый раз поддакивала, с осуждением глядя на чумазое лицо дочери, которая снова не поделила что-то с соседскими мальчишками. Упрямство не раз подводило ее в жизни, но больше спасало. Шериф заметил ее именно из-за упрямства. Нет, не тактичного упорства и работоспособности. Из-за горячего, порой глупого, но неугасающего упрямства. И теперь это самое упрямство вынуждает бывшего помощника шерифа перебирать каждую деталь бункера, в наивной надежде найти хоть что-то. Что-то, что вернет ей цель. Вернет ей ощущение того, что она живой человек, а не ходячий мертвец. Достав из-под стола очередную пыльную коробку, помощник начинает перебивать кипы старых журналов, среди которых находит парочку таких, что лучше бы глаза не видели. Когда в комнату бесшумно входит Иосиф, она сразу чувствует как волосы на затылке встают дыбом. Его присутствие рядом она научилась определять уже интуитивно. Воздух сразу электризуется, и непонятно, от кого из них исходит эта физически ощутимая энергия. В алом освещении он выглядит пугающе. И снова в голове ее проносится сравнение с самим дьяволом. Но помощник тут же гонит страх прочь. Она не должна бояться его, не должна показывать свою слабость. Она для него не жертва. Окинув сухим взглядом откровенный бардак, учиненный грешницей в комнате за последние дни, Иосиф сразу молча подходит к столу и бережно кладет на него кипу бумаг, аккуратно переплетенных бечевкой. — Что это? — интересуется помощник, хотя уже знает: именно над этими листами Отец работал последние месяцы. — Если не хочешь меня слушать, — произносит Иосиф, опустив ладонь на бумаги, — то, может, прочтешь это и поймешь наконец, что я пытаюсь до тебя донести. Еще целую мучительную минуту они не разрывают зрительного контакта. Его голубые глаза бесстрастны, пугающе пусты. Ее же блестят, отражая полнейшее смятение и несдерживаемое любопытство. Она ждет подробностей, объяснений, каких-то слов, но больше Отец не говорит ничего. Снова уходит, опять бросает наедине с океаном всевозможных эмоций, волнами накатывающими друг на друга. В Иосифе есть какая-то природная, непостижимая сила. Недостаточно уметь красиво говорить и убеждать, чтобы создать то, что сотворил в итоге Иосиф Сид. Его внутренняя сила сбивает с ног, мешает мыслить здраво. Можно сколько угодно ненавидеть Сида, припоминать все его манипуляции, но каждый раз, стоит ему просто посмотреть на тебя – как мир вокруг рушится. И не остается ничего, кроме него. Помощник с трудом поднимается на затекшие ноги, подходит к столу так, будто Иосиф оставил там не листы, а заведенную бомбу. Касается пальцами мятой, шершавой бумаги, рассматривает его аккуратный, ровный почерк. Он явно старался, возможно, переписывал каждую страницу не один раз. Помощник скользит взглядом по буквам, превращающимся на ее глазах в целые слова и предложения. Ей хватает пары строчек, чтобы невольно отшатнуться и одернуть руку, будто увиденное сумело ее обжечь. Вот чем он занимался все эти месяцы, на что тратил время и позволил себе отложить в сторону перевоспитание грешницы. Иосиф воссоздавал свое «Слово».и познаете истину, и истина сделает вас свободными. От Иоанна 8:32
Помощник сидит на постели, подобрав под себя ноги, и не сводит пристального взгляда с бумаг, оставленных Отцом. За все время она так и не притронулась к ним, но зачем-то забрала к себе в комнату и каждый вечер сверлит их напряженным взглядом, будто «Слово» может в любую секунду самовоспламениться. Внутри у нее хрипит сомнение, а любопытство жутко щекочет грудную клетку. Иосиф писал это лично для нее, хотел, чтобы она прочла. Предыдущее его «Слово» помощник грандиозно сожгла и пустила по ветру с высоты разрушенной ей же самой статуи Отца. Если это намек, что у нее не вышло уничтожить веру Иосифа, то помощник принимает такую позицию. Иосиф не давит, не интересуется и не пытается подгонять. Этот человек умеет ждать, в его распоряжении годы, чтобы сломать ее. Ему совершенно некуда торопиться. Он выжидает. Словно хищник, притаившийся в зарослях и не сводящий голодных глаз с добычи, которая чует опасность, но никак не может понять, что тут не так. Сегодня любопытство все же побеждает в поединке с осторожностью. Помощник опасливо притягивает рукопись к себе, бросает быстрый взгляд на закрытую дверь и открывает первую страницу. Она просто прочтет, чтобы в который раз убедиться в окончательном безумии Иосифа. Помощник читает долго, так ей кажется. Захлопывает она «Слово» и отшвыривает его в сторону на странице пятнадцатой. Сидя в пустой тишине, прижимая дрожащие руки к вискам, женщина не может понять, отчего сердце бежит так бешено, страх стучит в горле, а необъяснимые слезы норовят прорваться наружу. Иосиф лжец. Это она повторяет про себя, хотя сама знает, что это неправда. При всех недостатках Иосифа Сида, этот человек никогда не врал. Помощник снова берет в дрожащие руки листы, перечитывает первые страницы, матерится себе под нос и вновь отшвыривает «Слово Иосифа» прочь. В первых главах повествуется о его детстве, о той несправедливой жестокости, которую с лихвой хлебнули все братья Сид. Безвольная пустая мать, деспотичный отец, избивающий детей ни за что. А следом круговорот из приемных семей, непонимания, страхов, унижения и полнейшего безразличия к судьбам физически и психически искалеченных мальчишек. Неудивительно, что братья превратились в тех, с кем помощник и шериф в итоге столкнулись. Люди сами создают монстров, которые потом пожирают все на своем пути. Не столько жестокостью, сколько поганым безразличием к чужим судьбам люди приносят больше зла в мир, чем это делают те же самые насильники и убийцы. Почему им никто не помог? Почему ни одна семья не смогла полюбить этих мальчишек? Может, потому, что семя зла уже начало прорастать внутри Сидов? И люди это видели, чувствовали. Не хотели себе проблемного ребенка, с которым нужно работать, нужно лечить. С которым будет тяжело. Помощник подскакивает на ноги и начинает ходить по комнате, заламывая руки и до боли кусая губы. В академии они разбирали случаи психопатов и маньяков, пытались понять их мотивы и логику поведения. И во всех случаях один и тот же сценарий: проблемы в семье и игнорирование окружающими и государством этих людей как личностей. Это не снимает с таких чудовищ ответственности за все зло, что они принесли в мир. Но если бы таким людям чуть чаще говорили, что их любят, что они важны, что они не пустое место… кто знает, скольких трагедий в будущем это помогло избежать? Где-то в глубине души помощник осознает, что глупо идти к Иосифу в таком состоянии, когда эмоции хлещут без контроля, а сердце захватывает главенство над разумом. Возможно, этого он и добивается. На это и был расчет. Но ей плевать. Она без стука входит в его комнату где и застает Иосифа, обращенного лицом к стене. Он молится, кажется, даже не слышит ничего вокруг себя. Ей не хочется отвлекать мужчину, поэтому она встает рядом и ждет. Молча рассматривает росчерки старых шрамов на его обнаженной спине, глядит на них словно впервые, догадываясь о происхождении многих из них. Иосиф замолкает через пару минут, но не оборачивается, будто тоже ждет чего-то. Скорее всего, она совершает фатальную глупость, но помощник чувствует, что так правильно. Поговорить с ним сейчас – самое человечное, на что она способна за долгое время. — Это сделал твой отец? — тихо спрашивает грешница, осторожно касаясь дрожащими пальцами шрамов на спине Иосифа. — Ты прочла? — отзывается мужчина, даже не шевелясь. Лишь мышцы под кожей чуть напрягаются, это помощник чувствует слишком хорошо. — Только самое начало. С меня пока хватит. Иосиф оборачивается и пристально смотрит помощнику в глаза. Она не отводит взгляд, словно не чувствует больше страха и опасности. Одно лишь сочувствие, так несвойственное блеску ее глаз. — Я хотел, чтобы ты поняла мою задачу, возложенную самим Богом. А не жалела меня. В его голосе на мгновение сквозит раздражение, но помощник не пугается. — Я и не жалею. Просто наконец-то начинаю видеть все в истинном свете. — Ты снова ничего не поняла, — качает головой Отец, обходя ее стороной и садясь на диван. — Я уже обращался к тебе через насилие и мир, но ты все равно ничего не видишь. — Что я должна по-твоему увидеть? — она позволяет себе сесть рядом с Иосифом, смело заглядывая ему в глаза. — Господа, — тут же отзывается Отец. — Его деяния, его желание освободить мир от скверны и зла. Людей поглотили грехи, и Бог устал наблюдать за этим смердящим гниением. — И поэтому он решил уничтожить мир? — осторожно спрашивает помощник. — Нет, очистить его. Исшел огонь из гнева Его и истребил основания земли и грешников, как зажженную солому. Это все было давно предсказано. И, наконец, свершилось. Мир воскреснет из благодатного огня, и расцветет Эдем, в котором начнет новую жизнь род людской, лишенный греха и грязи. Она может сказать, что Голос, явившейся семилетнему мальчишке – защитная реакция мозга на действия отца, проявлявшего тупую нездоровую привязанность к религии. Может объяснить, что Иосиф чувствовал себя тогда пустым местом, о чем, разумеется, неоднократно повторял отец и показывала своим безразличием мать. Мальчик хотел быть кем-то, поэтому и появился голос Бога. Голос сделал из забитого и никому не нужного мальчонки настоящего божьего избранника. Но она знает, что это теперь не имеет совершенно никакого значения. — Я не жалею тебя, Иосиф, — голос помощника на удивление тверд и решителен. — Я жалею тех мальчишек, на которых махнули рукой взрослые люди, которым почему-то не смогли подарить хотя бы частичку тепла и надежды. У которых отняли все, прикрываясь благими намерениями. На которых наплевали, как только сбагрили в паршивую семью к настоящим моральным уродам. Я жалею, что в жизни этих мальчиков так и не появился кто-то, способный показать и объяснить им, что в мире помимо жестокости и насилия есть еще и любовь. Жалею, что эти мальчики выросли, так и не узнав любви. Иосиф поднимает голову и смотрит на помощника будто видит впервые в жизни. Он наблюдал за той жестокостью, на какую способна эта женщина, полагал, что сердце ее черствое, а душа черна как ночь. И снова Иосиф ошибся. В этой женщине есть свет, чистый, искренний. Он горит на самом дне ее глаз, он греет и вселяет в душу такое странное и несвойственное Отцу чувство спокойствия и умиротворенности. — Это все прошлое, — отзывается Иосиф. — Я лишь хотел рассказать, что грехи делают с людьми, которые не желают впускать в свою душу Господа. Почему Бог был зол на нас, зачем он решил сжечь всех грешников. — Я понимаю, ты ненавидишь отца, но остальные… — Я ненавидел, — обрывает Сид. — Отец давно мертв. Он – прошлое. Она может сейчас сказать, что Иосиф боялся быть как отец. Но по итогу в него и превратился. Ведь все мы лишь искривленное отражение собственных родителей. Может начать разбираться и в совершенном Иосифом убийстве дочери. Составлять психологический образ Иосифа, боявшегося быть отцом для одной маленькой девочки, но решившего стать Отцом для всех избранных людей. Раньше помощник полагала, что причина безумия кроется в гибели жены Иосифа. Но теперь понимает, что трагические события, связанные с его дочкой, лишь последствие глубокой психологической травмы, которую почему-то не стали лечить проклятые люди из орган опеки. — Она знала? — помощник задает этот вопрос осторожно, указывая пальцем на руку Иосифа. Почему-то не решается прикоснуться к изображению его покойной жены. — Да, знала, — спустя минуту молчания, все же отзывается Иосиф, рассматривая чернильный рисунок его красавицы жены. — Я рассказал ей все. А она приняла меня и мое прошлое. Сумела полюбить. — Тебе с ней повезло, — зачем-то произносит помощник и тут же мысленно одергивает себя. Не стоит напоминать ему о прошлой боли. Кто знает, в каком моральном состоянии на самом деле находится Иосиф. Помощник долго рассматривает его профиль, а Иосиф будто забывает о присутствии рядом грешницы. Какое-то время они просто молча сидят на диване, думая каждый о своем. Помощник впервые чувствует если не победу, то явный прогресс. Она шла сюда не с целью сломать Иосифа, говорила все от чистого сердца. Иосиф любит манипулировать и кружить голову, она же будет использовать беспринципную правду и разумные эмоции, доказывающие, что помощник все еще не превратилась в бездушную машину. — Я лишь хочу сказать, — она прерывает их молчаливую идиллию, понимая, что просто уйти было бы неправильно, — прошлое все равно не снимает ответственности за совершенное. Тебе и твоим братьям нет оправдания за убийства и пытки. Но мне действительно искренне жаль, что вам никто не помог. Вы очерствели из-за человеческого безразличия, и, возможно, в действиях Бога действительно есть логика. Может, все мы уже не были способны сами спасти друг друга. Она говорит это скорее в шутку. О Боге как о настоящем существе, вершащим правосудие и наблюдающим за людьми, помощник никогда не задумывалась и думать не собирается. Она не знает, что на самом деле случилось в тот день, чуть больше года назад, когда Монтану накрыла взрывная волна. Это теперь не играет никакой роли. Помощник собирается встать и уйти, но теплая рука Иосифа крепко хватает ее за запястье и вынуждает сесть обратно. — В тебе есть надежда, — произносит Иосиф, не глядя на помощника. — Господь ее давно заметил, мне же потребовалось так много времени, чтобы все понять. Но моя работа уже дает первые плоды, ты начинаешь верить. Она не сдерживается и скептически фыркает, чуть качая головой. Нет, Иосиф Сид невозможный человек. — То, что я сочувствую тебе еще не значит, что я обращаюсь в твою веру, Иосиф, — произносит с кривой улыбкой помощник. — Но ты перешагнула через гордыню, пришла ко мне первой и начала разговор. Не обращая внимания на прошлое. Прощение есть огромный шаг на пути к очищению. — Я тебя не простила, — медленно произносит она. — Не стоит приписывать мне ложные чувства, Отец. — А что ты чувствуешь? — этот вопрос застает помощника врасплох. Что она чувствует? Может, горечь утраты. Удушающее чувство вины. Надежду. Вязкое ощущение безумия. Терзающее желание близости. Тупое смирение. И абсолютное безразличие. Как ему такой эмоциональный коктейль? — Ничего, — глухо отзывается грешница. — Я уже давно ничего не чувствую.Убьет грешника зло, и ненавидящие праведного погибнут. Псалтирь 33:22
Она неспешно шагает по пустому и темному коридору бункера, стены которого расписаны сектантскими возгласами и призывами к покаянию. Глухая тишина требует настороженности, спертый воздух, отдающий душком металла и затхлости, пробуждает лишь слабый спазм в районе желудка. Помощник спускается все ниже и ниже по скрипучей винтовой лестнице, пока не оказывается возле тяжелой стальной двери. За ней слышатся приглушенные крики, мольбы и стоны. Эти звуки никак не отзываются в ее душе. Когда помощник смело толкает дверь – все звуки исчезают, а женщина оказывается в темной, душной комнате, слишком знакомой, чтобы не вызвать очередной нервный спазм в желудке. В полутьме она с трудом различает искаженные в агонии мертвые лица людей, валяющихся в нелепо-пугающих позах у ее ног. Вот Мэри Мэй с распоротым животом, в стеклянном мертвенном ужасе уставилась на расчлененные тела Ника и Ким. Пастор Джером с выколотыми глазами стыдливо повернут к стене. Помощник смело перешагивает через изуродованные тела друзей, продвигаясь в другой конец комнаты, откуда доносятся еле уловимые всхлипы. Женщина находит его вжавшегося в самый дальний угол, прижимающего окровавленные ручки к грязной старой футболке. Он дрожит как лист, тихо скулит как самый настоящий щенок и не сводит с нее огромных, смертельно напуганных голубых глаз. Она бы ни за что не признала в этом перепуганном тощем и бледном мальчонке Иоанна Сида. Но эти глаза помощник не перепутает ни с чем. — Это твоих рук дело? — голос ее словно чужой, принадлежащий какой-то другой женщине; грубый, ожесточенный. — Это ты устроил? — Нет, — его голосок слишком слаб и тих, отчего уловить его в гудящей тишине практически невозможно. — Это не я, клянусь. — Врешь мне? — шипит помощник, хватая мальчика за руку. Она дергает его с такой силой, что Иоанн падает на пол рядом с растерзанными телами. — Это все сделал ты, я же знаю. Не хватает духу даже сознаться в содеянном? Иоанн пытается подавить рыдания, но у него это выходит из рук вон плохо. — Слезы тебе не помогут, — гаркает помощник, пиная дрожащее тельце. — Что, нравится причинять другим боль? Нравится истязать людей? — Нет, не нравится. Но так было нужно. Слова даются мальчику с трудом. Он глядит на помощника с мольбой, но от этого чистого взгляда в груди у нее лишь сильнее разгорается токсичный пожар ярости. — Боль очищает! — вскрикивает Иоанн, когда помощник хватает его за шкирку. — Очищает, значит? — хрипит женщина. — Сейчас я тебя очищу, сволочь. Воздух рвут истошные детские крики, но она и не думает останавливаться. В ней кипит такая неконтролируемая ярость, от которой даже дышать становится сложно. Во всем виноват он. Только он. Иоанн кричит, когда помощник влепляет ему пощечину. Просит остановиться, когда она хватает его за волосы и бьет по спине. Скулит и воет, когда подошва ее ботинка ломает мальчику нос со смачным, омерзительным хрустом. — Я больше не буду, больше не буду! — слова вылетают из него рвано и хрипло. Она наказывает его за все причиненное другим людям зло. За пытки, унижения, которым он подвергал ни в чем не повинных людей. За всю его внутреннюю злобу на мир, людей. За то, что он сделал с Хадсон. За то, что он сделал с ней. — Умоляю! Перестань! Мне больно! В ушах стоит адский гул от криков мальчишки. Но помощник просыпается, лишь понимая, что крики эти принадлежат ей. Женщина вскакивает с постели и падает на холодный пол, прижимая дрожащие руки к горлу, обливаясь потом и шумно хрипя. Ей до ужаса не хватает воздуха, словно легкие просто перестали функционировать. В ушах все еще стоит невыносимый грохот вперемешку с криками мальчика. Она шарит обезумевшим взглядом по темной комнате в поисках следов крови или самого Иоанна, который, скорее всего, забился куда-то в угол. С трудом помощник осознает, что это был лишь сон. Слишком реалистичный, совершенно безумный кошмар. Нет никакого маленького Иоанна Сида, которого она с таким садистским упоением избивала до полусмерти. Помощник с трудом поднимается на ноги, не в силах сделать хоть один полный вдох. Ей смертельно необходим кислород. Всего минута на свежем отрезвляющем воздухе. Шатаясь, она вылетает из комнаты и, прижимаясь руками к стенам, направляется в сторону выхода. Ей нужно немного подышать. — Что случилось? — за спиной раздается сонный, но взволнованный голос Иосифа. Однако помощник даже не думает останавливаться. — Ты кричала. Снова терзают кошмары? Ее молчание и поведение искренне пугают мужчину. Он тут же хватает грешницу за плечо и разворачивает к себе. На блестящем от пота женском лице играет кривая усмешка, а покрасневшие глаза горят самым настоящим безумием. — Всего одна минута, — хрипит помощник. — Немножко подышать. Я хочу подышать, только и всего. Иосиф сразу все понимает. Пытается остановить женщину, но та ловко извивается в его дрожащих пальцах и бросается прочь. — Я только выгляну и сразу обратно! Мне очень нужно подышать! Иосиф несется следом за помощником, которая, будучи в бреду или все еще не пробудившись от кошмара, бежит в сторону люка, явно намереваясь открыть его и выйти наружу. Он нагоняет ее у самой лестницы и незамедлительно валит на пол. Помощник кричит и пытается вырваться. Она, возможно, даже не понимает что так яростно хочет сделать. Не помнит или не осознает, что на самом деле ждет ее по ту сторону люка. — Успокойся, — хрипит мужчина, с трудом справляясь с извивающейся грешницей. Но безумие и дезориентация лишь придают ей сил. — Там нет того, что ты хочешь! Еще нет! Помощник сипит что-то абсолютно бессвязное и лишенное логики. Падая, она сильно ударилась о железную ступеньку, отчего кровь из открытой раны на виске пачкает все ее лицо и руки божьего избранника. — Мир еще не готов! — шипит Отец, невольно стискивая руки на женском горле. Он понимает, что образумить ее сейчас невозможно. Остается только это. — Ты еще не готова! Помощник сопротивляется все хуже, ошалевшие глаза неотрывно таращатся на сокрытое в темное лицо Иосифа, чьи руки сдавливают ее горло и перекрывают дыхание. Она стремительно слабеет в его руках, и болезненная хватка мужских пальцев сразу же исходит на нет, как только помощник стремительно теряет сознание и летит в бесформенную пустую тьму.
