Глава вторая. Вслепую
15 апреля 2018 г., 00:33
Мы просидели в баре до полуночи. Вечер оказался одним из таких, что сами по себе малоприятны, но тягучи, как подогретая патока — и хотелось бы закончить, но время истончается и растягивается липкой нитью, связывая собой две точки бытия: прошлое и будущее, и жалко выкидывать даже такой бессмысленный момент, потому что в итоге жизнь все равно твоя, и то, что происходит сейчас, больше никогда не повторится.
Разговоры ни о чем, россыпь банальных шуток, ленивое перебрасывание репликами — вся эта сборная солянка заполонила финал утомительного дня. Наш новый знакомый Боб развлечения ради, казалось, поставил себе цель напоить всех, кто сидел за столом. Он оправдывался тем, что одному ему набуздываться скучно, а быть единственным в стельку ему не хочется.
В итоге первым под столом оказался бедный Этьен — на проверку милый парень, хоть и малоговорящий, а может, именно поэтому. Он улыбался как ребенок и тоненько мычал Moi Lolità, когда мы сажали его в катер. Жили они с Бобом в одной из дорогих гостиниц внутри зоны тематических парков Орландо, так что пришлось лишь дождаться того момента, когда туман более-менее рассеялся, и навигация по каналу возобновилась, постояльцев отелей развлекательной зоны доставляли прямо к порогу временного пристанища. Боб погрузил Этьена на одну из пустующих банок и махнул рукой нам, отступившим от причала назад, к кирпичным стенам бара. На лице Боба, бледном от выпитого, застыло выражение досады и растерянности, словно он делал что-то нужное, но нежеланное. Я посмотрела на Инге и тут отчетливо поняла, что ему хотелось бы нас проводить, но долг чести не позволяет бросить подгулявшего приятеля. Да и все получилось с его же, Боба, инициативы. Безусловно, пить пиво после виски было неправильно, но на Бобе это чудовищное смешение алкогольных напитков словно и не сказалось, а вот Этьену, бедняге, пришлось несладко.
Последний час я тянула все ту же порцию виски, и лед в стакане весь растаял, растопленный моей ладонью, а Инге пила только Маргариту, хоть официант, на моей памяти, сменил похожие на перевернутую матрешку бокалы трижды. Оплатил весь этот кутеж Боб. «Я при деньгах!» — отмахнулся он от моих робких попыток поделить счет. Я не очень настаивала, потому что он, конечно, заплатил кредиткой (логистика деления одного счета на две кредитки всегда была мне недоступна), хотя по непонятным мне причинам сам пошел к кассе, а не воспользовался предложенным официантом считывателем чипов. Инге проводила его странным взглядом и кивнула, в такт своим невысказанным мыслям. Я надеялась, что она озвучит свои умозаключения по поводу новых приятелей, но даже в номере Инге была непривычно молчаливой, почти недовольной, и я подозревала, что виной тому моя болтливость, в частности, то, что я случайно в разговоре об Орландо упомянула отель, в котором мы с Инге остановились.
Поэтому я не очень удивилась, застав Боба в нашей гостиной в полдень следующего дня, когда я вернулась из ландромата. Инге свернулась безразличным комочком в бледно-желтом кресле у окна и то ли что-то писала, то ли просто маялась скукой, глядя на дождь за окном. После вчерашней попойки ей овладела какая-то тихая апатия, и я точно знала, что тормошить Инге не стоит: она сама придет в себя, когда оседлает волну своего прихотливого настроения. Но Боб ничего такого не ведал, поэтому, растерянно взирая на повернутое к нему боком кресло, кидал реплики невпопад и сам же на них отвечал. Моему приходу он так обрадовался, что даже вскочил, и я испугалась, что он кинется меня обнимать. Мне было неприятно, что он застал меня врасплох, в домашней рубашке и дурацких штанах, усыпанных сиреневыми собачьими и кошачьими следами: ходить стирать в подвал в таких можно, а вот общаться с мужчинами — противопоказано. Впрочем, практики у меня было маловато, особенно в последнее время: коллектив младшей школы был преимущественно женским, а редкие представители сильного пола уже были женаты, да и вообще кокетство с коллегами не то что не приветствовалось, но даже было негласно наказуемо.
Я спросила у деланно улыбающегося мне Боба, не хочет ли он кофе, и ушла в спальню, где почему-то установили кофеварку. Меняя фильтр и заваривая свежий напиток, я с привычной, глубоко въевшейся в подкорку досадой взглянула на себя в зеркало, лукаво блестящее с дверцы шкафа-купе. Короткие каштановые волнистые волосы стояли дыбом от флоридской предзимней сырости, придавая образу странную, детскую легкомысленность. Обычно перед работой я отглаживала их утюжком, чтобы не пугать учеников, но сейчас давала бедным кудлам отдохнуть. Под ореховыми глазами залегли черные тени, что с моей смуглой кожей делало из меня ходячего мертвеца. Я не помнила, умывалась ли я сегодня: головная боль и отсутствие чистых вещей до отказа заполнили позднее утро. Летом я наслаждаюсь своими гавайскими корнями — не надо ни тратиться на лосьоны от загара, ни беспокоиться о веснушках и пигментных пятнах, но зимой я похожа на серую тень самой себя: недосып и перманентная усталость сказываются даже на цветных. На вчера купленной майке с Добби-домовиком спереди виднелись ядовито-голубые мятные пятна Колгейта — значит, хоть зубы я чистила, что не могло не радовать.
Торопливо затерев разводы от зубной пасты ногтем, я плеснула в одноразовые стаканчики и свою
совиную кружку булькающий в кувшине кофе и вернулась в гостиную. Там царила напряженная тишина. Боб оставил свои робкие попытки втянуть Инге в разговор и просто смотрел в окно, туда же, куда уставилась моя зловредная подруга. Я поражалась его долготерпению — я бы уже давно сбежала куда глаза глядят от подобной враждебности.
Боб поднялся, словно обрадовался возможности как-то себя проявить, забрал у меня кофе, и вздрогнул, плеснув себе на манжету дымящейся жидкостью. Сегодня он был в черном недорогом на вид пиджаке, линялых синих джинсах и очередной белой сорочке, расстегнутой у ворота — стандартная униформа американского офисного работника со средним доходом, хотя, судя по вчерашним разговорам, и он, и Этьен подвизались в кино — не то бесчисленными помощниками операторов, не то специалистами по спецэффектам. Я прошлепала в спальню за своей кружкой. Наводить марафет уже после того, как тебя лицезрели в неприглядном обличье было еще глупее, чем делать вид, что тебе наплевать, но я смело выбрала второе и так и ходила босиком, в заляпанной майке и отцовской старой рубашке без половины пуговиц. В конце концов, та же Инге даже бы не почесалась прихорашиваться для кого-то, все, что она делала, было исключительно для нее же самой, и я разделяла ее постулат «будь в тональности с собой — и тебя услышат», хотя не была уверена в последнем утверждении. Быть с собой в ладу казалось мне правильным, четким, а я ненавидела чувство сиротливой неопределенности и неухоженности, оно было сродни апатии, если не депрессии и хорошо подходило лишь для редких похмельных выходных. Таких, как сегодня. Я закрутила торчащую нитку вокруг роговой пуговицы на рубашке и, прихлебывая горячущий кофе — у меня повышенный болевой порог, поэтому я всегда хожу с обожжённым языком или с запястьями, изодранными Вегой, моей кошкой, — вернулась в гостиную, застав Боба у окна.
Он стоял, склонившись над Инге, и опирался ладонью на подлокотник ее кресла. Казалось, они оба забыли о кофе и теперь играли в подобие гляделок. В комнате висело густое напряжение, ощутимое даже такой толстокожей особой, как я, и я поняла: рано или поздно невидимая стена между Бобом и Инге треснет, задевая меня невидимыми осколками, и эти двое клубком закатятся в кровать. Однажды Инге надоест сопротивляться, а Боб явно не из тех, кто так просто сдается. Что он хотел ее, было понятно даже слепцу, и мне отчаянно хотелось испариться и предоставить противников самим себе, но я помнила, что Инге не желает этого — пока, а я, как-никак, была ее лучшей подругой, так что честь подпирать стену растущего недружелюбия в качестве третьего лишнего предоставлялась именно мне. Это было привычно, но почему-то более обидно, чем раньше.
Боб не виделся мне таким уж привлекательным, и я не могла понять, чем он зацепил Инге, раз уж она решила поиграть в недотрогу. Секс для Инге был лишь сексом: как обед в ресторане, он мог оказаться хорошим, сносным или, в редком случае, выдающимся, но всегда конечным и ни к чему не обязывающим. Она жила по образу и подобию страстных средиземноморских друзей, и интим предпочитала качественный, желанный и разнообразный, до наших пуританских семейственных радостей Инге не было дела, она жалела раньше времени растолстевших подруг-матрон и пожимала плечами на заходы по поводу отсутствия гнезда и каменной стены в виде семифутового бородача-мужа.
Я смотрела, как рассеянный дневной свет выбеливает нервные черты Инге, делая из нее неземное существо, эльфийку из саги Толкина, и как дрожат ресницы стоящего напротив ничем не примечательного человека, мужчины, сотканного из тени и скрытых отчаянных порывов, и только самый край его профиля был тронут холодным ноябрьским солнцем, прячущимся за тучей. Я все еще не понимала, что происходит, но сознание затопило непонятно откуда взявшимся предчувствием беды. Боб резко обернулся с досадой, почти с бешенством, и тут же, как по мановению волшебной палочки, сменил личину, наскоро нацепив уже известную мне дежурную улыбку, занимая прежнее место за низким столиком на диване. Что-то в вальяжности жеста, с которым он закинул ногу на ногу, покоробило меня, и я растерянно наблюдала, как Боб ставит стаканчик с кофе на стеклянную поверхность журнального стола и водружает, по-видимому, не столь уж необходимые ему очки обратно на нос. Инге быстро взглянула на меня из-за спинки кресла и четко и звонко проговорила:
— Я как раз говорила нашему случайному визитеру (она сделала акцент на слове «случайному»), что мы собирались уходить. У нас обширная программа на день, а завтра мы уезжаем, так что нельзя терять ни минуты. Я хочу поближе узнать Орландо, мне тут нравится. Возможно, летом…
— Да, летом тут куда гостеприимнее, хотя я лично предпочитаю тишину и безлюдность межсезонья, — заметил Боб, сцепив руки замком на колене. Нервный жест, хотя и будничный.
— Ну, это что кому нравится. Бри, к примеру, любит теплую воду, а сейчас океан словно дразнит своей недоступностью. Ну что делать, не время. Совсем не время, — протянула Инге. — У нас нет надобности таиться от людей. Люди — это жизнь. Одно из ее проявлений…
— М-да, жизнь проявляется по-разному, — зло бросил Боб. — Вот бедняга Этьен до того застеснялся своего вчерашнего бенефиса, что теперь боится высовываться.
— Так это же ты его напоил! — неожиданно резко отпарировала Инге. — И чего, собственно, ты хотел этим добиться? Выглядеть достойнее лишь потому, что больше практики в смешивании немонтирующегося алкоголя? Кто бы сомневался… — Они обменялись еще одним затяжным взглядом, а потом Боб нехотя встал и смял пустой стаканчик.
— Спасибо за кофе, Бри. Думаю, мне пора идти. Надо же проверить, выпил ли Этьен полагающуюся ему порцию минералки. Вечером у нас самолет, так что мне кровь из носу надо поставить его на ноги до заката. Я оставил свой мейл и телефон на салфетке, если захочешь, звони или пиши. Увидимся, Инге!
Инге опять отвернулась к окну и, казалось, не услышала его слов, а обернулась ко мне, лишь когда дверь за Бобом захлопнулась.
— Я не понимаю, Инге, что происходит… — пробормотала я. — Зачем ты была так резка? Что за надобность…
— Так будет лучше, — безнадежно покачала головой Инге, словно сомневаясь в моем рассудке. — Ты уж поверь, нет нужды ничего понимать. Он принесет нам одни беды.
— Кто, Боб? — продолжала недоумевать я.
— Да. Боб. — Рот Инге скривился, и она вдруг стала похожа на мать, на циничную миссис Стаут, уставшую от всего, кроме Маранты и своих бегоний. — Какое глупое имя! Банальное, как клетчатая рубаха, стакан с ледяным кофе и шевви настоящего американца. И зачем…
— Что зачем? — Я села на диван и подвернула под себя босые, уже успевшие замерзнуть ноги. Палас в дешевенькой гостинице был затерт до блеска, а терморегулятор оказался лишённым своей главной функции: регулировки отопления, так что включался он некстати по откуда-то свыше посланному ему импульсу.
— Знаешь, что я терпеть не могу, когда мне врут в лицо? — спросила Инге, отхлебывая остывший кофе. — Особенно когда нарочито.
— Ну и где тут вранье? — нахмурилась я. — Человек явно на тебя запал, да и не старается это скрыть. А ты как из холодного душа его. Ты сама все время в образе, дорогая, не забывай, и никому не позволяешь себя этим попрекать.
— Одно дело в образе, а другое — ложь. Я устала от лжи. — Инге поставила стакан на подоконник. — Вот чашка. Даже глядя на ее тень можно понять, что это именно чашка, а не ваза, не пепельница и не телефон. А когда прихотливо вертят предметом, выдавая его за что-то другое, искренне полагая, что сидящие по другую сторону — глупцы или же страдают дефектом зрения, на мой взгляд, глупо и гадко.
— Ну, это театр теней, — засмеялась я. — Если артист умеет из имеющейся у него небольшой кучки бесформенных объектов сотворить представление, едва ли найдется кто-то, кто попрекнет его в нарушении правил игры. Минимумом затрат, куча удовольствия!
— Это не представление, это обман, как ты не понимаешь? — серьезно взглянула на меня Инге. — Если я даже и в образе, это не значит, что я скрываюсь, прячусь. Я все равно на поверхности, а маска слишком прозрачна, чтобы что-то таить. Это как приправа к основному блюду. А если ты из лягушки делаешь индейку, умалчивая факт, что это лягушатина, то уж извини.
— И что же, по-твоему, Боб — лягушка?
— Да, выдающая себя за принца.
— Все, лишь бы сорвать поцелуй с вожделенных губ, — хихикнула я. — Мне жалко Этьена. Вот уж кому незаслуженно попало.
— Всем попало незаслуженно, а карнавал одной маски — это слишком жестоко. Для остальных. — Инге встала, сбрасывая домашний балахон, из эльфийки превращаясь в длинноногого подростка. — Давай уже пойдем, пока опять не полило. Авось успеем еще побродить по набережной до дождя. Никакого пляжа, лишь прибрежные кафешки, чизкейк и сигареты на молу. Как тебе план?
Я уныло наблюдала, как Инге натягивает узкие джинсы и длинный, широченный желтый свитер с горлом. Меньше всего на свете мне хотелось слезать с дивана и выходить в сырую муть ноябрьского города. Я чувствовала острую нужду обдумать свои ощущения и события сегодняшнего утра, а Инге со своими походами по зимней набережной опять собьет меня с толку.
Вечером я едва ли вспомню, что так встревожило меня. Надо было свести все воедино, а мысли и картинки ускользали из моих рук, как флоридский белый, похожий на соль песок. Но мы приехали гулять, и я, как обычно, подчинилась. Скинув дурацкие фиолетовые штаны, я позволила Инге упаковать меня в ее собственные брюки (отмазки о влажности стираного белья не прошли) и водолазку, едва дыша и с трудом сгибаясь, напялила кроссовки. Инге стройнее меня, ноги у нее длиннее, а бедра — уже, несмотря на то, что она рожала, а мне эта радость еще предстояла. Я боялась подумать, что же будет, когда я заделаюсь семейной женщиной. Вероятнее всего, меня разнесет, и останется только утешаться тем, что у меня появилось продолжение, куча новых обязанностей и долговременный кредит, что надо будет оплачивать до седых волос. Инге подтолкнула меня в спину, и мы вышли в воняющий табачным дымом и сгоревшими тостами холл.
