Театр теней в ограниченном пространстве

Мы все никогда не видели друг друга. Мы спрашиваем один другого и отвечаем; мы живем вместе, всегда вместе проводим время, но не знаем, кто мы!.. Морис Метерлинк «Слепые»

      Я так и не решилась включить свет — в комнате, что я делила когда-то с Инге, царила слишком сакральная атмосфера, чтобы так прозаично ее нарушить. Никто из нас троих не смел нарушить молчание, слышно было, как за стеной у соседей тихонько напевает «Рождественское радио» — на этот раз у руля были Wham с заезженной композицией «На прошлое Рождество» под которую, наверное, когда-то зажигали наши родители на школьных зимних балах. Странным образом песня не раздражала, но гармонично вписывалась в таинство на троих плюс Вега, все так же скачущая по веткам ели. Инге свесила ноги с подоконника, синтетическая гардина прилипла к ее джинсам и даже сейчас моя подруга казалась кем-то совершенно потусторонним, неземным — вроде мальчишки на луне из логотипа ДримВоркс. Она отцепила занавеску от джинсов — дурацкая ткань едва заметно потрескивала и искрилась от статического электричества, и казалось, что вокруг Инге летают крошечные светлячки — и принялась нервно качать ногой, словно собираясь с духом, готовясь к чему-то неимоверно трудному.         — Под эту песню я когда-то получил первый в моей жизни фингал на дискотеке, — слегка надтреснутым голосом, какой бывает после долгой пробежки или долгого же молчания, сообщил незнакомец. — Шел девяносто пятый, и не было гаже той зимы в городе Ангелов. Сплошные дожди. Прям как сейчас.       Я стояла, подпирая собственную стену у входа, и корила себя за разочарование. Никакой это не Килиан. Да и не мог им быть. Не далее как позавчера я получила от него преждевременную поздравительную открытку с Хило — после распределения он, странным образом, попал на Гавайи, откуда была родом моя мать, и, вероятно, сейчас пил ром из сделанного из кокосовых скорлупок бокала и наслаждался теплой тихоокеанской зимой. И все же я продолжала вглядываться в темноту, подпитывая себя дурацкой нелепой надеждой. В девяносто пятом Килиану было, как и мне, семь лет или чуть больше, и он скакал на пони в восточном Техасе. До Лос-Анджелеса, кстати, он так и не доехал, хотя и мечтал об этом с детства. Инге всегда шутила, что уж его-то, с его синими глазами с поволокой не пропустили бы местные рекрутеры талантов.         — Дай угадаю, тебя побили из-за женщины? — с мягким ехидством осведомилась Инге, все так же качая ногой в такт песне.         — Вот и мимо, мне врезали из-за толстенной самокрутки со шмалью высшего качества, которую один громила заныкал под пепельницей. К счастью, я уже успел поделиться косяком с друзьями и с их помощью отделался лишь лиловым глазом, что, надо сказать, в тот момент показалось мне весьма смешным, — мечтательным голосом протянул Боб (а это был именно он). — Чудесная была трава! Даже песня в ее дыму воспринималась иначе — почти гимном новой жизни…         — Ну-ну… — Инге соскочила с подоконника и двинулась ко мне. Вега застыла у изножья елки, внимательно следя за каждым шагом, словно опасаясь не то за жизнь хозяйки, не то за участь только что полученной игрушки. Ну, хоть у кого-то из нас будет Рождество.         — Бри, я… Мы с Бобом тут подумали, что в такую погоду просто необходимо создать рождественское настроение и…         — Создать себе или мне? — сухо осведомилась я, изучая грязные носы своих походных нубуковых ботинок. Перед каникулами даже на учительский дресскод обращали мало внимания, и я позволила себе появиться на работе в джинсах и свитере, зная, что задержусь. Явись я домой вовремя, в начале пятого, у этой парочки не было бы возможности так ловко все обставить. Я толком и не знала, надо ли радоваться чудесному явлению елки в моей студии, но понимала лишь одно — мне хотели сделать сюрприз, а я стояла и завидовала, как тот самый неудачник класса, у которого не нашлось пары для школьного бала.       В прошлом году Килиан приехал навестить меня под Рождество, и мы провели чудесные три дня, как дети, шляясь по праздничным магазинам и катаясь на коньках в Рокфеллер-Центре. Инге была в Европе, и я впервые в жизни радовалась ее отсутствию, хоть скорее бы умерла, чем призналась в этом. Квартира была полностью в нашем распоряжении, и Килиан, даже не спрашивая, остановился у меня. Я провожала его в аэропорт двадцать девятого вечером — в Техас, к родителям. Я почти плакала, а он, хмурясь и смеясь, сунул мне в задний карман джинсов толстую пачку бумажных носовых платков, когда обнимал на прощание. Я обнаружила ее лишь когда, зареванная, выехала с территории ДжейЭфКей*, недоумевая, почему мне так неудобно вдруг стало сидеть на привычном месте за рулем. Тяжесть ощущения, что это все в невозвратном прошлом, затопила меня словно свинцом, захотелось отвернуться от Инге и заплакать, сделать какой-нибудь гадкий жест, выгнать их взашей, сесть под елкой и рыдать от жалости к себе и обиженным мною же друзьям. Ничего такого я не сделала, лишь шагнула Инге навстречу и обняла ее, мягко, по-сестрински. Никаких отчаянных порывов, двадцативосьмилетней учительнице живописи это ни к чему. Если я так сделаю, то вовсе останусь одна. Причем навсегда.        — Спасибо, милая, за сюрприз. Очень в твоем стиле, — пробормотала я в завитки влажных волос Инге. На сей раз она пахла неизвестным мне табаком, костром — или, скорее, каминным дымом — и терпким мужским парфюмом. — С чего ты вдруг стала чтить маскилистские христианские традиции?         — И вовсе не их… — Инге крепко обняла меня в ответ, привычно запуская ладони под шевелюру на затылке — так обнимают не подруги, а любовники перед затяжным поцелуем. Мы были с Инге одного роста, проделывать такие штуки легче, если один выше другого, что обычно и бывает, когда речь идет о гетеросексуальной паре. Впрочем, парой мы с ней не были, а Боб ненамного меня выше, примерно пять и восемь*. От холодных ладоней Инге мне стало не по себе, словно я в жаркий день залпом выпила стакан ледяной воды, я вздрогнула и чуть отстранилась.         — На самом деле, украшение деревьев к празднику присутствует и в викканской культуре, разве что деревья остаются жить, — Инге присела на подлокотник кресла, в котором устроился Боб. Было в этом жесте что-то домашнее, интимное и уютное, настолько, что я опять почти прикусила губу, чтобы не зареветь и сморгнула, сгоняя непрошеную влагу с глаз. Я знала, что эти двое рано или поздно таки сойдутся вместе — почему же мне было так обидно, ведь у меня никто ничего не крал! В прошлый раз в Орландо трудно была себе представить, что Инге сможет так сильно поменять отношение к ныне сидящему в моем Лейзибое*, хотя в этом была вся Инге — подул другой ветер, приснился очередной вещий сон, и прежние предрассудки уже не имели значения, потому что оглядываться назад нельзя — затянет. И все же совсем недавно эти люди были чужими друг другу, а меж тем даже их в Рождество свело вместе что-то непонятное и волшебное. Почему у нас с Килианом было все так сложно, хотя ближе к себе я никого не подпускала ни до, ни после? Ну, разумеется, кроме Инге, но она была не ближе, она была частью меня, независимой и непонятной мне частью, как затекшая рука, что одновременно и твоя, и пугающе чужеродная. Возможно, именно это сродство и унесло Килиана на Гавайи. Потому что он понимал отношения с Инге лучше меня самой. Понимал, но не принимал — и просто отошел в сторону.        — Я была бы рада, если бы эта ель осталась живой, — Я поджала губы и в собственном представлении стала чем-то вроде Мариллы из книжки про Зеленые Крыши*. — Но, увы…        — Учти, что это не я ее срубила. — строго сказала Инге, откидываясь и сползая по скользкой коже обивки куда-то ближе к плечу Боба. Вообще то мы зашли в ХоумДепо* за антифризом и потпурри*, а там была елочная распродажа. Все восьмифутовые и ниже уже раскупили, только вот эта красавица одиноко мерзла под вонючим дождем Бронкса. Мне стало ее жалко, а самой нести некуда. Не к маме же ее тащить — с ее священным ужасом перед праздничным промышленным христианским варварством! И тут я подумала о тебе и о том, как хороша будет елка возле фрески, у окна, рядом с камином.        — У меня нет камина, ты прекрасно знаешь.        — А должен быть. — Инге улыбнулась мне, но тут же отвернулась к Бобу, которому и достался весь свет ее улыбки. Я не понимала и не узнавала выражения на ее до мельчайших деталей изученном лице. «Так улыбаются матери на детских утренниках», — растерянно подумала я. Как собственному поющему чаду в парадном костюмчике. Так смотрят мадонны на картинах Возрождения, словно ничего в этом мире не существует, кроме младенца на руках. Инге ни на кого так не глядела, даже на Маранту, не говоря уже о бесконечных кавалерах. Что же произошло за эти полтора месяца?         — У меня дома есть камин. И есть ель. Наверное, есть, — небрежно сказал Боб и на секунду я возненавидела его за то, что он не рисуется, а просто говорит. Констатирует. Пижона Инге раскусила бы мгновенно и выбросила бы, как гнилой орех. — Ее, наверное, кто-то украсил, хотя видят боги, не знаю, чем и, главное, зачем. Так полагается. и это делается. Меня никогда не спрашивали.        — Ты кто, отпрыск Ротшильдов инкогнито или граф Монтекристо в отставке? — захихикала я и плюхнулась на диван. Однако ни Боб, ни Инге не засмеялись в ответ и это меня насторожило. Видать, Боб и впрямь из какого-нибудь семейства нуворишей или, хуже того, той прослойки, что считает себя сливками американского общества. В Бронксе, на мое счастье, такие семейства водились редко, а в моей районной школе высшим пилотажем были дочери-близняшки ведущего нейрохирурга больницы Святого Барнабы. Хирург был в разводе, а дочери жили с бабушкой и не вылезающей от психотерапевтов мамой в разляпистом особняке неподалеку от Ботанического Сада. На счастье, дочерей он любил и посещал наши благотворительные школьные вечера — благодаря ему у меня появилась новая печь для керамики, а у группы девочек из футбольной секции — новые качественные ворота. Это было, пожалуй, единственным моим столкновением с миром состоятельных, влиятельных людей. Вполне позитивным, надо сказать. Возможно, мне стоило сообщить Бобу о жутком протеке крыши над школьным кафетерием, хотя едва ли его это заинтересует. Разве что с точки зрения налоговой скидки.        — А чем вы хотите ее наряжать, эту елку? — Я в сомнениях оглядела темное облако, притаившееся у окна. — Игрушек у меня нет, да и гирлянд тоже. Инге, ты же знаешь…        — Мы хотели купить, но потом подумали, что тебе самой захочется выбрать… — пробормотал Боб, не отводя глаз от Инге. Идиллия, разыгранная специально для меня? Скоро я позеленею от зависти, в тон новому предмету интерьера.        — Не уверена, что вообще стоит. — Я посмотрела на Вегу, опять вернувшуюся к поскакушкам по нижним веткам. — Где-то читала, что в доме с кошкой стоит привязывать елку к потолку, чтобы она свисала вне доступа когтистых членов семейства. Это, конечно, слишком, я думаю, что ограничусь фонариками и ангелом на макушке.        — Ангела мы тебе принесли, — тут же заявила Инге и встала. Ладонь ее на секунду помедлила на руке Боба, лежащей на краю подлокотника. Серьезно? Меня почти тошнило.       — А, да и еще кое-что… — Она зашуршала пакетом возле стены и на свет, вернее, в полутьму были извлечены фарфоровый золотокрылый ангел, до ужаса похожий на миссис Джонс в далекой юности, — ее портрет мы нашли как-то в чулане — здоровенная футовая белая свеча, упаковка ароматизированных шишек и бутыль Гленливета-15*. Я не удержалась и фыркнула при виде этого странного джентльменского набора. Свечку Инге водрузила на мой журнальный столик, свалив при этом папку с осенними рисунками моих учеников, подсунула под источник света нелюбимое стеклянное блюдце и обложила вонючими шишками. Боб поморщился и помог мне собрать рисунки, на которые тут же нацелилась Вега.       В желтом отсвете пламени я отчетливо видела, что он как минимум лет на десять старше меня и Инге и отнюдь не такой лощеный, каким положено быть толстосуму. Все те же черные круги под глазами, глубокая поперечная морщина между бровей и настороженный прищур темных глаз делали его похожим скорее на вора, пробывшего в отсидке лет десять, чем на беспечного отпрыска богатого семейства. Чем больше Инге раскрывала его — а вся информация о Бобе была ничтожно мала — тем меньше я понимала, что происходит. И главное, чем привлек мою подругу этот странный тип. Боб улыбнулся той самой постановочной улыбкой, знакомой мне по Орландо — она никогда не касалась глаз, делая их выражение еще более мертвенным и напряженным — и протянул оставшиеся рисунки, аккуратно собранные один к одному. Так ловко с большими альбомными листами управлялись лишь художники и полиграфы. Я растянула губы в ответ, Боб помог мне встать. На меня пахнуло тем самым парфюмом, что раньше я заметила на Инге, и опять где-то глубоко внутри защемило таким невыносимым одиночеством, что я с радостью приняла от подруги свой собственный квадратный бокал с эмблемой штата Нью-Йорк. Виски, два кубика льда и ломтик лимона. Мы чокнулись, кивнув елке и Веге, весело урчащей где-то в глубине ветвей.        — Виски полагается пить, не долбая стеклом, — отметил Боб, залпом выпивая содержимое своего стакана. — Это не по-джентльменски.        — Мы не джентльмены, а ты не за покерным столом, — резковато бросила ему Инге и налила еще по одному. — Еще скажи, что дамы не разливают крепкие напитки, а смиренно ждут, когда их обслужат.        — Вот этого я как раз не скажу, да и скучны те дамы, что не в состоянии налить себе и другим виски. — усмехнулся Боб. — Мне нравятся женщины, что могут.        — Могут что? — не выдержала я.        — Все. Что захотят, и чего от них потребует жизнь.         — Ага, а настоящие мужчины, надо полагать, должны скакать на коне и биться на мечах за прекрасных дам. — издевательски протянула Инге. Я недоумевала — Инге словно вошла в диссонанс сама с собой, настолько непоследовательным было ее поведение. От явных признаков обожания до того осеннего раздражения, что я подметила в Орландо. Инге не то, что раздражалась, она почти бесилась, причем не из-за Боба, а, казалось, из-за какого-то внутреннего разлада. Я молча протянула ей свой бокал.        — Мужчина должен быть мужчиной, моя милая, что бы это ни значило для каждой конкретной особи с членом. Кому-то надо и скакать, и мечом махать. За дам и не только. Ты не можешь не знать, что любой мужик сражается за себя.        — За себя?        — За тот образ жизни и смысл, что он отстаивает. — Боб отсалютовал нам стаканом и опять осушил его до дна. Инге последовала его примеру.        — И что же отстаиваешь ты? — Когда хотела, Инге могла пить как семифутовый дальнобойщик, хотя никогда на моей памяти не доходила до запоя.        — Вот это я предлагаю тебе выяснить самой. — Теперь двое, как я понимала, любовников, играли в сердитые гляделки, не обращая на меня никакого внимания. Я отбросила в темноту, клубящуюся по углам, запоздалые сожаления о Килиане и вернулась к изучению выданного мне ангела, украдкой наблюдая за дуэлью.        — Ага, и получить по голове тем самым мечом, которым ты, как любой мужчина — ой, прости, не любой, как я забыла — будешь отстаивать свой драгоценный образ жизни и не менее драгоценный смысл?        — Милая моя, я сражаюсь за тебя, а не против тебя. — Боб моргнул и посмотрел на Инге через толстое стекло бокала. — И это, мы, кажется, уже установили.        — Время покажет, — загадочно протянула Инге и встала. — Бри, пойду принесу лестницу из чулана. Не надо меня провожать, Боб, сиди. Нужно приладить ангела, побереги силы.       Она вышла прежде, чем мы смогли что-то возразить. Я пожала плечами.        — Ну, по крайней мере, Инге из тех, что может себя обслужить самостоятельно. — Я улыбнулась самой сладкой из арсенала собственных улыбок.        — Вот в этом я ни разу не сомневался. — Боб задумчиво звякнул кубиками льда в полупустом стакане. — Есть подозрения в невозможности обратного.        — Что? — не поняла я. — Может ли она обслужить других?        — Нет, еще не хватало, — отмахнулся Боб. Он кивнул на хипповскую фреску. — Полагаю, что после этого нет возврата к прежнему укладу семьи. Речь не об этом, а о том, может ли твоя подруга позволить себе слабость.        — Слабость? Чего, любить? — ляпнула я не подумав.        — Нет, выдерживать, когда ее кто-то обслуживает.        — Я не уверена, — мой голос дрожал, как у самого паршивого из лжецов. Только самые близкие знали, что именно так я говорю сокровенную для себя правду.        — Вот и я тоже нет. Но я не из тех, кто сдается.        — Беда в том, что она тоже. — Я допила свой виски, и звук стакана, поставленного на стол был ужасающе громким. Я с большим трудом заставила себя проглотить вместе с алкоголем и остаток фразы. «Она не сдается. Она просто уходит». Это Бобу еще предстояло выяснить самому, и я совершенно не собиралась облегчать ему задачу, хотя и понимала, что, несмотря на явную разницу наших кругов обитания и воспитания, он, странным образом, мне симпатичен — скорее не по какой-то причине, а вопреки всякой логике. А может, все дело было в том, что мне тоже хотелось понять, есть ли на свете человек, способный удержать ветер в ладонях.        — Если бы все было так просто, то и игра не стоила бы свеч. В мире слишком скучно, чтобы отказываться от безнадежных битв. А вот и наша Питер Пэн — тащит лестницу для ангела. Думаешь, она примет помощь? — Боб выпрямился, его движения намекали на желание встать, но он словно тормозил сам себя.        — Думаю, что если бы она ей требовалась, Инге уже давно сказала бы. — Я не была участником их странной игры в самостоятельность, поэтому поднялась и включила лампочку над плитой, чтобы Инге не рухнула, уронив стремянку на себя.        — Ну вот, ты убила темноту, — Голос Инге был печальным и отрешенным.        — Слепые не видят разницы между светом и тьмой, — ответила я ей в тон, перефразируя некогда заученную наизусть пьесу Метерлинка*, что мы ставили в студенческом театре.       — Ты не знаешь, насколько права, — вздохнула Инге. — Давай тогда вознесем ангела на вершину. Принесем темноту в жертву истинному зрению.        — Давай. Боб, твой ход. — Инге сама подвинула лестницу к окну — я заметила, что они еще и подставку для елки купили, но та была настолько в тон, что в полутьме полностью тонула в пышных нижних ветках, свисающих до пола. Боб взял с дивана ангела, оторвал с петельки бирку «Ангел Рождественский, сделано в Китае» и полез на стремянку.        — Этот ангел странным образом похож на одну девицу, которую я знал сто лет назад. — пробурчал он, насаживая игрушку на подрезанную макушку.        — Прибереги своих девиц. Этот крылатый — точная копия квартирной хозяйки Бри, возможно, слегка омоложенная. Миссис Джонс будет парить над собственной студией. — Инге недобро усмехнулась. — Возможно, незримое присутствие ее двойника отобъет у старушки желание звонить двадцать пятого в восемь утра якобы с поздравлениями. Ты знаешь, Бри, я каждый раз думала, что она проверяет, не спалили ли мы квартиру на Рождество. Моя мать нашла бы тут очередное проявление шовинизма по нацпризнаку.        — Нет, — засмеялась я. — Это не нацпризнак, просто она боится ведьм. Ты сама ей сказала, что ты викканка, помнишь? После прожженной на Белтейн* бордовой скатерти, которую ты использовала, как накидку.        — Тогда остается радоваться, что мы живем не в Салеме, — буркнула Инге, склоняя голову набок и проверяя, прямо ли парит ангел. — Да и скатерть была уже до тошноты застиранная. Я купила ей взамен атласную, а она сказала, что такими гробы застилают.        — Я чувствую, дамы, что у вас тут было весело раньше. — Боб спустился и сложил стремянку, приставляя ее к стене — как пить дать назад не понесет.        — У нас всегда весело, — Инге взглянула на него тем ясным взором, от которого у большинства ее знакомых мужчин возникало желание немедленно присягнуть на верность. — И сейчас тоже.        — Нам пора идти, — кивнул ей Боб, словно не заметил вызова. — Ты же знаешь. Полагаю, Бри тоже устала и хочет насладиться своим подарком в обществе кошки, лежа на любимом диване.       Я и вправду почувствовала, что устала, более того, что вымотана до предела. Было в этой встрече что-то вытягивающее силы, словно все мои внутренние ресурсы сплелись в тугую пружину, которая вот-вот выпрямится, простреливая мою гортань изнутри, и я просто упаду на пол или взорвусь. Поэтому я не стала возражать, лишь склонила голову в ответ, избегая взгляда Инге. Мне было странно и приятно, что кто-то в кои-то веки умудрился построить мою непокорную подругу, хотя бы отчасти, и что она не спорит и не делает по-своему, улыбаясь на эльфийский манер. Подобного на моей памяти не было еще ни разу. Попытки мамы ее перевоспитывать Инге либо игнорировала, либо просто уворачивалась, избегая конфликтов и конфронтаций с помощью все той же улыбки и безразличной, лукавой доброжелательности жителя иного измерения. А тут у нее не то чтобы не получалось, Инге даже и не пыталась. А если и пыталась, то все намеки на борьбу гасли где-то глубоко в душе, словно Боб незримо окольцевал ее и привязал к себе какой-то волшебной силой. Я окончательно запуталась и решила бросить безнадежное занятие анализировать их отношения — просто приняла их как данность. Мы не стали прощаться, но я обняла Инге напоследок, пока Боб подбирал пакеты и искал свой зонт.        — Только я тебя заклинаю, не уходи ты в обычное рутинное самобичевание на диване под вопли супергероев.        — Обычного не будет, — засмеялась я. — Теперь мне самой придется супергероить и спасать кошку из елового плена, где царит Ангел Джонс.        — Хорошо, — кивнула Инге. — Если почувствуешь, что затягивает, просто звони мне. Нам, то есть. — Она замялась. — Или пойди и сделай что-то нетипичное.        — Поразливать суп в ночлежке на Вебстер-Эйв в Сочельник?        — Это как раз типичное, в этом вся ты. Нет, что-то приятное, но вне зоны комфорта, понимаешь?        — Ладно, если не дозвонюсь своему личному супергерою, обещаю вылезти из подполья и пойти в новый кабак трансгендеров на Бостон-Роуд. Ты довольна? — Я выправила ей волосы из-под шарфа и в который раз пожалела, что в этом кабаке делать мне совершенно нечего.        — Ты не пойдешь, но зерно сомнения я заронила. Ты подумаешь. — Инге не спрашивала, она утверждала. Я не стала спорить и устало улыбнулась, завершая разговор.       Не оглядываясь, она вышла. Боб последовал за Инге, напоследок, заговорщически ухмыльнувшись, шепнул:        — Настоящий подарок в холодильнике — чтобы зона комфорта стала чуть комфортней.       Я заперла за ними тройной замок — подарок миссис Стаут — и заставила себя убраться, покормить Вегу и переодеться, прежде чем совать нос в холодильник. Уже в пижаме, закручивая волосы в полотенце, я наконец открыла обвешанную магнитами и записками самой себе дверцу. На первой полке под лампочкой стоял белый, утыканный веселыми снеговичками и елочками из зеленой мастики торт Тирамису. Я оттяпала себе увесистый кусок без фигурок, выключила свет и плюхнулась на диван. Вега принюхалась, фыркнула и грациозно прыгнула на раковину — вылизать нож и поискать чего повкуснее. Свеча потрескивала от порывов ветра, бьющихся в старые окна, из-под потолка мне лукаво улыбался ангел, похожий на миссис Джонс и еще на кого-то там. Думать у меня сил не было, и я просто смотрела на елку и вдыхала ее смолистый аромат, приправленный свежестью дождя, которую приносил сквозняк. Забывала, кто я, зачем и почему — не в этом ли смысл Рождества? Хоть на одну ночь остановить время…