Тони, мартини и вечная мерзлота

Помогаю Тони разобрать сумку с вещами, пока та сидит в кресле сзади меня и совершенно точно за мной наблюдает. В трейлере, который Змеи так любезно отвели для Тони, на удивление уютно и абсолютно не пахнет жженым арахисовым маслом и дешёвым табаком. Не исключаю, что до нашего приезда какой-нибудь особо сердобольный змеёныш провел генеральную уборку. Изнутри трейлер оказался довольно просторным, и коляска спокойно проезжает во все дверные проёмы, поэтому старший Джонс удовлетворенно махнул рукой минут десять назад и оставил нас вдвоём в звенящей тишине. Я намеренно не разговариваю с Тони третий день, потому что обида на то, что она ничего не сказала мне, зато позвонила Змеям, еще скребется где-то между лопатками. — Шерил, — раздается голос сзади, и я довольно закатываю глаза, однако не оборачиваюсь, продолжая тщательно укладывать сложенную одежду на среднюю полку шкафчика. — Ты так и будешь делать вид, что меня не существует? — голос раздается вновь, и я, наплевав на все законы гордости, молча оборачиваюсь к его владелице. Тони прищуривает левый глаз, и меня буквально распирает от возмущения. Я еще и виновата, да? Чувствую, как собственные брови неконтролируемо ползут вверх, и скрещиваю руки на груди в практически защитной позе. — Это я делаю вид? — я не представляю, как у неё хватило на эту фразу наглости, но мне становится еще обиднее. — Ты даже не смотришь в мою сторону, — Тони недовольно закусывает губу, и я с удовлетворением отмечаю, что её это задевает. — Наверное, все из-за того, что ты предпочла бежать за помощью к… — едва сдерживаюсь, чтобы не сказать ничего лишнего, но у меня это вряд ли получилось, — к Змеям, чем рассказать о том, что происходит, мне. Кажется, Тони действительно не понимает, что она сделала не так, и от этого становится еще больнее. — Но… они моя семья, — она нервно заправляет выбившийся розовый локон за ухо. — Семья, которая в течение месяца палец о палец не ударила, чтобы тебя найти? — я вижу в карих глазах крошечные слезинки и понимаю, что делаю ей больно, но попросту не могу молчать. Как можно быть такой наивной? — Ладно, это неважно, — я отворачиваюсь и чертыхаюсь, когда очередной пакет выпадает из рук и летит на пол. — Они моя семья, — повторяет Тони, но мне кажется, что теперь я слышу в голосе нотки замешательства, — а… — А я совершенно чужой человек, не заслуживший права узнать от тебя, а не от кого-то другого, что тебя решили перевезти, — я поправляю юбку, оборачиваясь к ней обратно, и выдавливаю улыбку, которая, скорее, похожа на предсмертную гримасу. — Шерил… — Тони приподнимается на локтях, и коляска под ней угрожающе скрипит. — Не стоит, — я прерываю её на полуслове и закрываю шкаф, — я все понимаю. Я ничего не понимаю. Не понимаю, почему мысль о том, что я до сих пор здесь никто, так сильно меня ранит. Чувствую предательское жжение в уголках глаз и выбегаю из трейлера, хлопнув дверью.

***

На щеках остаются мокрые дорожки, и Тони резким движением смахивает непрошенные слезы, злясь на саму себя. Потому что она всегда все делает не так. Большую часть сознательной жизни Топаз прожила по строго очерченным правилам южной стороны, регламентирующим, кто «свой», а кто — нет. Тем не менее, еще ребенком найдя долгожданную защиту в окружении подобных себе, она собственноручно обрекла себя на одиночество даже среди людей, ставшей для неё второй семьей.

Змеи — изгои.

Девочка-змея — изгой вдвойне.

И когда на пороге бара на самой окраине города показалась Шерил Блоссом, за маской безразличия так безуспешно старающаяся укрыться от внешнего мира и от собственных демонов, Топаз увидела в этих кленовых глазах саму себя. И ей это безумно не понравилось. Потому что за много лет она научилась чувствовать чужую боль в попытке укрыться от собственной. И если этой девушке было так же больно, как и ей, то Тони Топаз готова возненавидеть жизнь еще больше за подобную несправедливость. И когда через несколько часов мотоцикл занесло влево и с обеих сторон сквозь шлем и ветер прорвались тревожные гудки автомобилей, единственной мыслью, промелькнувшей в голове, была надежда, что рыжеволосое недоразумение, спящее сейчас на её диване, сможет сделать все правильно. Не так, как она. А потом режущая лопатки боль раскрошила вдребезги все, что Тони Топаз так тщательно склеивала внутри себя на протяжении стольких лет. И…

И лучше бы она умерла.

Умереть — ничего не чувствовать.

Почему Шерил пришла в больницу в первый раз, было вполне объяснимо. Но вот причина, по которой она — очевидно, главная сучка северной стороны — сидела около неё днями и ночами, читала вслух книги (откуда она узнала её любимого автора?) и упорно не замечала боль в её глазах, оставалась для Тони самой большой загадкой. Потому что это было так… непривычно. И так пугающе. Боль ненадолго отступала, когда «девочка» по-хозяйски разваливалась в кресле с твердым намерением никуда не уходить до скончания времён. И Тони, в полудреме слушая её рассказы о себе и своей семье, все больше и больше убеждалась в том, насколько они похожи. Тони терпеть не могла изредка мелькавшее в карих глазах сожаление и что-то еще, не поддающееся расшифровке, но намного больше она ненавидела, когда Шерил уходила и оставляла её наедине с самой собой. Однако каждый раз, когда Тони приходила в себя, Блоссом все еще была рядом. И если та наивно полагала, что никто не заметит синяков под глазами, которые она так усердно скрывала толстым слоем тонального крема, то с Тони такие штуки никогда не проходили. Потому что она знала, кто сидит перед ней. И чувствовала её. В отличие от всех остальных. И каждый раз обжигалась, безуспешно стараясь заглянуть глубже. Потому что стремление понять Шерил Блоссом равносильно прыжку из самолета с неисправным парашютом. Но кем бы она ни пыталась казаться, за внешней оболочкой все ещё прятался испуганный подросток, выпускающий колючки и ранящий прежде, чем успевали ранить его. И это несправедливо. Не та жизнь, которую Шерил Блоссом заслуживала. Так что, если единственным способом стереть с этого лица вымученную улыбку было навсегда исчезнуть из её жизни, ей-богу, Топаз готова была уехать и в долбаный интернат. Только бы не становиться обузой. Только бы не позволить кому-то еще страдать так же, как страдала она. Не позволить этого сделать Шерил, мать её, Блоссом. — Так было правильно, — Тони шепчет в сторону закрытой двери, сжимая в руках подлокотники и неосознанно сползая на пол.