Тони, мартини и вечная мерзлота

— Ну, как-то так, — парень смущенно пожимает плечами, поднимая Тони на руки, в то время как я, чертыхаясь, затаскиваю в трейлер коляску.

Двумя днями ранее

— Что? — мне, наверное, послышалось, — какой, нахрен, интернат? Мы стоим на выходе из больницы, и я уверена, что здесь нас вряд ли кто-то может услышать. Я наконец разобралась с учебой и первым делом хотела зайти к Тони, которую не видела три дня, но шерифу, по всей видимости, мои планы показались неубедительными. — Шерил, — Келлер успокаивающе дотрагивается до моего плеча, — неделю назад Тони уже села в коляску, она больше не нуждается в круглосуточной опеке врачей. Тони несовершеннолетняя, по закону её теперь должны отправить в интернат, — он грустно качает головой, и мне хочется одним движением стереть любые эмоции с этого лица, — вплоть до совершеннолетия. Тони наотрез отказалась говорить о своей семье, но для полиции не составило большого труда выяснить, что мистер и миссис Топаз разбились в автокатастрофе четыре года назад. Если злой рок и существует, то на девочке с розовыми волосами он определенно решил отыграться по полной. Тринадцатилетнюю Тони отправили жить к единственному оставшемуся родственнику — дедушке, который, впрочем, куда-то пропал и уже полгода не выходил на связь. Змеи южной стороны стали её второй семьей. Семьей, которая ни разу не пришла в больницу. — То есть, в детский дом? — я чувствую непреодолимую ненависть к шерифу и всей шайке взрослых, уверенной, что их решения — самые правильные. — Интернат, — терпеливо парирует Келлер, — для детей с… — Хотите сказать, инвалидов? Слово режет барабанные перепонки, но мне доставляет истинное удовольствие наблюдать за смятением на лице стоящего передо мной. — Шерил! — Неужели вы не понимаете, что убьете её в этих условиях? — я пропускаю мимо себя осуждающий взгляд и встряхиваю волосы, надеясь, что это поможет прийти в себя, — сотни детей погибают каждый год в интернатах, потому что их калечат идиоты-сверстники или доводят до грани ненормальные надзиратели! — Не преувеличивай, это не тюрьма, — Келлер смотрит на меня с таким сочувствием, будто пытается напоить молоком бездомного котенка. — Ей нельзя туда! — неужели он действительно не понимает? В ушах оседает скользкая тишина, не предвещающая ничего обнадеживающего. — А что вы будете делать с психом, перерезавшим тормоза? — я прибегаю к главному козырю и тут же понижаю голос, спохватившись. — Вы его так и не нашли! — да, это фактически обвинение, — где гарантия, что он не захочет довести дело до конца? Шериф молчит, очевидно, начиная терять интерес к нашему разговору. — У него было предостаточно времени, чтобы проявить себя. Мы все больше склоняемся к версии, что это был обычный хулиган. — Обычный хулиган, который решил обычно отправить на тот свет обычного подростка, перерезыв обычные тормоза? У меня перехватывает дыхание. Я действительно слышу это из уст главного вершителя правосудия в городе? — А если это не так? Если она до сих пор в опасности? Как вы планируете оттирать от своей склизкой репутации кровь подростка, погибшего по вашей вине? Меня накрывает волна отвращения, потому что происходящее походит скорее на плохо спланированный спектакль, чем на разговор с шерифом города. — Мы позаботимся об этом, у интерната еще какое-то время будут дежурить наши люди. Ваши люди никому не смогут помешать. А что будет, когда они уйдут? — Мы не можем держать Тони в больнице вечно, пойми. Ей же от этого хуже. Неужели вы действительно можете решать, что для неё хуже, а что нет? — Вам жалко занимаемой ей палаты? Хорошо, — я выдыхаю, — давайте я буду платить за нее. Каждый день? Отлично. Сколько? Он наконец поднимает на меня удивленный взгляд: — Шерил, тебе семнадцать. Господи. — Бросьте, шериф, — я закатываю глаза, поднимая руку и указывая ей себе за спину, — мне хватит денег, чтобы выкупить к чертям всю эту гребанную больницу. Неужели кто-то в пронизанном слухами насквозь Ривердэйле еще не осведомлен о «печально известном наследстве Блоссомов»? — По закону дети должны находиться под опекой до совершеннолетия, — меня начинает тошнить от официальности в его голосе, — к тому же, Тони нужна помощь профессионалов и… Боже, Шерил, кто, как не ты, знает, что она не в состоянии сделать ничего самостоятельно! — Не смейте говорить об этом в таком тоне! — я отворачиваюсь, стиснув зубы, и шериф опускает взгляд на землю. Успокойся, Блоссом. — Послушайте, я сама смогу ухаживать за ней, — и я чувствую, что действительно смогу, — в конце концов, разве я не единственная, кому удалось поговорить с ней за этот месяц? И это правда. Тони не разговаривает ни с кем: ни с врачами, ни с психологами, ни с полицией. Единственным человеком, которого она подпускает к себе, являюсь я, и скрыть чувство собственного превосходства в данной ситуации у меня плохо получается. — Ради всего святого, ты сама еще ребёнок! — шериф раздражается, а я стискиваю зубы, потому что слово «ребёнок» больно полоснуло по запястьям. — Тогда… я найду другой вариант, — на глазах выступают слезы, и я усиленно моргаю, потому что здесь и сейчас — точно не время, — шериф, пожалуйста, дайте мне несколько дней. Ей нельзя в интернат. Нельзя. — Ты действительно предлагаешь пойти у тебя на поводу, нарушая десяток служебных обязанностей? — он морщится, дергая себя за рукав рубашки, и произносит после минутной паузы: — Три дня. Только ради тебя, Шерил.

***

Пытаясь отдышаться и привести мысли в порядок, поднимаюсь на знакомый этаж и слышу из палаты Тони посторонний мужской голос, который меня тут же настораживает. — Фокс, разве у тебя не было распоряжения не впускать посторонних? — ядовито спрашиваю я, копируя его недавний вопрос в свой адрес. Тот лишь отмахивается, мол, шериф разрешил. Ну конечно, у нас шериф всегда принимает мудрые решения. С силой распахиваю дверь палаты, и первое, что бросается в глаза — черная кожаная куртка с огромным рисунком зеленой змеи. — Какого черта тут происходит? — выдыхаю, взглядом инстинктивно пытаясь встретиться с Тони, сидящей на кровати. — Все в порядке, — коротко бросает она, не оборачиваясь, и злость вдвойне быстрее начинает разливаться по кровеносным сосудам, — это мой друг. Слово «друг» оставляет колотую рану где-то между ребер, а парень, сидевший до этого ко мне спиной, наконец оборачивается. Как я раньше не догадалась. — Друг? — пытаюсь улыбнуться, но не уверена, что получилось правдоподобно, — можно я поговорю с твоим другом? Не дожидаясь ответа, выволакиваю его за локоть в коридор, хотя тот и не сопротивляется. Я хватаюсь за воротник кожаной куртки, и Джонс тут же инстинктивно сжимает пальцы в кулак, что не может меня не рассмешить. — Выдохни, Блоссом. Змеи хотят помочь, — произносит он, сдвигая неизменную шапку пониже на лоб и заставляя тем самым дурацкую челку топорщиться еще сильнее. — Помочь, Джонс? Твою мать, где вы были весь месяц, если так хотели помочь? — я попросту ненавижу Змеев и все, что с ними связано. И теперь у меня появилась еще одна причина. — Где вы, к чертовой матери, были, когда она стонала от боли и металась в бреду, выкрикивая название вашей блядской группировки? Вижу, что ему попросту нечего ответить, и распаляюсь еще больше. Меня выворачивает от ощущения, будто все вокруг знают, как будет правильнee. Все, кроме меня. — Мы… мы просто не знали, где она. — Месяц, король идиотов, месяц, — выпускаю наконец его воротник и брезгливо вытираю пальцы о край юбки, — у вас у всех там извилины распрямились со вступлением или только у тебя? Он пропускает мою реплику мимо внимания, только поджимает губы. Я наконец делаю два шага назад, и Джагхед нервно одергивает края куртки. — Проваливай, Джонс. Ей не нужна ваша помощь. — Брось, Шерил, у нее отказали ноги, но никак не слух, — он закатывает глаза, и злость начинает кипеть внутри с новой силой. — Вся больница два дня только и говорит, что о «переезде подростка-инвалида в детский дом». Тони сама мне позвонила, если тебе так будет легче. Мои легкие обжигает изнутри, и я не могу найти этому объяснения, потому что не чувствую ничего, кроме злости и обиды. Мне не будет легче. Она позвонила ему, ненормальному идиоту, постоянно трущемуся около пай-девочки Купер. Не мне. После этих четырех недель она позвонила не мне. — Господи, Блоссом, тебе десять лет? — к Змею возвращается самообладание, чего совершенно нельзя сказать обо мне, — кого ты из себя строишь, черт возьми? Человека, который не отходил от этой кровати, пока ты трахал смазливую блондинку и не вспоминал про свою «подругу». — Послушай, мой отец — глава Змеев, он может, в конце концов, оформить эти… чертовы документы, и Тони будет жить со Змеями. Там, где она и должна жить. Под защитой. Я фыркаю, не проникнувшись гениальностью этой идеи. — Ты смеешься надо мной? Или ты действительно считаешь, что вы с папашей сможете защитить… — я запинаюсь и одергиваю юбку, — её? Не надейся, что я позволю увезти её в свой террариум. — У тебя есть другие варианты? — Джонс вызывающе вскидывает бровь, и я делаю глубокий вдох, — послушай, она будет жить в отдельном трейлере рядом с нашим, если захочет. Ты сможешь приходить, когда вздумается, и никто тебя не тронет. я об этом позабочусь, — какая честь для меня, вождь змееголовых, — это единственный вариант. — Чтобы я добровольно сунулась в змеиное гнездо? — ни за что на свете. — Господи, Блоссом, ты хоть раз в жизни можешь подумать о ком-то, кроме себя? — он закатывает глаза, — делай, что хочешь, но я не позволю сдать её в интернат, как надоевшую собачку. Он поворачивается на пятках и заходит обратно в палату, а я снова остаюсь одна. Разве я бы позволила?