Почти четыре. Неслучайное «снова».

Последние дни лета радовали жителей столицы теплом и отсутствием дождей с грозами, которые то и дело пророчили синоптики каждую неделю. На дворе по-прежнему стояло самое настоящее лето, несмотря на конец августа и приближающуюся осень, от которой становилось холодно не только физически, но и морально. Уже через неделю можно будет полноправно доставать пальто и тёплые свитера, кутаться в тёплые шарфы и перчатки, а главное, в привычный ритм Полиной жизни вернётся горячий кофе по утрам, купленный по пути в школу, куда она вновь будет отвозить Тасю каждое утро. И несмотря на то, что до осени ещё оставалось время, в осеннюю меланхолию Пелагея впала намного раньше. Примерно недели за три. Разумеется, на её душевное состояние влияло не время года и даже не погодные условия. Виной тому отчасти был Дима и полное отсутствие справедливости в этой жизни. С последним, как, в принципе, и с первым, бороться было бессмысленно, потому она и не пыталась. Она, скорее, смирилась, до сих пор с трудом веря, что так бывает. Все эти их нью-йоркские закаты и балиийские рассветы, откровенные разговоры, планы, взгляды, мысли, обещания. Ради того, чтобы теперь всё закончилось так банально? Ради того, чтобы какой-то дурацкий телефонный звонок в одну секунду взял и перечеркнул всё это? Разве так бывает? Разве такое возможно? - Поль, смотри, как я могу! - прокричала малышка, в очередной раз оттолкнувшись ногой от асфальта и быстро покатившись вперёд на своём новом самокате. Кажется, самокат - это самое незначительное из списка тех вещей, которые готова была сделать Пелагея, лишь бы та улыбалась и чувствовала себя счастливой. - Осторожно только, - предостерегла она, неспешно идя следом за ней по аллее местного парка возле их дома. Отъезжая от неё только на какое-то определённое расстояние, Полина тут же разворачивалась и ехала в обратную сторону, не решаясь уезжать дальше, чем на сто метров. Ещё сегодня утром, за завтраком, она не поверила папиной фразе «Собирайся, и поедем к Поле», решив, что в этом обязательно есть какой-то подвох, и либо Поля «не та», либо они всё-таки никуда не поедут. Но её восторгу не было предела, когда они поднялись на лифте на нужный этаж, и вскоре перед ними показалась та самая дверь, которую она уже успела запомнить за столько времени. Однако когда папа спустя пару минут попрощался с ними и ушёл, пообещав забрать свою дочь послезавтра, Поля слегка удивилась, искренне не поняв, что это значит. И объяснений, как ни странно, не последовало. Не могла же Пелагея сказать, что с трудом уговорила её папу отпустить её к ней; что через пару дней она уедет, и они возможно больше никогда не увидятся; что это своего рода прощание, на которое Дима поначалу не хотел соглашаться, а потом просто сдался, понимая, что будет чувствовать себя и выглядеть в глазах Пелагеи самым настоящим мудаком после всего этого. - А когда уже Тася придёт? - поинтересовалась девочка, слишком плохо ориентируясь во времени и не понимая, что означали эти «пару часов» и когда они пройдут. - Скоро, - отозвалась блондинка, глянув на свои часы на левой руке, - Сейчас перекусим чего-нибудь и поедем забирать её с тренировки... О том, что эти несколько дней Полина будет гостить у них дома, Тася прекрасно знала и не имела ничего против. Хотя бы потому, что её саму можно будет застать дома только сегодня вечером, а все следующие дни она вновь пробудет сначала у папы, а затем в гостях у подруги. И о том, что мама с Димой как бы расстались, она тоже знала, но лишних вопросов старалась не задавать, по маминому состоянию понимая, что всё не очень хорошо. Или даже очень нехорошо. Или просто плохо. Да. Примерно так. Всё вообще выглядело не очень оптимистично, учитывая тот факт, что эти два дня по сути - единственное, что у них есть. Правда знали об этом немногие, и Полина в их число не входила. Она понятия не имела, что уже в конце этой недели они с папой вновь вернутся домой. Вернее, в то место, которое почему-то назвали их домом. Она же, в свою очередь, так не считала, а за прошедшие три месяца окончательно заговорила по-русски, поняв значение всех простых, но незнакомых ей ранее слов. И возвращаться домой она совершенно не хотела, открыто заявляя об этом последние два месяца и повторяя, что хочет остаться жить здесь, в Москве, желательно рядом с Пелагеей, в идеале - вместе с ней в одной квартире. День пролетел незаметно, учитывая то, что Полину Дима привёз только к двенадцати часам дня, после чего они пообедали и сразу пошли гулять, а через пару часов забрали с тренировки Тасю и поехали ужинать в ресторан, дабы не тратить время и не готовить ничего дома. И такими темпами до дома они добрались только к девяти часам вечера, а спать легли не раньше одиннадцати, потому как справляться с двумя детьми Пелагея научилась только в таком темпе, а ускорять процесс укладывания спать до сих не научилась. Димы же рядом нет. Они же не на Бали. Они же вообще больше не вместе. Убедившись, что обе спят, Поля тихо вышла из детской, предварительно погасив ночник. Устало потирая виски и шумно выдыхая, она чувствовала себя настолько разбитой и опустошённой, что сил плакать уже не осталось, но желание определенно было. Желание разрыдаться, громко, навзрыд, до истерики, до потери сознания, чтобы компенсировать моральную боль физической в виде раскалывающейся головы. Её ломало так, что ни одно сильнодействующее успокоительное не способно было помочь. Её разрывало от этой боли, обиды и несправедливости одновременно, потому что всё вместе оно давало ошеломительный эффект в самом плохом смысле. Во всей квартире царила звенящая тишина, от которой временами закладывало уши. Она боялась представлять, что будет через неделю/месяц/два, потому что впереди была самая настоящая неизвестность. Все её мысли, планы и надежды сводились исключительно к одному. Вернее, к двоим. К Диме с Полиной. И что делать дальше, было настолько непонятно, что хотелось просто удавиться или хотя бы впасть с глубокую кому, а проснуться уже тогда, когда всё отболит и пройдёт. Он не интересовался, как там его дочь, не потому что ему было неинтересно, а потому что он просто знал - с ней всё хорошо. Если рядом с его ребёнком Пелагея, значит, по-другому быть не может. И он ненавидел себя, абсолютно точно ненавидел за такой исход, за всю причиненную ей боль, за все свои обещания и ложные надежды. Кажется, они наконец-то сравняли счёт. Кажется, теперь он, наконец, понял, каково было ей тогда, девять лет назад, когда она сделала выбор в пользу мужа и семьи, а не в его. Стало быть, теперь они в расчёте?