I can love you more than this

Шикарное поместье у одного из обрывов Майами сверкает сотнями разноцветных бабочек, свеч и гирлянд. Всюду снуют суетливые официанты, разнося напитки и забирая обратно пустые бокалы. Внутри дома четыре огромных стола на триста двадцать гостей готовят к подаче блюд. Управляющий свадьбы в последний раз проходит по периметру, чтобы удостовериться в том, что всё готово. То тут, то там мелькает мятноволосая макушка Найла в сине-стальном костюме, что выговаривает нерасторопную обслугу за кривые подставки для цветов и неаккуратно завязанные банты на стульях женихов. Всё будто медленно движется к активному действию. Вот, наконец, трое парней выносят почти двадцатиметровый белоснежный ковёр, который укрывает дорожку между стульями гостей, чтобы по ней прошлись жених и его передающий. Один из шаферов, в таком же сине-стальном костюме, как и у остальных, что-то тщательно рассматривает, а затем, стремительно подойдя к арке, выполненной искусным флористом, вытаскивает белую розу из середины композиции, заменяя её с одной из красных, чтобы линия стыка была ровной. После чего, достаёт из кармана звонящий телефон, сбрасывает звонок и таким же быстрым шагом направляется к Западному крылу. Жених слишком нервничает. Практически следом за ним в Восточном крыле скрывается и мятноволосый. Виновники торжества слишком похожи. У Зейна впервые в жизни трясутся руки, потому что он должен стоять у алтаря через двадцать минут, но его галстук-бабочка болтается на его шее развязанной, а жилетка и пиджак всё ещё висят на вешалке, вместе с платком. Рубашка, идеально отглаженная прежде, сейчас явно нуждается в поправке, а его волосы растрёпаны так сильно, словно он только что сошёл со сцены. Он волнуется так сильно, как никогда не волновался прежде, ведь сегодня практически самый важный день его жизни. После, разумеется, дня встречи с Лиамом. Вскоре он сможет, наконец, назвать своего любимого мужем. Чёрт раздери всех, кто придумал дурацкие свадебные традиции из-за которых Зейн проснулся один в ужасающе-холодной постели и вынужден был наблюдать за рассветом в одиночестве, проклиная Диану и её память. Потому что согласно одной из этих древних, как сам Творец, традиций, которые он ненавидит и презирает всей душой, его мальчика сегодня он встретит лишь на свадебной дороге к алтарю. Малик хочет просто ворваться в соседнее крыло, где, он уверен, сидит его прекрасный мальчик, в своём кремовом костюме и терпеливо ждёт, пока парикмахер закончит его укладку, а Гарольд, наконец, соберёт свои яйца в кулак, чтобы провести его к алтарю, вместо отца. Он прекрасно помнит, как тот едва не задушил Лиама в своих медвежьих объятьях, получив предложение стать шафером и, уже после, не придушил его повторно, услышав просьбу Лиама провести его к алтарю. Конечно, Гарри был лучшей кандидатурой из всех, но то, как он волновался от такой ответственной миссии, заставляло улыбаться даже вечно спокойного Луи, выбранного вторым шафером Пейна. Сам же Зейн хочет только одного – чтобы это всё закончилось. Он невероятно взволнован всем происходящим едва ли меньше, чем Гарольд. Благо, рядом с ним неугомонный ирландец, который бегает по дому, как ужаленный, раздавая последние указания о напитках и прочих незначительных вещах, оказавшимися такими важными. Малик помнит, как они погрязли в выборе скатертей, шампанского и даже фигурок на свадебный торт. И это заставляет его улыбнуться и немного расслабиться, потому что он помнит, какой цирк устроила весёлая компания в ателье, когда выбирала цветовую гамму костюмов. Очень жаль только, что ему не позволили поучаствовать в выборе костюма для Лиама. Так же как и самого парня не допустили до его фрака. Но зато они оторвались при определении праздничного меню, выбрав столько разных видов закусок, что у Найла и Дианы разбежались глаза, когда они увидели окончательный вариант. Малик улыбается ещё раз и практически сразу надевает на себя страдальческую мину, потому что Найл вваливается в его комнату. – Ты, какого дьявола ещё не одет? Напомню, что у тебя свадьба через пятнадцать минут! Зейн взволнованно дергает полы пиджака, смотрит на себя в зеркало. Не сомневается, но, чем ближе назначенное время, тем сильнее он боится. – Брат, чёрт. А что если что-то пойдёт не так? Хоран улыбается ему, и он, по этой хитрой улыбке понимает, что Лиам в том конце огромного особняка, сейчас представляет из себя такую же картину, на пару со своим шафером. Теперь уверен, что Луи приходится успокаивать не только несмышлёного восемнадцатилетнего парня, но и своего, весьма взрослого, мужа. Вот уж точно, братья. – Зи, успокойся. Хоран подходит ближе и аккуратно завязывает ему бабочку со сноровкой профессионала. – Легко сказать. Найл закатывает глаза, поправляя его костюм, и разворачивает к зеркалу, заставляя посмотреть ан себя еще раз. Теплые руки на плечах добавляют уверенности. – Нет ничего, что могло бы пойти не так. Лиам выпалит «да» раньше, чем его спросят, вот увидишь. Малик, наконец, заканчивает с приведением себя в порядок, поправляя несуществующие складки на пиджаке, и снова поворачивается к ирландцу. – Я не смог написать клятву. Глаза его друга даже не меняются, лишь улыбка на его лице становится ещё на пару миллиметров шире. – Просто скажи то, что чувствуешь. – Если этого будет не достаточно? Малик волнуется относительно этой части церемонии. Ведь все его клятвы занимали почти три листа и точно не годились для свадьбы. Никто не станет слушать такую клятву, нет никакого смысла в речи на полчаса, если в ней все равно не будет важных слов, если чувств и эмоций слишком много, чтобы они поместились в слова. – Мы оба знаем, что даже простое «Я люблю тебя» будет лучшей клятвой для малыша Лиама. Зейн кивает и улыбается, потому что знает, насколько это заявление правдиво. Пейн навсегда останется ярким, несломленным и вечно улыбающимся ребёнком в душе. Даже если он будет выглядеть практически таким же взрослым, как сам Малик, даже если он стреляет лучше Зейна и любит Демонское дело больше, чем петь. Но Лиам всё никак не привыкнет к его обществу, и признание в любви, сказанное в миллионный раз, его не убедит. Потому что даже помолвка не смогла. Зейн отлично помнит, какими глазами тот смотрел на него, когда он сделал предложение. Пустыми и неверящими. Он боится. До истерики, до боли в сердце боится, что Зейн уйдёт. Малик видит это в чужих глазах, все таких же больших и честных, ярких, любимых до одури. В них уже давно вся его жизнь, прошлое и настоящее, нет ничего, кроме них сейчас. Люди вокруг, оформление, на которое потрачено столько нервов, денег и времени, отходят на третий план, или вообще на десятый, прячась за светом мягкой улыбки. Лиам говорит первым, но он не слышит ни слова, только смотрит на любимые губы, закрывает глаза, пряча предательские слезы, сжимая тонкие ладони в своих. Зейн ловит себя на том, что дыхание впервые подводит, не дает нормально думать, он почти пропускает слова священника, который дает ему слово. Найл толкает его в бок, и он поднимает, все же, глаза на своего без двух минут мужа. Клятву он так и не дописал, поэтому просто опускается в самую глубину своего сердца, туда, где слова не так важны. Вспоминает хрупкого мальчишку в своих руках, который на непослушных ногах еле передвигается по его квартире. Перед глазами проносится их история, стремительная и страшная, счастливая и полная заботы. Он глубоко вдыхает, улыбаясь взволнованно смотрящему Лиаму, обвидит взглядом обстановку. – Ты появился в моей жизни неожиданно, влетел в мое сердце, не снимая обуви, и обосновался в нем. И за это, тыковка, тебе спасибо. Что позволяешь мне быть рядом, оберегать и заботиться с самого первого дня, – Зейн снова закрывает глаза и пытается слова в предложение выстроить, но в голове только одна фраза, самая важная. – Ты – все, что мне нужно, и это большая честь, иметь возможность всегда выбирать тебя. Найл был прав, священник не успевает даже задать вопросы, прежде чем они оба отвечают. Папка захлопывается, знаменуя окончание официальной части, и Зейн притягивает парня к себе, наконец, целуя. Теплые любимые губы на вкус, как искры чертового шампанского, как самое дорогое вино. Лиам обнимает его шею руками, светится, как лампочка, губами касается его уха, прежде чем прошептать, едва уловимо: – Я всегда буду с тобой. Зейн понимает, что не сможет любить кого-то сильнее.