No care

Иногда Твику кажется, что всё в его жизни давным-давно потеряло смысл, что все стены этого города серые, словно прошлогодний снег, а ему никогда-никогда не станет лучше. Иногда ему кажется, что после отъезда Крейга Такера он не способен ни радоваться, ни смеяться, потому что ему было только тринадцать тогда, но для него это было пиздец серьёзно, настолько серьёзно, что он сам порвал тогда с Крейгом, потому что оказаться брошенным в итоге гораздо хуже, чем бросить самому. И всё это было три года назад, а следовательно совершенно потеряло всякий смысл, но он всё равно чувствовал себя башней из Дженги, которая каким-то чудом до сих пор не упала, но потеряла одну из основных опор. Но сегодня не этот день. Сегодня у него есть паршивое вино, от которого на следующее утро непременно заболит голова, громкая, наверное, хорошая музыка и Стэн. Мягкий, хороший, славный Стэн, который не собирается никуда уезжать в ближайшее время. Твику он нравится. Так как может нравиться человек, с которым ты вынужден подолгу лежать в психиатрической больнице, где ты не знаешь больше никого и страшно-страшно-господи-как же страшно. Они знают секреты и предпочтения друг друга, потому что в больнице, когда у тебя забирают телефон, только и остаётся, что трепаться и читать книги, которые рано или поздно заканчиваются. Стэн научил его курить сигареты и траву, а также пить, не напиваясь с первого же стакана. С поцелуями и сексом у обоих опыта не было, так что тут уже пришлось учиться с нуля. И для Твика он был почти первым всем, кроме парня, но с первым парнем они разве что держались за ручки, так что это совершенно не считается. Боже, да кто с такой тоской думает о том, что было в десять лет? Сегодня он танцует. Хотя танцами это назвать сложно, так покачивается под музыку с закрытыми глазами. Он понятия не имеет, кто именно поёт, но в этой песне есть что-то такое, гипнотизирующее. Стэн лежит на кровати, рядом с привычной полупустой-полуполной бутылкой виски и смотрит на него то ли как на экспонат из музея редких изделий и странных вещей, то ли как на призрака американского золотого века. С благоговением. В этом взгляде есть что-то околдовывающее. В знании, что на тебя, неуклюжего, неловкого, невыносимого могут смотреть вот так вот снизу вверх, преданно по-собачьи. И это забавно, потому что Стэн вообще-то выше. – Ты танцуешь под Joy Division, – говорит Марш, будто зачарованный. – М? – Он знает, что не запомнит названия. – Нет, просто знаешь, есть такая песня об этой песне и когда я слушаю её я всегда думаю о тебе. Ну, то есть я думаю о тебе почти всегда, так что неважно. Забудь. – Твик замирает и открывает глаза, Стэн выглядит каким-то несчастным и очень потерянным и он понимает, что надо что-то сказать в ответ. – Можем, её послушать. После этой. Если хочешь? – он явно сказал что-то не то, потому что Марш помрачнел ещё сильнее. – Нет, не надо. Иди сюда. Привычным движением Твик приземляется ему на колени. Тут хорошо, уютно. Стэн он, в целом, довольно мягкий, славный, а не сделанный из металла, бетона и электричества. Болезненно уязвимый и такой невыносимо человечный, что с ним не страшно быть человечным и самому. С проблемами, конечно, но боже, кто в этом чёртовом городе без проблем? Может быть, он заслуживает такого же мягкого и славного человека, способного ходить без невидимого бронежилета поверх сердца. Но что поделать, если беднягу тянет лишь на таких? Разве что задвинуть поглубже ту нервную, слабую часть себя, кричащую навзрыд: БОЖЕ, ТЫ ХОТЬ ПОНИМАЕШЬ НАСКОЛЬКО ЭТО НЕЧЕСТНО?! ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ВЫ ДЕЛАЕТЕ ДРУГ ДРУГУ ТОЛЬКО ХУЖЕ?! ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ОН ЗАСЛУЖИВАЕТ БОЛЬШЕГО?! ВСЯ ТВОЯ ЖИЗНЬ КАТИТЬСЯ В ГРЁБАННЫЙ АД! Пошла она в жопу эта часть, в самом деле. Они живут в несправедливом мире и люди здесь не подходят друг другу идеально, словно кусочки пазла, а значит надо работать и жить с тем, что есть. И чтобы не думать и не загоняться о том, насколько всё может пойти не так. Твик целует Стэна, настолько жадно, насколько способен. Так, будто хочет сожрать. И когда у них заканчивается дыхание и Твик отстраняется, чтобы протереть свои припухшие от поцелуя губы запястьем, то неожиданно-ожидаемо происходит следующее: – Я тебя люблю, – отвечает Стэн еле слышно, хриплым голосом. – Ага, – Твик, стаскивает с себя майку – ты мне тоже нравишься. И целует его снова, потому что он может свободно говорить о чувствах по отношению к чему угодно, но только не по отношению к Стэну Маршу. Потому что некоторые вещи слишком уж страшно признавать вслух. В очередной раз трезвонит телефон. Должно быть, Венди опять хочет высказать своё возмущение по поводу пропущенной репетиции. Они не ходили в школу, ни вчера, ни сегодня. Стэну же уже давным-давно никто не звонит, но знаете что? Все они во главе с Крейгом Такером могут идти нахуй. Потому что у него есть эта комната, громко играющая музыка старых групп и их же плакаты на стенах. У него есть Стэн, тёплый, красивый Стэн, с почти прозрачными серыми глазами, ровными по-американски белыми зубами и большими руками, Стэн, который так забавно морщит нос и совершенно не умеет целоваться. И внутри Твика всё так и поёт: Love will tear us apart again Love will tear us apart… А телефон, в конце концов, замолкает.