Часть 1
14 апреля 2018 г., 22:32
Питер как раз выходил с кафедры политологии от декана, когда услышал:
— Если я не могу говорить, это не значит, что я не могу послать тебя, чертов хуесос. Если бы я только мог, вряд ли ты стоял бы передо мной с таким лицом, будто сорвал куш в Лас-Вегасе на скидочный абонемент в Макдональсе. Ты, вшивый глупец, думающий, что ты царь и бог, но на деле ты жалкий…
Питер не мог пошевелиться. Он не раз слышал этот грубый, хрипловатый голос, скачущий по тональности, по-детски срывающийся, словно даже обладателю было некомфортно его слышать. Голос, казалось, кричал ему прямо на ухо, но на деле раздавался внутри его головы. Сплошные ругательства, похабщина, волны слепой ярости и немой ненависти, казалось, выплевывающиеся с таким отвращением, что даже Питеру становилось не по себе.
Это был голос человека, показывающего всему миру средний палец. Такой же яркий и неукротимый, как грязный и безумный. Бунтарь с пометкой «опасен для вашего здоровья». Таких не принимают в обществе, таких обходят стороной и даже закрывают в одиночных камерах. Бог не ошибся, отняв у него голос: быть может, это единственное, что сдерживало вселенную от Апокалипсиса.
Именно поэтому Питер Паркер — пай-мальчик, отличник, любимец всех и вся и одетый всегда с иголочки — не искал бушующего обладателя голоса, раздававшегося в своей голове. Это было как заигрывание с мамбой (черной) — опасное и уничтожительное. На одной чаше весов было дикое любопытство и спящие внутренние демоны, на другой — здравый смысл. Вряд ли все это хорошо кончится.
И когда Питер уже в очередной раз собирался развернуться и уйти, он услышал:
— Снова этот хер в красном батнике. Интересно, а если я отсосу Старку, меня тоже будет ждать блестящая карьера в будущем? Где справедливость в этом угнетающем капиталистическом обществе?..
Питер по инерции, не успев подумать, проклиная потом себя тысячу и один раз, обернулся. И встретился глазами с ним, сразу узнав его, почувствовав сердцем, легкими, всем своим естеством. Это был он — и сомнений быть не могло. Весь в шрамах, язвах, каких-то ранах и глубоких впадинах, безволосый и, признаться, откровенно страшный — просто конченный урод в старой кожанке от отца и в безвкусных ковбойских ботинках. С изношенным рюкзаком на плече и адским пламенем на дне глаз он остановился, заметив, как ошалело на него смотрит Питер. А Питеру было от чего ошалевать.
— О боже. Ты меня слышишь?
Ни один мускул не дрогнул на лице Питера, однако это было самым лучшим «да», услышанным Уэйдом Уилсоном когда-либо в своей жизни.
***
— Извини за декана и отсос. Я на самом деле так не думаю, ты отличный малый, просто… Да черт с ним, ты все равно слышишь каждую мою мысль! Да, я считаю, что ты редкостный засранец и так подстраиваться под разного сорта дерьма авторитов еще уметь надо. Мне не позволяет ни гордость, ни самообладание, да и отсутствие голоса тоже так себе трофей, но… Мое почтение, месье! Теперь я честен перед тобой. Они сидели на скамейке в парке, где осень только начала затрагивать пышущие молодостью и жизнью растения. От Уэйда тянуло горьким табаком, апельсинами и мятой. Сидя вблизи, Питер старался сосредоточить все внимание на окружающей среде, своих лакированных туфлях, гребанных ногтях, но раз за разом его глаза возвращались к коже Уилсона. Вблизи она была еще неприятней: будто жеванный кусок мяса пытались на скелете распределить как было, но где-то на середине бросили, ведь дело явно гиблое. Такое уже не исправить. И с возрастающим чувством отвращения и неприятных мурашек по коже Паркеру до зуда в кончиках пальцев хотелось до нее дотронуться. — Перестань глазеть, парень. — Я не… — Питер, покрываясь пунцовым румянцем, откашлялся. — Я не глазею. — Нет, ты глазеешь, — сказано с обидой, неким вызовом, словно «Давай, вонзай нож, мне все равно, я готов». — Если тебе интересно, как моя кожа словно наизнанку вывернулась, то могу ответить сразу: можешь катиться нахер. Усек? Паркера это оскорбило. Он не знал к себе такого отношения, потому что с детства его ласкали и лелеяли, окутывая теплотой и заботой, а общество, в которое он попадал, с пеленок училось манерам и лести. Уэйд словно окатил его ледяной водой. Чувствуя, как горят щеки, он перебирал в голове всевозможные ругательства, детские колкости, но все это было бесполезно. Перед ним сидел человек, который всю жизнь только и делал, что мысленно источал ненависть ко всему живому, не в силах кричать об этом. Он бы наверняка переговорил любого собеседника, будь у него такая возможность. И вот за всю жизнь парень, которого явно обделяли нежностью и добрым словом, встретил того, кому не надо писать что-то на бумажке или объяснять языком жестов. Уилсон, сам того не осознавая, выплескивал на сконфуженного Питера целый ураган чистых эмоций, неразборчивых фраз, порой абсолютно бессмысленных, выдавая такое, что иногда Паркер, к своему удивлению, не сдерживался и хохотал, запрокинув голову. Весь этот спектр отражался комичной мимикой на лице Уэйда. Он активно двигал надбровной дугой, а кончики губ непроизвольно двигались. Питер готов был поставить сотку, что когда Уэйд находился в одиночестве (а это было часто), он шевелил ртом, раскрывал губы, беззвучно общаясь с самим собой. Уилсон непроизвольно двигал широкими ладонями, плечами, когда его особенно что-то захватывало. Он вообще всегда находился в движении. Со стороны это смотрелось смешно: какой-то массивный парень с маленькими кратерами на коже играл в гребаную пантомиму. Питер знал, что находится рядом с вот-вот вспыхнувшим вулканом. Уэйд Уилсон жил, в самом лучшем понимании этого слова, впитывая в себя каждую мелочь, каждое знание, и на любое событие находя свой циничный и безапелляционный вердикт. Так выпали карты: не будь Уэйд немым и не имей он денег, со своим бахвальством и нескончаемыми пулеметными очередями фраз он был бы почти богом. Несомненно. Питер осознает все это с первой минуты их тет-а-тета. Поэтому, глубоко вздохнув, он спокойно отвечает: — Усек.***
Первое время Паркер пытался избегать Уэйда, но это было смерти подобно. Его хриплый смех барабанной дробью отражался в черепной коробке, стоило Питеру повернуть в другую сторону при виде Уилсона в университетском коридоре. Он за ним не гнался, но каким-то образом быстро привязал к себе. Как послушную собачку на поводок. Питер сопротивлялся, кусал локти, на полную врубал музыку в наушниках, пропускал занятия… Но его вдруг жизненно стало интересовать мнение Уэйда мать его Уилсона о столкновений цивилизаций господина Хантингтона. Таким был он. Дело было не в родственных душах, хотя об этом факте тоже нельзя было забывать, но их тянуло друг к другу как магнитом. Уэйд был ящиком Пандоры для незнающего настоящих реалий действительности Питера. Уилсон в привычной для него грубой форме ментально срывал розовые очки с Паркера, беспардонно ему хамя и матеря былые устои «щенка». Ему было до залупы — с его слов — сколько стоила пыль с обуви Питера. Для него не было авторитетов, а единственное, что заставляло его общаться с Питером — с его слов — было наличие нормального в его понимании собеседника. Уилсон буквально убеждал, что Питер для него — разменная монета. — Можешь на свои бабки нанять якудз, чтобы устранили меня, потому что я, бля, много плохих вещей тебе наговорил. Была б возможность, свернул бы шею. Я на дух не переношу таких чистеньких беленьких мальчиков, вышедших из рекламы шестидесятых. Я буду их ждать, якудз, в смысле. Но мне все равно. Меня не заткнешь, понимаешь, Питти-бой? Не заткнешь… Уэйд пиздел, как дышал. Питер не верил ему. Однажды Паркер снес какую-то чепуху, которая показалась Уилсону настолько смешной, что он впервые с момента их знакомства рассмеялся. Не надменно улыбнулся, скривив книзу правый уголок губ. Нет, это был здоровый смех крепкого мужчины, и смех, отдаленно напоминающий лай побитой собаки, словно срывал покрытые паутиной цепи внутри Уэйда. Это был настоящий Уилсон. Питеру было крайне непривычно осознавать, как со стороны мог выглядеть сидящий напротив парень с полураскрытым ртом и трясущимся от беззвучного смеха сильным корпусом. Но у Уэйда была такая обаятельная безгубая улыбка, собравшая лучики морщинок вокруг искрящихся пробившимся теплом глаз, что Питер не устоял — и открыто улыбнулся в ответ. Никакое удовольствие не было сравнимо с тем видом, как увидеть израненного болезнью или чем-то похуже Уэйда Уилсона, случайно показавшего свое доброе и хрупкое нутро. А Уэйд впервые почувствовал себя в безопасности. Он все еще грубил и нес иногда по-настоящему страшные вещи, но такова была его сущность. Уилсон щекотал питеровский внутренний стержень, проверяя того на прочность, потому что не терпел в своем окружении слабых и беспомощных. Такой вот избирательный хрен. Паркер, в свою очередь, ежедневно выбивал плечом цементные барьеры, возведенные Уэйдом от окружающего мира. Это было вместо утренней пробежки — подбираться все ближе к бешено бьющемуся сердцу Уэйда, преодолевая дебри фарса и бесстыдства. Было сложно, но никто не обещал, что будет легко. От нескончаемого гула, намертво въевшегося в извилины, Питер не слышал себя. Этот массивный молодой человек заполнял собой и своим бешеным темпераментом не только все пространство вокруг, но и сознание Паркера. От этого хотелось сбежать, но со временем Питер удивлялся, как он до этого вообще жил, не слыша матерщину басом в своем мозгу. Когда они сидели в любимой забегаловке Уилсона, где продавали лучшие тако во всех Соединенных Штатах, Уэйд, измазанный в кетчупе и с раскраневшей кожей у рта от острого соуса, выпалил: — Эй, засранец. Ты собираешься мне глотку перерезать? Вдохнуть в меня жизнь, избавиться от меня раз и навсегда? Ручаюсь, тебя знатно подзаебало наличие меня в твоей башке. Поверь, меня это тоже не радует. Так себе перспектива. Вдруг я захочу устроить революцию, а ты донесешь правительству?.. Было заметно, что эта мысль терзала его с тех пор, как он узнал о ней и воспламенилась вновь со встречей того, кто смог бы эту опасную аферу совершить. Перед тем, как ответить, Паркер сделал глоток холодной колы. — А ты мне не доверяешь? Уэйд низко рассмеялся, по-волчьи прищурив один глаз. — Ну как сказать. Необходима проверка на прочность. — То есть, чтобы я тебя нахер зарезал? Прости, бро, мне дорого мое будущее. А в сказки я не верю. Не думал, что ты доверяешь всяким байкам, мистер Я-Верю-Во-Вселенский-Заговор. Что насчет Санты-Клауса? Уилсон угрюмо опустил голову. Он подумал о Паркере в таком плохом ключе, будто того не было рядом, а на поднятые в вопросе аккуратные питеровские брови ответил только пожатием мускулистыми плечами.***
— Это был пожар. Шла лекция по истории дипломатии. Уэйд находился двумя этажами ниже, но их духовная связь — к удивлению обоих — так усилилась, что Питер мог слышать его и на более далеком расстоянии. У Питера непроизвольно дернулась рука, мазнув чернилами по аккуратно выведенной строчке. Не то чтобы это было неожиданно — все же он привык к Уилсону — но услышать его притчу именно в такой момент было крайней неожиданностью. Впрочем, Уэйд любил удивлять — давно пора было просечь эту фишку и быть готовым к любому раскладу дел. Потому что Уэйд — это кладезь всего, что мир когда-либо придумывал. — Обычный гребаный пожар. Папаша забыл выключить утюг. Вот и все. Конец истории. Никаких инопланетян, спасения мира и принесения себя в жертву, блядских опытов. Ноль магии. Представляешь, Питти?.. Гребаный утюг и отец-пьяница сделали из меня ходячее сырое мясо с истекшим сроком годности до конца жизни. Да еще и немой в придачу. Ну просто охуеть, подарочек судьбы, а? Это звучало глухим и сухим воем боли. Он пытался шутить, а голос старался быть обманчиво бодрым, но… Было что-то, от чего у Питера стало неприятно жечь глаза, а в грудной клетке похолодело. Он вдруг понял, почему Уэйд именно сейчас рассказал ему об этом: чтобы не видеть насмешки, жалости, да и вообще ничего не услышать в ответ, к чему он и привык. Бетонная стена была для Уилсона привычным делом, и другое течение он априори не воспринимал. А возможно, Питер был первым, кому Уэйд поведал об этом. Когда прозвенел звонок, он смел все принадлежности в сумку и вышел из аудитории прежде, чем профессор успел договорить. Ему это было неважно, и это было в первый раз, когда он по-настоящему проникся уэйдовским «Все авторитеты — гниль из-под ногтей». Паркера заботило лишь одно: не позволить сукину сыну подумать, что он в этом мире один. Но Уэйда не было: ни в одной аудитории, коридорах, холле… Питер его не слышал, и от этого у него болезненно загудело сердце. Будто кто-то внутри когтями все разворошил и сказал, что так и было. Это чувство было ему в новинку. Только выйдя из здания, он увидел его лысую макушку, отдаляющуюся за поворотом. Но Уилсон был так далеко, что даже мысли не дотягивались до Питера. Не отдавая себе отчета, Паркер побежал за ним, пока бок нещадно не начал ломить, а легкие предательски сжались, отказываясь функционировать. Тогда Питер, на ходу смазывая плечом тонкие дорожки слез, прокричал что было духу, всем своим естеством, вывернутым наизнанку сознанием и осознанием, как глубоко Уэйд смог вспороть его душу. Он закричал, наверно, на весь Штат, так, что в горле садануло. — УЭЙД МАТЬ ТВОЮ УИЛСОН! И ублюдок Уилсон удивленно обернулся. Его надробвная дуга приподнялась, а губы зашевелились в беззвучном: «что?». Это «что» послужило для Питера как для быка красной тряпкой. Невиданная ранее злость вскипела в нем, бурля в солнечном сплетении, а гнев адским пламенем выедал кости. Паркер, для которого такое было впервые, рассвирепел. На рубеже здравого смысла мелькнула мысль: Уилсон провел так всю свою жизнь, начиная с момента, когда первые языки пламени коснулись его. Питер выплюнул с желчью: — Думаешь, что поведал мне, какой ты бедный и несчастный, и все, можно так все бросить и бежать?.. Или хочешь, чтобы тебя погладили по твоей головке, пожалели, прижали к груди и поцеловали в лобик? Да черта с два! Мне, если тебе интересно, давно уже похрен, что у тебя там с кожей случилось, отчего ты таким страшным стал, как вся моя жизнь. Твои набекрень повернутые мозги — вот, что меня волнует. Ты, бля, болен, Уилсон, и дело не в пожаре, а в твоих перекрученных через задницу извилинах! Он чувствовал, что переходил грань, но остановиться не мог. Его несло, а тело горело, будто его охватил жар. Но с каждым приближающимся к Уэйду шагом Питер ни на секунду не замолкал, ожесточенно выплескивая копившийся яд: — Так не бывает — разом все забыть. Может, для тебя эта норма, гребаный одинокий рейнджер, но обычные люди, которые раскрыли душу, не кидают на перекресток судьбы тех, кого намертво привязали к себе. Жизнь не ограничивается твоим уродским панцирем на скелете и отсутствием голоса. Моих голосовых связок хватит на нас двоих, окей? Просто пиздец! Сука, блять, ну ебанный ты трижды нахуй! Усек? У Паркера все же не получилось остановить катящиеся по гладкой коже злые слезы, щипавшие нежные щеки. Дыхания катастрофически не хватало, будто он пробежал целый марафон. Но самое главное было не это. Уэйд был так близко, что Питер мог губами сосчитать количество ямочек и нарывов на чужой коже. Однако он смотрел в глаза, впиваясь в этот одурманивающий омут. Уилсон смущенно улыбнулся, опустив светлые и редкие ресницы — единственное место, где у него пробивались волосы. Без бунтарства, нежеланием подчиниться — принципиально, без мятежа. В черепной коробке прозвучало тихое: — Усек. И, не удержавшись: — Это что, епт, сейчас укрощение строптивого было?
