Часть 2
14 апреля 2018 г., 22:58
***
Это стало работой: слушать, обмениваться мнением, терпеть, любить и принимать. Это было тяжело, потому что за нее не платили, не оставляли даже гребаных чаевых, но все же это было профессией мечты — просто быть с Уэйдом Уилсоном, готовиться к семинару, ужинать с семьей, а потом снова находиться с Уэйдом Уилсоном. Нескончаемый круговорот наслаждения и до усталости обмена эмоций. В какой-то момент Питер подумал, что Уилсон — энергетический вампир, потому что настолько яростно забирать всевозможные силы мог только он. Где-то через месяц-другой они поцеловались. Случилось это так же просто, как когда Уилсон-старший забыл выключить утюг, уходя из дома с выглаженной рубашкой (возможно, отсюда и взялась ненависть Уэйда ко всему вышколенному и подобранному). Питер, поняв, что бояться нечего, а Уэйд не укусит — только полает — протянул ладонь и дотронулся до теплой щеки. Неровная, с впадинками, с бьющим ключом под ней светом и энергией. Уилсон, умеющий жилами держаться за жизнь, начал шутить, мол, как это Паркера еще не стошнило. Но тот не обращал на это даже внимание. Он опустил длинные пальцы ниже, обводя едва пробивающуюся линию определенно красиво очерченных губ, волевой подбородок и тяжелую челюсть. Он совершал путешествия из точки А в точку Б, обводя и с предельной нежностью и трепетом гладя веки, лоб, прямую спинку носа и очерчивая виски. — Все, Питти-бой, хватит… Когда ладонь легла на сильную, бычью шею, Питер потянулся и прикоснулся губами к губам Уэйда. Слыша его недоумение, смешанное с неудачно скрытым долгожданным волнением, Питер мелкими поцелуями обводил рот Уилсона, а когда закончил с контуром, провел кончиком языка по чужим губам. И не встретил сопротивления, толкнувшись вперед. Они целовались так, что замирало сердце, прижавшись друг к другу разгоряченными молодыми телами. Окружающий мир окончательно поник, и для Питера не существовало в тот момент ничего, кроме прикосновений к массивному телу, наделенному упрямым нравом и опасным для планеты мышлением. Уилсон мозолистыми ладонями гладил плечи, ребра и бедра Питера, посылая ему поток нецензурщины. А тот чувствовал чужое возбуждение так же сильно, как и свое собственное — сладко-тянущее вниз, отдаваясь табуном мурашек и томных скручиваний во всем теле. Если бы было возможно, то Уэйд бы умер, потому что такое завершение жизни — с болезненным и жмущим в джинсах членом, с прижатым к широкой груди Питером Паркером, покрывающимся пунцовыми пятнами от сжигающего желания — было поистине библейским. Лучше и нельзя было придумать. Питер, отодвинувшись, чтобы вздохнуть, успел произнести: — Только попробуй мне сдохнуть. Я тебя везде достану, можешь не сомневаться. У меня есть деньги и есть связи, не забывай об этом, дружище. У Уэйда довольно блеснули глаза, будто учитель узрел, как ученик превзошел его самого. Паркер выпустил своих внутренних демонов, довольно гадко и умело используя то, что имел.***
У них все было хорошо в лучшем значении этого слова и в самом лучшем смысле, какой только мог быть для таких, как они. Они ссорились по нескольку раз на дню, но так часто бывает, когда две сформировавшиеся личности со своими взглядами и противоречиями пытались найти общий язык. Выходило удачно. Если вначале Питер служил Уэйду пластилином, то теперь Питер пытался вылепить из того что-то. Но поменять Уилсона было невозможно: он был тем еще кремнем, — поэтому все, на что хватало сил парню — это отметать уже то, что и без него отделилось. А еще Уэйду до дрожи в пальцах нравилось прикасаться к Питеру. Это стало его хобби: гладить стройные со светлым пушком ноги, выводить узоры на подтянутом животе и приятно округлым бедрам и зубами покусывать алые соски. Он был гребаным путешественником по стране тела Питера Паркера. И заниматься сексом Уилсону нравилось страстно, отдавая всего себя, любя Питера всей своей поехавшей башкой. Прижимая его своим тяжелым телом к любой поверхности, почти сливаясь в одно целое. Он водил носом по загривку Паркера, шумно вдыхая, выцеловывая позвонки и водя сочащимся смазкой здоровым членом в струпьях по упругим бледным ягодицам Питера, дразня и мучая. Он будто рисовал. — Такому холсту обзавидовался бы сам Микеланджело, — хрипло произнес взмокший Уэйд, двигая тяжелыми бедрами внутри Питера. — Сотворение Адама и рядом не стояло с тем, как ты горяч и ослепительно тесен, Питти-бой… Святая Мария!.. А однажды, в Сочельник, когда Уилсон неотрывно смотрел на дугу колонки позвонков Питера и оттопыренную складную задницу, Паркер, глубоко сося ему хер (до самых гребаных гланд), вымолвил: — И если что, я с мистером Старком не спал. Он даже не гладил меня там, где не следовало. А я не позволил погладить себя. Можешь не верить, но я всего добился сам. А Уэйд закатил глаза от получаемого удовольствия, от которого мышцы сводило судорогой. В череде отборного мата и довольного мурлыканья до Питера донеслось: — Да-да-да, наивный щенок, все мы знаем… Что всего… Ты добился исключительно сам… Своей душераздирающей способностью лезть туда, куда не надо… Ох!.. Это было истинной гармонией. Уэйд строил планы о завоевании мира при помощи катан за спиной, в своей похабной и дерзкой манере ровняя всех под одну гребенку. Его Питти-бой сюда, конечно, не входил. Он все еще делал вид, что не воспринимал Питера всерьез, но все чаще называл его «деткой» и гадким «эй, малыш». А Паркер, для которого бушующий кавалерией голос в голове звучал колыбелью, с упоением слушал гневные, порой пугающие тирады. Они делали друг для друга кофе по утрам и читали на ночь. Безумный Уэйд источал яд, целовал мягкие пяточки Питеру, что было по его мнению «очень по-пидорски» и даже стал ходить на балет (с подачи Питера), но наотрез отказавшись поменять изношенные сапоги на что-то более комфортное и приемлемое. А Питера, помимо космического оргазма и лиловых синяков от шлепков уэйдовских грубых ладоней, до колик забавляло, как люди смотрели на Уилсона, не зная, что тот на херу вертел их жалостливые взгляды. Они могли жить в таком размеренном темпе, пока смерть не забрала бы их в один день, но Уэйд Уилсон не был бы Уэйдом Уилсоном, если бы снова не завел то, что крутилось у него в голове с самой их первой встречи: — Надо прекращать, чувак. Давай, порежь меня, и дело с концом. Сделаем это так же легко и непринужденно, словно нет никакого шанса, что это — дохлый номер. Питер устало покачал головой. Идея разрезать горло своему ебырю была так себе. Паркер давно не верил в сказки, в городские легенды и заржавевшие притчи, поэтому на любую попытку Уэйда поднять эту тему парень отвечал молчанием. А Уилсон умел донимать. Он был чертовым асом в этом деле. Часто Питера будил по утрам водоворот чужих мыслей из «я бы сам себя прирезал, но так не сработает», «неужели это так трудно — провести лезвием по чужой глотке» и даже: «я, бля, думал, что мы друзья». Это было навязчивым зубодробительным состоянием, из которого Уэйд никак не мог выйти. Его буквально разрывало на части от этого, и в пламенном порыве он выкрикнул: — Ты даже не представляешь, как это, блядь, херово, когда даже шлюху нормально снять не можешь, а покупка презиков для нас создает массу проблем, потому что мой хрен требует, блядь, особого размера… Или когда осознаешь в полной мере, что единственное оружие, которое у меня есть — это умение пиздеть так, что порой мне кажется, будто внутри моего котелка живет кто-то еще помимо меня! И единственный, кто может избавить меня от этого безумия, мой горячий и сексапильный любовник, который просто ссыт! Это задело Питера. Уэйд, как разъяренный зверь, тяжело дышал и по-охотничьи поднял широкие плечи. Его литые мышцы перекатывались под натянутой струпьями кожей, а глаза покрылись лопнувшими капиллярами. — Ты просто дал ебу, друг, — стараясь успокоиться, вымолвил Паркер, но неприятное жжение внутри начинало разрастаться. — Я говорил с тобой об этом столько раз, что даже для тебя это чересчур много. Ты капитально сдохнешь. Вот, что будет. А я пущу себе пулю в висок. Вот, что будет дальше, хренов ты эгоист. Он пускал в ход самые разные способы, пытаясь уговорить парня, вроде, что тот сможет спать спокойно, а Уэйд наконец-то перестанет волноваться, как бы Питер не услышал его самые грязные и непристойные мысли. Изощренно и хлестко мужчина подбирался к Питеру, и тому даже стало казаться, что хуже уже не будет — если Уэйд сдохнет. В конце концов, такие долго не живут, а удерживать их, пусть даже от самых безумных и опасных порывов — неблагодарное дело. Он даже купил фирменный кинжал, преподнося его Питеру вместо обручального кольца. Это было тонкое лезвие с поражающей фантазию тонкой резьбой по рукояти. Холодный металл, который должен был прорвать пробку, сдерживающую Ад. От такого орудия не стыдно было умереть. Уилсон свято верил в это, и когда уже невозможно было терпеть, дойдя до той грани, где следом шла шизофрения, просто сжал питеровские ладони с длинными пальцами и вложил в них нож. Именно в такой момент, взбешенный и доведенный до ручки, усталый, Питер Паркер яростно, сквозь зубы выдавил: «я согласен». Это было вторым самым лучшим «да», услышанным Уэйдом за всю его чертову жизнь.***
Уэйд хотел лечь на лепестки роз, красивый дорогой шелк, или что-то в этом духе, потому что была весомая доля вероятности, что это могло стать последним пристанищем его бренного тела. Но решив, что вся эта розовая муть не для него, и будучи уверенным, что у него еще полно дел на этом свете, он забил. Просто лег на белый мрамор в одних домашних шортах, босой и довольный, как черт, словно не ему через пару минут будут резать глотку. — Давай быстрей, Питти-бой, а то у меня ощущение, что сейчас у меня встанет. Паркер, сжимая холодную рукоять, сел Уэйду на грудь, коленями сжимая его горячий, как печка, мощный корпус. Адреналин гулял по венам, а дотоле не ощущаемое чувство поглощающей с головой власти над чужой судьбой переполняло его. Он чувствовал себя гребаным Творцом, Создателем, Всевышним, да кем, блять, угодно, но уж точно не Питером Паркером, примером для подражания любого ребенка гордых Соединенных Штатов. — Детка, если ничего не получится — а я уверен, что все выйдет, как надо — то ты был самым лучшим собеседником из всех, кто у меня был. Рад, что эта роль выпала тебе. Надеюсь, это взаимно. — Нет, — от волнующей тревоги у Питера вырвался нервный смешок. — Я так и знал. Мой Питти-бой, — Уэйд тепло улыбнулся, собрав у глаз родные лучики морщинок. — Я, бля, даже глаза закрывать не буду. А теперь хуярь, как никогда еще не въебывал! Это была последняя внятная мысль Уэйда Уилсона, прозвучавшая грубым басом внутри головы Питера. Мужчина взмок, а его длинное, мясистое тело возбуждающе подрагивало. Паркер кивнул, и, поднеся кончик изящного острия к местечку чуть ниже мочки уха, надавил, пока не выступили первые капли крови. Уилсон дернулся, боль пронзила его. В черепной коробке Питера с каждым движением руки салютом взрывались чудовищные стоны боли, срывающиеся почти на крик. Темная кровь заливала уэйдовскую все медленней и тяжелей вздымающуюся грудину, пальцы Питера, кинжал. А металл с неприятным чавканьем как по маслу скользил дальше, разрывая пополам нарывы и струпья, рассекая вены и ткани. Питер задницей чувствовал уэйдовский крепкий стояк. У кадыка Уэйд дернулся. Питеру пришлось сильнее сжать колени. Из широко раскрытых глаз Уилсона текли крупные слезы, а голос звучал слабее и отдаленнее. Паркер этого не замечал. Единственное, что занимало все его сосредоточение — это вид оголенных гланд и струн лопнувших вен. Если кистью Уилсона был его стоячий член, а холстом — тело его детки, то у Питера вместо чернил была уэйдовская кровь, а инструментом искусства — холодный, красивый кинжал. Когда вспарывать было уже нечего, а алая жидкость залила мрамор, ореолом окружив Уэйда, окатив бесконечными брызгами Паркера, его ладонь разжалась. Кинжал с непривычно громким звоном упал, эхом отозвавшись в комнате. Впервые за чертовски долгое время Питер Паркер остался наедине с самим собой. Оглушающая тишина так заполонила его, что сначала он подумал, будто его уши заложило. Касаясь окровавленными пальцами собственной головы, сжимая ее, он не мог поверить — но в голове не было никого, кроме него самого. Его глаза опустились, когда Питер услышал учащенное биение собственного сердца, и увидели перед собой распростертое тело с разрезанным горлом: от уха до уха. Глубокая рваная рана казалась второй улыбкой. Питер спокойно и расчетливо кивнул, словно это и требовалось доказать. Ублюдок сам того хотел. — Больная мразь, — едва шевеля сухими губами, выдавил из себя Питер. Он чертовски хотел спать. Он сидел так, пока солнце не начало опускаться, а комната не покрылась лихорадочным оранжевым цветом. Парень с трудом поднялся на ноги. Рубашка пристала к его телу от липкого пота и чужой крови. Привыкнуть к по-настоящему молчаливому Уилсону казалось невозможным. Это было больно, но Питер держался, отгоняя от себя мысли, что он, бля, говорил, что так будет. Бездыханное тело стало никчемным, уродливым мусором. Когда Паркер клал единственную, припрятанную именно для такого случая свинцовую пулю в отцовский револьвер, он услышал. Питер услышал захлебывающийся, мерзкий звук и хрип, от которого стынет кровь в жилах. В первые мгновенья он подумал, что ему показалось, и уэйдовская шизофрения передалась ему воздушно-капельным путем. Но он вновь услышал, как из его рта вылетали свистящие хрипы и клацанье здоровых зубов. Это было рождение, самое настоящее, с ревом и громом, питеровскими слезами и так и не нажатым курком. С трудом шевеля языком, непривычно и неловко двигая челюстью, с открытой назло всему гребанному миру глоткой Уэйд Уилсон сказал. И Слово это было: — Получилось.
