Таков закон Сансары

если считать условно, сутки сложив в года, ты не приходишь ровно тысячу никогда ©

Мирон злится из-за нервно дёргающегося рядом ведущего, постоянно косящегося на вход в студию, но старается вежливо улыбаться и не показывать, что взбешён. Стоит ему гавкнуть, как уже на следующий день только ленивый не выкатит статью о том, что Оксимирон окончательно зазвездился. Вместо этого он только тяжело вздыхает и надеется, что это сраное интервью на радио уже быстрее начнётся и закончится. В наушниках запускают рекламную заставку передачи, и в этот же момент дверь в студию открывается, и на пороге оказывается Гнойный. Эта двухметровая шпала удивлённо озирается по сторонам, похоже, не сразу приметив Мирона. Юркая мелкая девушка настойчиво подталкивает того в спину, сажает на стул с другой стороны от ведущего и цепляет на голову наушники с микрофоном. Гнойный поправляет микрофон, поднимает взгляд, и его светлые глаза забавно округляются, когда он встречается взглядом с Мироном. — Всем доброе утро, в эфире шоу Хайп-Дефинишн, и сегодня у нас в гостях двое, не побоюсь этого сказать, непримиримых оппонентов. Автор нескольких бестселлеров и обладатель Букеровской премии — Оксимирон. И критик, прославившийся своими крайне язвительными очерками, известный нам, как Гнойный. Приветствую в студии, очень приятно видеть вас, наконец встретившихся лицом к лицу. Мирон стискивает зубы так, что, кажется, слышит их скрип. На какой-то момент в эфире повисает неловкая пауза, и ему реально хочется вскочить и швырнуть чем-нибудь в ведущего. Больше никаких контактов с этим радио, блядь. Останавливает его только лицо Гнойного, мгновенно расплывшееся в довольной улыбке. — Привет-привет, котятки, — Гнойный скалится и гнусавит в микрофон, хотя ведущего окидывает холодным и крайне неприятным взглядом. — Доброе утро. Мирон вздыхает поглубже и приказывает себе успокоиться, хотя чувствует, как коварная мигрень подкрадывается ноющей болью в виске. Ну надо же. Первое интервью за полгода, и эти придурки додумались позвать этого недокритика в студию. Мирону очень хочется обвинить во всём вездесущего Гнойного, но он понимает, что тот, к сожалению, оказался такой же жертвой обстоятельств. — Полгода молчания, сотни невероятных фанатских теорий и даже парочка озвученных версий о вашей смерти… Оксимирон, порадуйте же нас новостями о готовящейся книге. — Ага, а меня материалом для моих статей, а то я уже подустал хуесосить «Горгород» по кругу. Гнойного, конечно, запикивают, но Мирон всё равно морщится от такого бездарного использования обсценной лексики. — К сожалению, похоже, вам Вячеслав Валерьевич придётся найти настоящую работу, так как выход новой книги пока не запланирован на ближайшее будущее. Пока я собираюсь продолжать работать над колабом с Рибок и принять участие в совместной работе с моим давним другом — Маркулом. Гнойный фыркает в микрофон, но ведущий умудряется вклинится до того, как они окончательно сцепятся и превратят эфир в настоящее шоу. — Вау, звучит весьма интересно. У вас достаточно много совместных работ, приносит ли работа с другими авторами вдохновение? — Вдохновение? Хах, просто при работе в соавторстве Коксимирон, наконец получает хоть одного человека, умеющего писать. Вот вам и простой секрет успеха. — Но, Слава, даже вы не можете отрицать признанного таланта Оксимирона, как автора. Вы же прекрасно разбираетесь в литературе и знаете, что Букеровскую премию не дают просто так. — Да бросьте… Кучка каких-то зануд наградила весьма унылую и посредственную антиутопию, слизанную с классиков типа Оруэлла, Замятина и Ламара. — То есть вы бы на их месте сделали другой выбор? — Жаль, только господина Машнова никто не зовёт оценивать книги, написанные на английском языке, неправда ли? — Рил ток, не зовут. Тут Окси не пиздит, как обычно. Они встречаются взглядами, и Мирон буквально ощущает, как у него под глазом начинает бешено биться жилка. На минутку хочется вспомнить своё дворовое прошлое и тупо влепить этому мудаку кулаком в лицо, желательно сломав нос и стерев эту мерзкую усмешку. Критик, блядь, выискался. — Знаете, что обычно говорят про критиков? Что это всего лишь несостоявшиеся писатели, не способные к сочинительству, и поэтому критикующие чужие работы. — Вот это поворот! — Гнойный зло щурится. — Может, и статьи за меня на самом деле пишет Замай? — Я бы не был сильно удивлён, если бы это оказалось правдой. Судя по твоему виду, сомневаюсь, что ты знаешь, какой стороной ручку подносить к бумаге. — Хах, какие мы внезапно зубастые. Что же ты до этого молчал, словно с хуем в глотке, а? — Потому что не собираюсь тратить своё время на мусор, который ты выкладываешь в свой бложик. — Офигеть, а ты свой мусор печатаешь на бумажках и продаёшь потом втридорога. Охуенная разница. — Ну-ну, а ты живёшь за счёт рецензий на него. — Пф, я всего лишь озвучиваю правду. Ты исписался, Окси, где хоть одна полноценная работа после этого уёбищного «Горгорода»? Мирон с трудом сдерживается от колотящейся в висках ярости. Последним, что его удерживает от того, чтобы реально не броситься на Гнойного прямо здесь — это то, что они всё ещё в прямом эфире. — И на этой горячей ноте мы уходим на музыкальную паузу! В наушниках начинает играть весёленький трэчок, кажется, что-то про аутистов, и они поднимаются со своих мест практически синхронно. Мирон немного удивлённо моргает, только теперь осознав, какой же этот пидор высоченный. Как-то неожиданно приходит мысль, что на самом деле он впервые встречается с Гнойным лицом к лицу. Конечно, невозможно не знать, как выглядит твой главный хейтер, особенно, если тот любит светиться повсюду, но встретиться лицом к лицу — совсем другое дело. Гнойный зло щурит свои удивительно светлые глаза, словно кот, готовящийся вцепиться когтями, и гнусавит, тыкая пальцем в сторону Мирона. — Надеюсь, его менеджер даст вам, ребята, пизды — слышал, у неё железные яйца. Счастливо оставаться. Вообще-то мысленно он полностью соглашается с этим заявлением, но хочется оставить последнее слово за собой: — Вы в чёрном списке, можете не рассчитывать теперь и на пару комментариев. Ведущий едва заметно ёжится в пересечении их взглядов, и они с Гнойным выпутываются из проводов и одновременно шагают к выходу из студии. Мирон неловко притормаживает буквально в сантиметре от соприкосновения с чужой коричневой курткой. Гнойный неприятно усмехается, закатывает глаза и выходит первым, практически зацепив его плечом. Мирон шагает следом, ощущая странный щекочущий холодок где-то под рёбрами. Гнойный игнорирует всех и буквально выметается на улицу, притормозив только на крыльце бизнес-центра и начав активно хлопать себя по карманам. Через мгновение на свет появляется мятая пачка сигарет и копеечная кислотно-розовая зажигалка. Мирон останавливается чуть в стороне, застёгивая пальто и поправляя шарф, пока открывает в айфоне приложение, чтобы вызывать машину. Гнойный, кажется, его даже не замечает, прикуривая и начиная задумчиво покачиваться с пятки на носок. Мирон косится на него исподтишка, отмечая ссутулившиеся плечи, торчащий хохолок на макушке и неожиданно красивые пальцы с дымящей в них сигаретой. Странно, но живьём Гнойный вызывает в нём гораздо больше любопытства, чем искренней неприязни. Мирон не может толком объяснить это непонятное ощущение — просто образ, выстроенный в голове, почему-то никак не накладывается на реального человека. Тот, словно чувствует чужой взгляд в затылок и поворачивается, вздёргивая бровь и протягивая пачку сигарет: — Будешь? На мгновение Мирон забывается и непроизвольно тянется к пачке, но одёргивает себя в последний момент: — Бросил, больше не курю. — Ну как знаешь… Чёрная блестящая тачка останавливается у самых ступеней, и Мирон приходит в себя, быстро сбегая вниз и прячась в кожаном салоне. Внутри что-то дёргает обернуться, и всё время, что водитель разворачивается на парковке, он не может оторвать взгляда от сутулой фигуры, явно так же наблюдающей за машиной. Наконец проклятый бизнес-центр остаётся позади, и Мирон буквально заставляет себя встряхнуться и скинуть с себя этот тягучий морок. Вот уж прекрасное начало для возвращения, надо действительно натравить на радиостанцию Женьку. Получить вместо короткого интервью встречу с Гнойным в прямом эфире — это, конечно, надо умудриться. Мирон устало прикрывает глаза и думает о том, что уже сегодня каждое их слово и интонацию обсудят и процитируют несколько тысяч раз. Твою же мать. *** Слава провожает задумчивым взглядом уезжающую машину и оборачивается на открывшуюся за спиной дверь. На крыльцо вылетает девушка, до этого провожавшая его в студию, и грязно ругается себе под нос. — Оксимирон уже ускакал, так что ты опоздала. — Да и ладно… Ну и хрен с ним. А ты, кстати, возвращайся назад, потому что с твоим менеджером вообще-то всё было согласовано, и не моя проблема, если он тебя не предупредил. — Ага, я уж понял. Докурю и вернусь, не парься… Тем более, вы свою историю уже получили. — Хорошо, но не задерживайся. Ещё пара треков и назад. — Окей. Девушка резко разворачивается и скрывается в здании, а Слава лезет за телефоном свободной рукой и привычно находит в списке Замая. — Ну и какого хера это было? Андрей довольно усмехается в трубку: — Да ладно тебе, я слушал эфир, и заебись вы там оба загорелись. Это было даже лучше, чем я ожидал. — Почему мне ничего не сказал? — Он спрашивает достаточно резко, хотя и знает, что злиться на Замая — дело бесполезное. Тот мастер во всём, что касается раскрутки, и вопрос грамотного пиара всегда затмевает для него дружеские отношения. — Ну Слав… Ты бы стал готовиться, и это было бы заметно, сам знаешь. — В голосе Андрея проскальзывают легкие извинительные нотки, хотя по большей части они перекрываются удовлетворением от провёрнутой интриги. — Знаешь, иногда я тебя действительно ненавижу. — Не ври, ты меня обожаешь, потому что кто бы другой стал заниматься твоим имиджем? Хайп, знаешь ли, нужно поддерживать. В этом с Андрюхой не поспорить. Слава подозревает, что если бы в один прекрасный момент его не встретил, то так бы и продолжал горбатиться сисадмином, пописывая ночами гневные посты на разные литературные форумы. Фактически Андрей был таким же создателем Гнойного, как и сам Слава, просто занимался созданием цельного довольно неприятного образа вместо написания разгромных статей. Слава тяжело вздыхает и чувствует, как вся злость от того, что его оставили в неведении, почти мгновенно отступает: — Ладно… Будешь должен мне выпить. — Хех, ну забились. Как тебе, кстати, первая встреча с Оксимироном? — Она не первая. — Он морщится, понимая, что ляпнул лишнего, но слова срываются с языка раньше, чем он толком успевает их обдумать. Слишком много мыслей об этом у него роилось в голове последние пару минут. Сложно не думать о слоне, когда он стоит прямо в центре твоей гостиной. — Что?! — Мне нужно идти. — Сла… Слава сбрасывает вызов и выкидывает докуренную сигарету в урну. Может, Андрюха и менеджер от бога, но иногда ему действительно хочется его убить за такие штучки. Особенно не торопясь Слава медленно возвращается назад, ухмыляясь и вспоминая по дороге совершенно растерянное лицо Окси, когда тот его признал. Правда, он не сомневается, что и сам выглядел в этот момент не менее нелепо. Забавно, конечно, что их вторая встреча оказалась такой же несуразной и ебанутой, как первая, хотя Славе казалось, что воспоминания о ней совсем истёрлись и остались в далёком прошлом вместе с пацаном, которого уже давно не существовало. Он даже по-настоящему улыбается, представив про себя, какой эпичной может оказаться третья, если она когда-нибудь случится. Остаток шоу Слава проводит в своём лучшем стиле, без конца матерясь, рассказывая всякую ахинею и сокрушаясь, что Оксимирону пришлось их так поспешно покинуть. Ведущий, кажется, его побаивается, но старается держаться молодцом и не показывать, что ему не по себе от такой компании. В целом, всё проходит не хуже и не лучше, чем обычно, да и ему плевать по большому счёту. Собственно, он почти уверен, что именно это его фирменное пофигистичное отношение ко всему и удерживает внимание толпы. Во второй раз из студии Слава выходит в прекрасном настроении. На улице в качестве исключения светит солнышко, и на небе не видно ни облачка. Для Питера это можно считать настоящим везением, тем более, что в воздухе наконец начинает пахнуть наступающей весной. После марта с его бесконечным минус девять Слава уже и не надеялся вылезти из пуховика и шапки, и вот пожалуйста. Кажется, ради доморощенного Оксимирона даже Питер расщедрился на адекватную погоду. Слава щурится на яркие солнечные лучи и не лезет за очередной сигаретой, а вместо этого просто вдыхает поглубже. Интересное всё-таки Окси выбрал время, чтобы вылезти из своего подполья. Полгода ни слуху, ни духу, а едва объявился в Питере, так сразу рванул интервью на радио давать. И Слава не был бы таким хорошим критиком, если бы насквозь этого писаку не видел. У того же на лице написано, что нового материала ноль и хер его фанатам, а не анонс готовящейся книги. Исписался ваш маленький еврейский божок, так что совсем скоро тут и говорить будет не о чем. Редкие совместные работы, может быть, написание сценария для дебильного «Горгорода» и в принципе всё на этом. Странно, но, увидев подтверждение своим предположениям в чужих глазах, он не чувствует ни злорадства, ни тёмного удовлетворения. Может быть, где-то в самой глубине в нём ещё живы тёплые воспоминания о скандальном «Вечном жиде», перевернувшем современную русскую прозу и проехавшимся танком по многим этическим вопросам. Наверное, по-настоящему страстно можно возненавидеть только то, что когда-то действительно ценил. Естественно, Слава никогда не признается в этом вслух, не напишет ни в одной из своих статей, но где-то среди стопок бесконечных книг, среди домашних полок, ломящихся от самой разной литературы, лежит та единственная со знакомым всем размашистым автографом на форзаце. Книга, как одинокий свидетель, исчезнувшего человека. Мальчишки, неистово верящего в судьбу и собственную удачу. Слава грустно улыбается и думает, что только полный идиот может верить в то, что сначала попадёт в те самые двадцать пять процентов, которым удаётся найти и ухватить нить из прошлого в настоящем. Ну и, конечно, нужно быть абсолютным дауном, чтобы ещё и быть уверенным, что останешься в тех девятнадцати процентах, для которых встреча судьбы не оборачивается катастрофой. *** Ваня ловко хватает у проходящего мимо официанта бокал с подноса и придерживает Славу за локоть: — Слушай, давай отхватим себе что-нибудь пожрать среди этих пираний и отойдем куда-нибудь в сторону. — Ага. Слава озирается по сторонам со своим ростом пытаясь углядеть официанта с закусками или шведский стол. Народу на приёме реально не протолкнуться — прямо, не светская тусовка, а какой-то час-пик в метро. Замай бескомпромиссно отправил его сюда торговать ебалом, хорошо хоть Ванька согласился не бросить его здесь одного и составить компанию. — О, вижу! Слава замечает сервированный стол в углу зала и начинает пробираться в ту сторону, позволяя Ване пристроиться себе в хвост. Конечно, до желанных канапешек они добираются ещё минут через сорок, потому что по дороге встречают Чейни, нынешнего главного редактора «Слова», который ловко втягивает их в спор с Ресторатором. Влезать в яростные споры этих двух — то же самое, что добровольно совать голову под гильотину, поэтому они в основном пытаются утвердительно угукать и сливаются при первой же возможности. Их бесконечные рассуждения об идеальном литературном издании подзаколебали, если честно, уже всю тусовку. Слава любит Дениску, но даже его терпению есть предел. — Ну наконец-то, — Ваня выдыхает с облегчением, ухватив себе тарелку и тут же начав её наполнять. Слава не чувствует себя особенно голодным, но прихватывает пару закусок и себе, зная, что во время их обсуждений будущих статей у него всегда просыпается зверский аппетит. — Слушай, если я правильно помню, у них тут есть охуенный выход в зимний сад. Предлагаю свалить туда, перетереть спокойно, а потом вернуться назад, и Замай будет доволен. — Ага, заебись идея. Ваня маневрирует среди гостей с бокалом и тарелкой и выводит их сначала на небольшой открытый балкон, а потом открывает застеклённую дверь. Слава с интересом оглядывается, впечатлённый мгновенно окружившей их со всех сторон зеленью. Они проходят по узкой тропинке между тесно переплетённых листьев и ветвей и оказываются перед круглым столиком с двумя глубокими мягкими креслами. В зимнем саду очень тихо и отчётливо слышатся только шорох их шагов и журчание искусственного фонтанчика в углу. Через час у Славы уже начинает гудеть голова от бесконечных обсуждений и споров. Ваня, как всегда, фактически предлагает ему переписать всё заново. — Бля, Вань, ну дедлайн же завтра, мы снова ничего не выложим вовремя, и Замай вломит нам обоим. — Да забей… — Ваня быстро набивает в телефоне оставшиеся идеи и замечания прежде, чем отправить. — Ты же знаешь, что это уже своего рода твоя фишка — никогда ничего не постить в обещанное время. — Скажу Андрею, что это была твоя идея! — Да-да, как хочешь, — Ваня засовывает телефон в карман и встаёт, с удовольствием потягиваясь. — Ух, заебался я что-то, дядь, пошли обратно, полчасика тусим и по домам, окей? — Ага. Слава тоже поднимается и думает, что вообще-то заебался не меньше, а ему ещё сегодня наверняка всю ночь сидеть над их заметками и писать новый вариант уже готовой рецензии. Наверное, во всём произошедшем дальше он виноват сам, хотя кто-нибудь другой мог бы сказать, что это всего лишь судьба, которой было не избежать. Он идёт впереди, когда они входят с балкона в главный зал, и совершенно не смотрит перед собой, обернувшись назад и продолжая трепаться с Ваней. Дебильный официант с красной бабочкой и полным подносом появляется, словно ниоткуда. Ваня пытается придержать Славу за рукав, официант отшатывается в сторону, но они всё равно неизбежно сталкиваются с грохотом упавшего подноса и звоном бьющихся бокалов. Слава оступается, чувствуя как залитая вином рубашка прилипает к груди, и врезается в кого-то, стоящего неподалёку. Автоматически, пытаясь удержать равновесие, он хватается пальцами за чужое запястье, поднимает взгляд, и в этот момент осознаёт, что вцепился в Оксимирона. — Блядь! Слава мгновенно разжимает пальцы, ощущая как горят подушечки, будто он прикоснулся к раскалённой печке. Оксимирон растерянно хлопает глазами и почему-то хватается за запястье. Официант сидит на заднице в винной луже и осколках и, кажется, весь зал обернулся на них, чтобы оценить произошедшее. Да уж, когда Слава думал, что их третья встреча окажется эпичной, он имел в виду не совсем это. Он раздражённо оттягивает мокрую ткань и шагает назад к Ване, не сказав Оксимирону и слова. Официантик начинает суетиться, извиняться и собирать осколки обратно на поднос. Слава буркает извинение в ответ и решает, что теперь уже точно пора сваливать отсюда, и, прикрываясь Ванечкой, уходит к выходу. Ваня безжалостно угорает над ним всё время, что они ждут тачку, и с удовольствием изображает в лицах столкновение Гнойного и Оксимирона. Слава только тяжело вздыхает и догадывается, что уже завтра произошедшее обрастёт какими-то нереальными слухами и деталями — Замай будет просто в восторге. Пальцы всё ещё горят, как ошпаренные, и Слава раздражённо сжимает ладонь в кулак. Эту ночь он проводит, мучаясь странными изматывающими снами, в которых изображение колеса с чужой руки беспрестанно вертится перед глазами, путая мысли. Тёмные спицы крутятся так быстро, что сливаются в единый чёрный диск. Слава пытается уйти, зажмуриться, чтобы не видеть этой бесконечной круговерти, но вместо этого колесо вырастает до гигантских размеров и безжалостно давит его, словно букашку, попавшую под колесо автомобиля. *** — Слушай, ну он совсем уже охренел устраивать такой цирк! — А? Мирон очень медленно приходит в себя, будто выныривая с глубины на поверхность, и механически продолжает растирать запястье, на котором сжимались чужие пальцы. — Вань, я не думаю, что он специально… Ты же всё видел. — Ещё бы, небось отстегнул этому кретину-официанту. Мирон морщится. Официант после столкновения с Гнойным и, правда, выглядит немножко как даун, но он всё равно не похож на того, кому заплатили за перфоманс. — Да ладно, зато в отличие от него я хотя бы не в вине. — Ну значит, завтра насладишься заголовками в духе «Гнойный напал на Оксимирона прямо на банкете». — Да и похер… Он всё ещё не может сосредоточиться ни на чём, кроме странного ощущения от того прикосновения. Впервые в жизни самый простой тактильный контакт, будто бы отдался у него во всём теле. Словно чёртовы пальцы сжались не на его запястье, а где-то внутри, стиснув сердце в кулак. Мирон невольно передёргивается от слишком яркого сравнения, пришедшего в голову. — Не понимаю, почему ты так спокойно относишься к тому, что этот чудик хайпит за твой счёт… Неужели тебя это не бесит? — И да, и нет. Ты же не хуже меня знаешь, что он был не единственным, имеющим претензии в «Горгороду», но только для него та рецензия стала пропуском в мир популярных блогеров и критиков. — И что из этого? Погоди, ты её ещё и читал, что ли? — Ну Вань… — У Мирона возникает смутное ощущение, что вообще-то на эту тему они уже бодались. — Ты же сам понимаешь, что глупо было бы не заглянуть в то, что вызвало такой резонанс. — Резонанс? — Ваня злобно фыркает и хлопает себя по внутреннему карману пиджака, видимо, проверяя на месте ли сигареты. — Этот Гнойный и его стрёмный редактор выехали за твой счёт и продолжают выезжать, а тебе, как будто похуй. — Слушай, ну ты сам-то её читал? — Ну читал… — Ваня недовольно дёргает плечом. — И как? — В смысле как? Захотелось познакомиться с автором лично и дать пару раз промеж глаз. — Вот именно! — Мирон довольно ухмыляется и чувствует, как его вроде бы постепенно отпускает. — Я не понимаю тебя. — Это то, что отличает его от других. Он бесит, с ним тут же хочется поспорить и объяснить, как же он неправ. У него есть своего рода талант, но признать это так же сложно, как удержаться от того, чтобы не прийти к нему в комментарии. — Ух, — Ваня раздражённо вздыхает, но вроде бы сдаётся, — я всё равно считаю, что ты стал слишком толерантным к таким дебилам. Но хер с ним, я не хочу с тобой спорить. Давай уже лучше валить отсюда. — Да уж, а Женя заказывала нам машину на сегодня? — Ага, — Ваня заглядывает в телефон, — и водитель кстати нас уже ждёт. Поехали? — Поехали куда-нибудь и нажрёмся. — Забились. Они действительно уезжают и напиваются в хлам. Он смутно помнит, сменяющуюся череду баров, и что в какой-то момент он расписывается на очаровательных сиськах неожиданно узнавшей его барышни. Мирон и Ваня отрываются и, кажется, нелепость прошедшего вечера и странного столкновения бесследно смывается волной крепкого алкоголя. Но даже в таком затуманенном состоянии иногда он ловит себя на том, что неосознанно потирает запястье, будто пытаясь нащупать следы чужих пальцев. Вспоминает это короткое прикосновение и не может понять, почему же оно зацепило его так сильно. Мирон гонит прочь все тревожные мысли, которые так и норовят впиться в него крючьями, и пытается забыться и ни о чём не думать хотя бы одну ночь.