Таков закон Сансары

Слава со стоном переворачивается на бок и просыпается от ставшей за последнюю неделю привычной боли в пояснице. Херня какая-то, ему же ещё и тридцати не стукнуло, откуда такие проблемы? Наверняка всё из-за ночных бдений за компом и привычки сутулиться, появившейся и укоренившейся ещё в подростковом возрасте. Медленно, стараясь вообще не делать резких движений, Слава подползает к краю кровати и тяжело садится. Ситуация, конечно, уже определённо выходит за границы того, что должно пройти само, и он мысленно даёт себе обещание записаться хотя бы на массаж. Если бы не договорённость встретиться сегодня с Ваней и Андреем, он бы забил на всё и просто остался трупом лежать в постели. Со сдавленным мычанием Слава поднимается и тащится на кухню. Вместо обожаемого чая приходится доставать и заваривать кофе, потому что глаза буквально отказываются открываться. К сожалению, за последнюю неделю спина неожиданно стала не единственной его проблемой. Слава толком не может спать, потому что когда его отпускают тянущие боли в позвоночнике, его начинают преследовать достаточно однообразные выматывающие сны. Проснувшись, он даже не может толком сформулировать, что же в них было такого, что его так измотало. Ему не снится ничего особенно жуткого — только оживающие татуировки, так сильно напоминающие одного небезызвестного автора, распускающийся нежными белыми цветами куст олеандра и почему-то рукав запылённой зелёной шинели. Подсознательно всё хочется свалить на их встречу с Оксимироном, после которой и началась вся эта херня, но рационального объяснения Слава найти этому не может. Мальчишки, которого действительно так сильно могла бы впечатлить личная встреча, больше нет. Он уже давно полностью изменился и пережил своё юношеское болезненное увлечение другим человеком. В восемнадцать лет все горазды совершать эпичные по уровню идиотизма поступки, и Слава не особенно стыдится за свои. В конце концов, тогда ему искренне казалось, что он видит глубже и шире других, и ему действительно были важны его чувства именно такими, какими они были. Но их больше нет, и Слава недоумевает из-за преследующих его снов. Он не понимает, чего от него так настойчиво добивается его подсознание. Оксимирон интересен ему только, как объект критики, не более того, но с поразительной настойчивостью ему почти каждую ночь снится одно и то же. Слава тонет в этих снах, блуждает, не в силах найти выход, и просыпается полностью разбитым. Прикончив кофе, Слава заставляет себя влезть в джинсы и толстовку, понимая, что катастрофически опаздывает. Теперь он больше не рискует заказывать такси прямо из квартиры, потому что путь вниз частенько занимает у него какое-то непредсказуемое количество времени. Слава приползает на лавочку у подъезда, плюхается на неё и, щурясь на едва тёплое солнышко, вызывает тачку. Приходится сделать ещё одно усилие и перетащить тело с лавочки на заднее сиденье, на котором Слава наконец расслабленно выдыхает — половина пути проделана. Когда он всё-таки добирается до чёртового кафе, Андрей и Ваня уже вовсю увлечённо гавкаются за столиком у окна. Слава вздыхает и задаётся риторическими вопросом, какого хрена они вообще решили куда-то переться вместо того, чтобы встретиться у него дома? Он шумно приземляется на оставленный для него стул и мгновенно оказывается в пересечении неодобрительных взглядов. Ваня бесцеремонно стягивает с его носа тёмные очки и присвистывает: — Хреново выглядишь. Даже ещё хуже, чем когда я видел тебя в последний раз. — Да, бля… Эта дебильная спина меня доканает, нихрена не сплю практически. — Слушай, у меня есть знакомая массажистка, давай ты к ней сходишь, может? — Замай резво лезет за мобильником в карман. — Ой, в пизду. Знаем мы твоих массажисток, Андрюх, и большая их часть даже не в курсе, что такое массаж. Ваня весело фыркает, а Андрей обиженно убирает телефон обратно: — Ну как знаешь… — Да мы все тут знаем… — Ваня ядовито улыбается. — После твоей абсолютно сбрендившей Соньки, я бы вообще не решился брать у тебя ничьи телефончики. — Ребят, ну вы опять за своё! Замай со стоном прячет лицо в ладонях, пока Ванька со Славой садятся на любимого конька и начинают зубоскалить. Слава шутит и радуется, что тему его состояния так легко согласились спустить на тормозах. Не хватало ему ещё объяснять, что помимо проблем со спиной, его преследуют путанные кошмары с участием Оксимирона. Ваня, знающий всю их историю целиком, задолбал бы его после этого, и хорошо, если бы ещё и Андрюху не посвятил в детали. Они горячо обсуждают возможность участия Гнойного в «Вечернем Урганте», и на какое-то время Славе кажется, что его отпускает, и спина больше не болит. *** Мирон отодвигается от монитора и трёт горящие глаза. Голова снова начинает немилосердно болеть, отдаваясь режущей болью где-то в левой глазнице. Он уже не первый раз садится, чтобы перечитать и отредактировать свою часть, написанную для «Fata Morgana» Маркула, но каждый раз дело стопорится, едва начавшись. Рудбой уже предложил сразу всё взять на себя и вычитать черновик, но Мирон упёрся рогом, потому что отчётливо понимает, что текст абсолютно не готов. За последние дни Женька дважды пытается подсунуть ему визитку какого-то знакомого терапевта, но Мирон успешно притворяется бревном и говорит, что просто заново привыкает к Питеру и вовсе ничем не болеет. На самом деле, возможно, визитку стоило бы сохранить и действительно сгонять к этому светилу медицины. Уж на что-что, а на привыкание к Питеру его текущее состояние совсем не похоже. Мирона немилосердно мучает смесь бессонницы, постоянной мигрени и снов, похожих на горячечный бред. Ему снятся тугие ремни смирительной рубашки, трепещущие лепестками на ветру белые цветы и подозрительно знакомый взгляд прозрачных льдистых глаз. Это действительно похоже на подкрадывающееся безумие. Мирон окончательно захлопывает ноут и с раздражением лезет в самый нижний ящик стола за спрятанной там на крайний случай пачкой сигарет. Почти год держался же, и вот всё снова идёт по пизде. Достав заветную пачку и зажигалку, он выходит на лестницу и поднимается на чердак. На лестнице тянет сыростью и холодом, и он радуется, что прихватил с вешалки куртку, пока бренчит ключами от крыши. Круто, конечно, что управляющей компании совсем пофиг, и за всё это время они так и не удосужились сменить замок на что-то более современное. Мирон выбирается на почти плоскую крышу и осторожно усаживается на покатый, гулко громыхнувший край. Белые ночи ещё толком не наступили, но сейчас не особенно поздно, поэтому ему удаётся насладиться холодными фиолетовыми сумерками и яркими розовыми отблесками догорающего заката, отражающегося в металлических крышах. Он вздыхает поглубже и на короткое мгновение чувствует глубокое спокойное счастье. Такое, которое приходит, словно ниоткуда, и мгновенно наполняет его до краёв уютным теплом. Питер. Такое короткое слово, с лёгким отзвуком бесконечных дождей, запахом влажной сирени и тёмными штрихами разведённых над Невой мостов. Мирон очень счастлив, что после своих метаний между Лондоном, Барселоной и Киевом наконец вернулся назад в старую бабушкину квартиру. В конце концов, все свои лучшие книги он написал именно здесь, пусть и занимался переводом «Горгорода» на английский уже в Англии, а не России. Где-то подсознательно Мирон, наверное, надеется, что город снова даст так необходимый ему толчок, и он снова начнёт писать. Правда, пока вместо этого он получает парочку странных встреч со своим самым безжалостным критиком и бессонницу. Мирон закуривает, затягивается так глубоко, что с непривычки немного кружится голова. Дым наполняет лёгкие, и он медленно выдыхает в стремительно темнеющее небо. С мазохистским удовольствием он вспоминает обе встречи с Гнойным в деталях, пытаясь разобрать их до мелочей и найти причину его появления в своих навязчивых снах. Почему-то ярче всего вспоминается прикосновение. Звон бьющегося стекла, сильная хватка на запястье и растерянный взгляд почти прозрачных глаз. Красивые у ублюдка глаза, конечно, с этим не поспоришь. И такие холодные, словно лёд в рюмке с водкой. Может, всё дело в том, что ему просто понравились глаза засранца, вот подсознание и подсовывает ему их во снах? Он почти не замечает, как добивает сигарету и хватается за следующую. Курить здесь сладко и тревожно. Отчего-то вспоминаются последние главы «Горгорода», которые он дописывал здесь же, притащив ноутбук на крышу и завернувшись в плед из Икеи. Естесственно, Марка пристрелили — Мирона втайне всегда очень возмущал тот факт, что читатели всерьёз обсуждали возможность открытой концовки. Сам он её никогда не рассматривал и уж точно не прописывал в книге. Может быть, ему действительно стоит оставить писательство в прошлом, как уже пройденную ступень? В принципе он достиг в нём всего, чего так страстно хотел, так почему бы не попробовать себя в чём-нибудь ещё? Он вполне серьёзно раздумывает над тем, чтобы принять предложение и стать официальным СЕО Booking machine. Если он сам уже ничего не производит, то, по крайней мере, сможет помочь другим. К тому же его имя безусловно должно привлечь к пока крошечному издательскому дому несколько подающих большие надежды имён. Мирон докуривает и совсем озябшим возвращается обратно в квартиру. Незавершённая работа так и остаётся болтаться на ноутбуке, а сам он забирается в постель с вернувшейся головной болью. Закинувшись обезболивающими, Мирон надеется, что хотя бы сегодня ему удастся поспать. *** Они с Ваней уходят на фронт вместе — чуть позже Замая, которого так и не видят до конца войны, но раньше Феди, трагически погибшего в первом же столкновении. Слава каждый раз малодушно радуется тому, что он не совсем один, потому что думает, что один уже давно свихнулся бы и выстрелил себе в рот, чтобы прекратить весь этот кошмар. Правда, в последнее время Ванечка выглядит всё хуже. Хуже, даже по сравнению с тем, как выглядят здесь все остальные. Слава знает, что письма от Евстигнеева не приходят уже второй месяц и, может быть, всё дело в том, что почта просто до них не доходит, а может и в том, что на самом деле писать письма больше некому. В такие моменты Слава думает, что ему очень повезло, что он не встретил свою судьбу до начала войны. Раскидало бы их, как тех же Вань, по всей стране, и ищи потом безымянную братскую могилу неизвестно где. Иногда Слава с ужасом представляет себе тех, чей связанный оказался по другую линию фронта... Что тут вообще можно сделать, как выбирать между родиной и сердцем? Он чувствует, что с Ваней надо поговорить, но не может найти подходящих слов. В горле предательски пересыхает, и сердце сжимается, словно в тисках, каждый раз, когда он открывает рот. Им всем тут больно. Из-за гибнущих товарищей, потерянных семей и войны, продолжающей уносить жизни. Но, кажется, Ване ещё больнее, чем остальным. Каждую ночь Слава закрывает глаза и не молится, но бесконечно просит у кого-то, чтобы тупой лётчик Иван Евстигнеев был жив, пусть там без рук или ног, но главное — жив. Ваня, который спит рядом, обычно лежит очень тихо, как мышка, но совсем редко Слава слышит глухой плач и застывает, не в силах пошевелиться, давая Ване иллюзию уединения. Он надеется, что очень скоро война закончится, они вернутся в освобождённый от блокады Ленинград, и Вани встретятся снова. Им просто нужно потерпеть ещё немножко, ещё совсем чуть-чуть. Только пережить эту холодную зиму и дождаться долгожданой весны. Слава просыпается рывком весь мокрый от пота и судорожно оглядывается в поисках своих соседей по палатке. В комнате темно и тихо, и только Филя лениво щурит на него полуприкрытые глаза с соседней подушки. Слава одним движением сдёргивает с себя одеяло, игнорируя резкую боль в спине, и буквально скатывается на пол, низко опустив голову и заставляя себя дышать. Сотни мыслей молоточками стучатся в висках, но всё затмевает одна единственная — это полный пиздец. Всё плохо, очень плохо. Но ведь Ваня не знает? Слава стискивает виски пальцами, пытаясь вспомнить пересекался ли Ванечка когда-нибудь с редактором Оксимирона лично. Вроде бы получается, что нет, по крайней мере, их точно никогда не представляли друг другу официально. Ваня не знает. Не может знать. Слава тяжело поднимается с пола, буквально собирая себя по кусочкам и изо всех сил стараясь не чесать шею от фантомного ощущения грязи под несуществующей формой. Не глядя на время, он плетётся на кухню и открывает загоревшийся холодным голубым светом ноутбук. Он гуглит, кажется, много часов подряд и читает абсолютно всё от собранной статистики до научных работ и дешёвых статеек в духе «Найди своего связанного за пять шагов». Это полное безумие, но практически все его симптомы совпадают с теми историями, в которых люди встречали связанных случайно — соприкоснувшись с незнакомцем пальцами в толкучке в метро, задев прохожего на переходе оживлённого перекрёстка или отдавая сдачу очередному покупателю на кассе. Сейчас в эпоху интернета и современных технологий найти своего случайно найденного связанного оказывается очень просто — существует целая куча групп в социальных сетях, международных форумов и официальная база данных. Как правило, симптомы в течение первой пары месяцев проявляются у обоих и найти того самого оказывается не так уж и сложно. Это раньше вполне можно было умереть из-за забытых перчаток и столкновения с каким-нибудь иностранцем в порту — ищи-свищи его потом по всему миру, когда даже простое письмо может идти месяцами. Слава перебирает всех новых людей, встреченных им за последние пару месяцев, но сдаётся, когда счёт переходит на десятки. Замай слишком часто отправляет его на всякие значимые тусовки, где он вынужден жать руки целой толпе незнакомцев. И так как Слава не состоит ни в каких сектах и не принадлежит к ярым противникам идеи о предрешённой судьбе, то всегда соприкасается голой кожей и не пытается избежать рукопожатий. Не меньше собственных проблем его теперь волнует и то, что он узнал про Ваню. Сон совершенно не дал ему никаких подсказок о том, с кем его связала судьба, зато швырнул ему в лицо то, что он точно знать не хотел. Слава знает и теорию, и правила так же хорошо, как, собственно, и любой другой, рождённый в этом мире. Мы проживаем жизнь за жизнью, цикл за циклом лишь для того, чтобы на очередном круге привлечь к себе всё тех же людей и встретить того единственного, с кем мы уже встречались прежде. Исправить совершённые ошибки или бесконечно повторять их снова до тех пор, пока не иссякнет выделенное количество попыток. Ты можешь не встретить связанного с тобой, но если встретишь, не сможешь пропустить, стоит тебе его коснуться. Сотни медицинских исследований так и не смогли толком объяснить процесс, который запускает одно единственное прикосновение. Химия, биология, ботаника, память клеток или просто судьба, против которой пока не придумали лекарства. Слава совсем не удивлён, что в одной из своих прошлых жизней всё так же дружил с Ваней, но поражён тем, с кем именно тот оказался связан. Самое забавное, что сны о прошлой жизни очень редко несут в себе такую точную информацию — обычно, это всего лишь череда образов и впечатлений, не более того, но похоже, ему «повезло» оказаться исключением. Идиотский Евстигнеев носит даже ту же фамилию — вот уж совпадение на миллион. Славе бы спалось гораздо спокойнее без этих знаний, тем более, что рассказать прямо он всё равно не имеет права. Никогда нельзя вмешиваться в чужую судьбу, чтобы не нарушить естественный порядок вещей. Если на этом круге им суждено найти друг друга, то так и должно случиться, но без его участия. За окном начинает заниматься бледный рассвет, и Слава раздражённо захлопывает ноут, с трудом поднимаясь со стула. Спина болит ещё сильнее, чем прежде, и где-то под левой лопаткой колет, словно кто-то тычет туда острой иголкой. Слава шумно сглатывает и подходит к высокому зеркалу в коридоре. Набирающий силу золотистый свет заливает прихожую и растекается по ламинату жидким янтарём. С глухим стоном он задирает футболку до шеи и поворачивается к зеркалу спиной. Заглянуть за собственное плечо страшно до мерзкой дрожи в коленках. Слава успокаивает своё дыхание и заставляет себя посмотреть назад. Из бледной тонкой кожи под лопаткой пробиваются тонкие узкие зелёные листочки. *** Смирительная рубашка туго натягивается на плечах и руках, когда он медленно покачивается из стороны в сторону. В голове, кажется, мечется одновременно миллион самых разных мыслей, но он всё равно не может сосредоточиться ни на одной из них. После того, как его стали накачивать лекарствами, каких-то просветов в его состоянии случается всё меньше. По большей части Мирон даже не может восстановить события последних дней — так, только какие-то неясные обрывки. Прогулка во дворе, холодный душ, горсть таблеток, принесённых новеньким санитаром. Неожиданно вспоминается, что этот санитар ужасно высокий и какой-то немного нескладный. Мирон не знает почему, но тот оставляет в его измученном мозге хоть какой-то след. На ум приходит слишком коротко обстриженная русая чёлка и хитрый взгляд серо-голубых глаз. Отчего-то такие мелочи сейчас кажутся важными. Он дёргается пару раз, безуспешно пытаясь высвободить руки, и с раздражённым мычанием валится на матрас. Он надеется, что если заснуть, то потом станет легче. Может быть, отец опомнится и заберёт единственного наследника из клиники, в которой так ловко его запер. Надежда остаётся и на Ваню, который в любом случае должен однажды приехать в особняк без предупреждения или заподозрить что-то неладное в их постоянно поддерживаемой переписке. Мирон то ли засыпает, то ли проваливается на очередной виток мутного бреда, вызванного лекарствами. Кажется, в середине ночи заглядывает тот самый санитар и осторожно расстёгивает рубашку на спине. Сквозь сон он чувствует чуткое прикосновение к лопаткам и плечам через плотную ткань и с блаженным стоном высвобождает руки, устраивая их под щекой. Мирон открывает глаза и смотрит застывшим взглядом в потолок. Внутри всё смерзается, как будто кто-то милосердный вколол ему в сердце анестезию. В этот конкретный момент он не чувствует ничего, кроме придавившего его бетонной плитой шока. Левое веко болезненно пульсирует, но он даже не дёргается прижать к нему пальцы. Он не может понять, что сейчас ужасает его сильнее всего — осознание того, что одна из его прошлых жизней явно не слишком удалась, или то, что происходит с ним в настоящей. Весь этот мутный бред, бессонница и постоянные мигрени из нелепых случайностей мгновенно превращаются во вполне реальные симптомы. В какой-то момент он коснулся того, кто связан с ним через время, и он никогда не думал, что с ним это может случиться. Да он за всю жизнь встречал от силы двух человек, встретивших свою судьбу, если не считать Женю, которая предпочитала особенно не заострять внимание на этом факте своей личной жизни. Его родители, прожившие в браке уйму лет, никогда не были связаны, сестра тоже была замужем по собственной воле, а не на основе каких-то там духовно-химических связей, записанных в их ДНК или где-то ещё. Это чистой воды безумие. Это просто не должно быть возможно, но правда заключается в том, что он действительно чувствует это, словно тянущую боль где-то под сердцем. Немного заторможенно он выбирается из постели и подходит к зеркальным дверцам шкафа. Золотистое солнце безжалостно освещает его помятое лицо и налившийся кровью глаз. Мирон смотрит на лопнувшие сосуды, на болезненно припухшее веко и дотрагивается кончиком мизинца до зелёного стебля, просвечивающего под тонкой кожей. У самого края глаза, почти у виска зелёный стебелёк уже показался из кожи пока крошечным, едва намечающимся листочком. Мирон представления не имеет, как долго он стоит перед зеркалом, неверяще разглядывая собственное отражение, но постепенно он приходит в себя, хватается за телефон и начинает думать. В Питере он уже чуть больше двух месяцев, что значительно сужает круг возможных кандидатов. Правда, по настоянию Жени он сходил на несколько интервью и парочку тусовок, одну из которых организовывал Рестор, где перезнакомился с целой кучей новых людей. Однако вряд ли из всей этой кучи из каждого полезли цветы, так что найти нужного или нужную должно быть достаточно просто. Но пока Мирон медлит и целенаправленно пытается рассчитать, сколько у него есть времени до того, как придётся сделать официальное заявление и действительно начать поиски, чтобы не сдохнуть. Основная проблема заключается в том, что вся имеющаяся статистика не особенно помогает что-то понять. Разброс показателей слишком широк и индивидуален. Он легко находит реальные истории, где люди рассказывают о том, что жили спокойно несколько лет, пока их состояние не обострилось, или вообще не замечали симптомы по полгода. Но так же легко находится и статья про девушку, которая не проснулась уже через неделю после случайной встречи со своим связанным в транспорте. Куст алых роз за несколько дней пророс у неё прямо в сердце, и красивейшие бутоны распустились в солнечном сплетении. Мирон открывает и листает фотографии, заставляет себя смотреть на бледное восковое лицо и нежные бархатные лепестки раскрывшихся роз. Его передёргивает, и он отбрасывает смартфон в сторону, пряча лицо в ладонях. Надо сказать хотя бы Жене и, наверное, записаться к врачу. Женька, по крайней мере, точно знает, какого этого, и сможет ему помочь. Но он просто не может себя заставить это сделать. Ему нужно ещё немножко времени, чтобы подумать обо всём самостоятельно и в одиночестве. К тому же вполне возможно, что сны дадут ему какую-то подсказку, и он раскроет личность связанного до того, как сделает публичное заявление, и всё окончательно пойдёт по пизде. Мирон осознаёт, что это крайне безответственно и глупо, но не может да и не хочет с собой бороться, поэтому берёт телефон и пишет Жене, что приболел, прося отменить на ближайшую неделю все мероприятия, требующие его личного присутствия. Конечно, она спрашивает, не нужно ли ему что-то привезти или, может быть, вызвать врача, но он легко отбивается, клятвенно пообещав позаботиться о себе самостоятельно. Почти весь день Мирон действительно заботится о себе, прикупив блок сигарет и пару бутылок вискаря. В конце концов, если ему повезёт трепетный цветочек не выдержит дыма, алкогольных возлияний и сдохнет, не распустившись. *** Слава начинает перерывать всю информацию, которую может найти о времени Второй мировой. К сожалению, информации у него пока мизерно-мало для полномасштабных поисков — он помнит только фамилии Вань (забавно, что у Евстигнеева фамилия оказывается той же, а вот у Ванечки немного искажённой версией нынешней — Светляк). Лётчик Иван Евстигнеев действительно находится довольно быстро — Слава не отыскивает ни даты рождения, ни смерти, но зато находит несколько старых чёрно-белых фотографий и упоминание о награждении орденом Славы. На фотографиях группа молодых парней солнечно улыбается в объектив. Слава содрогается, рассматривая знакомые и одновременно совсем другие черты чужого лица. Он несколько раз встречал Евстигнеева лично и сейчас, глядя на старое фото, поражается, насколько тот похож и не похож на себя нынешнего. На второй фотографии он уже один с увешанной наградами грудью и следом от ожога, стянувшим всю правую половину лица и превратившим её в маску. Про себя и Ваню он так ничего и не находит и понимает, что чтобы нарыть хоть какие-то детали самостоятельно, придётся надеяться на то, что следующий сон будет хоть немного более информативным. Хотя он не слишком уверен, что вообще готов к нему и действительно хочет увидеть продолжение. Спина всё так же болит и мучит его, но сильнее всего пугают пробивающиеся зелёные листики под лопаткой. Слава, естественно, нифига не может определить, что это за чёртово растение, поэтому просто ждёт, пока оно распустится какими-нибудь цветами — тогда можно будет хоть справочник с картинками полистать на предмет схожести. Слава вполне осознаёт, что это глупо и нужно сходить к врачу, нужно рассказать Ване и Андрею, нужно, в конце концов, отписаться в своём долбанном твиттере для поиска счастливчика или счастливицы, но вместо этого он молчит как рыба и копается в старых архивных документах. Проблема в том, что его симптомы вполне ясны, но вот что-то никто не спешит объявляться с той же проблемой. Слава мониторит форумы и группы, чекает активные твиттеры и инстаграмы, но не находит никого, кто бы после общения с ним тоже обзавёлся растением. Подозрение формируется очень быстро — похоже, его связанный так же не очень рад появившейся проблеме и пытается выждать, чтобы не выдать себя раньше времени. Такое поведение подсказывает Славе, что весьма вероятно, этот кто-то тоже обладает определённым уровнем известности раз предпочитает молчание. Он перебирает в голове имена известных журналистов, блогеров и писателей, с которыми знакомился в последние пару месяцев. Особенно сузить круг ему это не помогает, потому что почти все его новые знакомства так или иначе попадают в эту категорию. Раздражённо вздохнув, Слава отодвигает ноутбук и настороженно смотрит в сторону постели. Осмысленные сны снились ему всего пару раз за всё время, в основном, его сны так и остаются набором смазанных мутных картинок и символов, которые ни черта не значат. Слава напоминает себе об этом каждый раз, когда ложится спать, но всё равно каждый раз внутри всё сжимается от страха узнать что-то ужасное о своей прошлой жизни или, например, о Ваниной. Он и так уже достаточно терроризирует себя за то, что не может рассказать тому правду. Да, собственно, он и не особенно понимает, нужна ли Ване эта правда. Быть может, в этой жизни ему суждено жениться или быть счастливым в одиночестве, а Слава тут раздумывает о том, чтобы подтолкнуть его к достаточно странному Евстигнееву, который никогда не вызывал ни у одного из них ни грамма симпатии. Сделав усилие, Слава всё-таки перебирается в постель и закрывает глаза, напряжённо вытянувшись на спине. Кажется, что весь позвоночник горит на медленном огне. Тем не менее, отключается он практически мгновенно. У Ванечки буквально горят глаза, когда он подбегает, словно метеор, едва не врезавшись в Славу. На щеках полыхает румянец, а на лице такое оживление, какого он не видел, кажется с начала войны. В его руках смято грязное потёртое письмо, и он улыбается точно сумасшедший Слава понимает всё без слов: резко притягивает за плечи и крепко обнимает, утыкаясь лицом в неровно остриженную макушку, пахнущую дымом и порохом. Ваня дрожит в его объятиях, на какое-то мгновение даже кажется, что плачет, но потом Слава осознаёт, что это всего лишь смех. Безумный надрывный смех человека, испытавшего ни с чем несравнимое облегчение. — Он жив, жив, господи… — Ваня практически хохочет и хрипит, словно сам себе не верит. — Его сбили, и он сейчас в госпитале где-то под Ленинградом. Слава не может сдержаться и тоже улыбается, до краёв полный радостью за лучшего друга. Последние несколько недель он боялся, что Ваня вскроется или пойдёт под пули в незапланированной стычке. Они уже на территории Германии, и их марш можно считать победным, но это всё равно не спасает от неизбежных потерь. — Говорит, его сбили, но он получал почти все мои письма… Только сам очень долго не мог ничего отправить, такие были обстоятельства. — Вань, это же просто здорово! Мы скоро вернёмся с победой, и вы снова увидитесь. — Да. Увидимся. Ваня наконец разжимает судорожно стиснутые пальцы, немного отстраняется и смотрит Славе в глаза, сияя так, что смотреть больно на такое всепоглощающее чужое счастье. И сам он так бесконечно и ослепительно счастлив от того, что ему не нужно подбирать слова для утешения, а вместо этого можно радоваться вместе. Слава, может, и не особый поклонник всех этих идей о судьбе и вечной любви, но в этот конкретный момент он понимает, что, наверное, нет ничего важнее, чем удержать того, кто связан с тобой через бесконечность потраченных жизней. *** Впервые за долгое время его выпускают на прогулку, и Мирон задумчиво бродит по внутреннему дворику больницы, подрагивая от прохладного осеннего ветра. Ни Ваня, ни отец так и не объявились, и он всё яснее начинает осознавать, что его здесь нахрен залечат до смерти, если ему не удастся выбраться в ближайшее время. Мирон в достаточной мере наслышан про терапию электрошоком или экспериментальную лоботомию, поэтому понимает, что его шанс выйти отсюда ногами вперёд достаточно высок. Проблема заключается в том, что у него нет никакой связи с внешним миром, и это означает, что помощь ему нужно искать где-то внутри больницы. Мирон окидывает задумчивым взглядом двор, наблюдая за прогуливающимися психопатами (самыми настоящими, в отличие от него), и неожиданно ёжится, ощутив чужой внимательный взгляд между лопатками. Он настороженно смотрит через плечо и мгновенно выхватывает фигуру знакомого санитара, курящего у высоких запертых ворот. Мирон хмыкает себе под нос, разворачивается и уверенно направляется в его сторону, откинув любые сомнения. Угол клавиатуры неприятно впивается в щёку, и Мирон с трудом разгибается, с болезненным стоном потирая лицо. Заснуть прямо за ноутбуком — это, конечно, надо умудриться. Болит, кажется, всё тело, но сильнее всего дурацкий глаз, который даже не хочет открываться. Медленно вставая с кресла, Мирон потирает затёкшую поясницу и плетётся в ванную. Побрызгав холодной водой в лицо, он вроде бы немного приходит в себя и смотрит на собственное замученное отражение в равнодушном стекле. Зеркало отражает лиловые синяки от недосыпа, окончательно залитый кровью левый глаз, припухшее веко и дурацкое растение, развернувшее свой первый ажурный лист. Мирон неверяще подносит руку к лицу и кончиком пальца трогает зеленый резной уголок, вздрагивая от прикосновения. Это всё похоже на чудовищный кошмар, на какую-то злую шутку, которая зашла уже слишком далеко. Мирон морщится, чувствуя, как боль, раскалённой иглой пронзает висок и отдаётся эхом где-то в глазнице. Ему кажется, что в этом сне было что-то важное, какая-то подсказка или зацепка, но как он ни напрягается лица проклятого санитара он вспомнить не может — только прозрачные, словно вода в ручье, глаза и пальцы, сжимающие дымящую сигарету.