С тобой и за тобой

Бога здесь нет… Я прокричал это в тот день, когда ты стала звездой. Мне больше не нужен никакой бог. Если бы… если бы только могла быть здесь со мной. (с) *** Механика рук — движения, доведённые до бессознательности, уничтожающие расплодившиеся обёртки и бутылки под звуки льющейся в душе воды. Главное – не задумываться ни на секунду. Ни в тот момент, когда почувствовал, как он прошел мимо тебя. Направился в ванную в одних тёмно-синих пижамных штанах. Ни сейчас, стирая под аккомпанемент воды пыль с двух комодов: черного и белого. Они смотрят на тебя с сожалением и сочувствием. Жмутся к стенке, друг к другу. Пытаются. Их разделяет небольшой металлический стеллаж в виде колонны. Проводишь по нему пыльной тряпкой, истребляешь тонкий слой грязи. Переставляешь небольшую стопку книг, аметистовую статуэтку. Мёртвая слеза… До сих пор жива. До сих пор хранит. Служит копилкой воспоминаний. Отбросить их. Импульс – прямо в сердце. Сохранить… во что бы то ни стало. Посыл – напрямую в виски. Надавить на них кончиками пальцев. Смешалось. Всё и вся. Потеряло собственный вкус и состав. Осталась лишь видимость. Но чего? Глубокий вдох и выдох, дарующие облегчение истощённым нервам. Пусть и кратковременное. Стоять вот так, не отходя от колонны. Стоять. А что дальше? Куда дальше? За линию запрета…а что там? Да и есть ли смысл? -Можешь валить. Тёмные лабиринты сознания. Блуждая по ним, ты выпал из реальности. Настолько, что не заметил, как он вышел из душа. На секунду потерять бдительность. Выпустить её, чуть разжав стиснутые судорогой челюсти. Позволить себе взглянуть на него. И тут же понять, что зря. Махровый халат поверх мокрого тела. Призывно распахнутый разрез материи, и струйки воды, что стекают между ключиц. Дальше, куда тебе не дозволено заглянуть. Ты сам поставил барьер. Чтобы остаться собой. Чтобы… -Приберусь и уйду. – Твой будничный ответ. — Сделай милость, потерпи. – В то время как внутри тебя единение воды и электричества. Удар под напряжением в триста семьдесят вольт – охладить студёной водой. Ещё удар, чтобы потом вновь охладить. Вместо сердцебиения. От восхода до заката, чуть ослабляя напор в ночное время суток. Совсем немного. Направиться к кровати, чтобы смахнуть атмосферу гниющей ночи. Ночи, что он провел не с собой. Провел, отрекаясь. От себя. От её навязчивой тени. Некогда белые простыни испорчены следами секса. Стиральный порошок, интенсивный режим стирки – и отметин как не бывало. Разве что ещё пара царапин у тебя под ребрами, на содрогающемся от рыданий сердце. Оно плачет за тебя, за вас двоих. С тех самых пор, когда погода вдруг стала сухим шаблоном дня. Продолжаешь уборку. Чувствуешь его пристальный взгляд. Он смотрит на тебя. Или не на тебя? Может, лишь сканирует всё, что ты делаешь? Запись действий. Как складываешь в мусорный пакет презервативы, увеличив число царапин на единицу. Как скидываешь на пол постельное белье. Как собираешь и приводишь в порядок его вещи. Ты всегда начинаешь именно со спальни. Ведь тебе противна одна мысль о том…Тебе противна, а у него осталось только безразличие. Он равнодушен, опираясь на стену около входа в ванную комнату. С полотенцем на голове. Он равнодушен. Бесцветно-мутные глаза. Устремлены. Туда, где растут ласковые шипы прошлого. Пронизывают его. Держат. Они вытягивают из него последнее. А ты не в состоянии их остановить. -А ты никогда не задумывался о том, что твоя доморощенная жалость мне нахрен не сдалась? – Монотонный шёпот. Ни малейшего признака эмоций. Ничего. — Как и твоя забота. – Его не волнует, что ты чувствуешь. О чём ты думаешь. Всё, что ему нужно – отсутствие тебя. -Акира, может, хватит уже. Сколько можно? – Очищаешь зеркало, стоя к нему спиной. А глаза исследуют каждую линию его отражения. У тебя есть только его отражение. – В конце концов, не ты ли говорил мне, что я – пустое место для тебя? – Неприятно от сказанного тобой. – Так зачем обращать на меня внимание? Я здесь только для уборки. — Каждое слово проходится лезвием по твоему горлу. Чуть больше года. Всё было совсем не так. Чуть больше… Интервал длиной в год. Поцелуй – спасительная точка на этом отрезке. Горькая, до удушья нужная. Крохотная точка, после которой наступила озлобленность. Поселилась в его глазах. Только злость. Только завеса перегара, что уничтожает запах его тела, запах его души. Сжигает в дикой смеси, разбавленной вкусом никотина. Он слишком много курит. Начал курить. -Именно, повторяй себе это почаще. На ночь, перед сном. Вместо молитвы. – Отрывается от стены. Уходит из комнаты. Его приближающееся отражение. Приближающееся? Вовсе нет. Отдаляется день ото дня. Рвутся. Струны души внутри тебя. Порваны уже две. Осталось четыре. Интересно, их хватит? На вас двоих. Каждое утро. Ты задаешь себе этот вопрос каждое утро. -Твою мать! Мацумото!— Доносится до тебя с кухни. Он зовёт тебя. Зовёт только по фамилии. Ты уже давно не слышал, как твоё имя срывалось с его губ. Хотя бы кличка. Медленно следуешь на источник шума. Тебе до малейшей детали известно, что сейчас будет. По знакомой траектории через зал. Не успеваешь войти – захват за ворот светло-голубой рубашки. Ярость. Напротив тебя только ярость. Вместо него лишь она. Он сам. Где же он? -Куда ты дел выпивку? – Разглядываешь его глаза. Красные, с мелкими лопнувшими капиллярами. Хаотически блуждают по твоему лицу. Судорожный блеск в зрачках, и нервно сжимающие кисти рук, вцепившиеся в ворот. Больно. От одного созерцания этой картины. Винить некого. Ты сам принял условия игры. -У своего желудка спроси. – Тебе не страшно. В первый раз было. А теперь – нет. Ко всему со временем привыкаешь. Особенно, если переживать одно и то же множество раз. С разным коэффициентом усиления. -Не прикидывайся. Куда ты дел выпивку?! – Оскалившийся зверь. Только пены у рта и не хватает. Или ты её просто не видишь? – Сколько раз тебе повторять?! Не трогай! Ни мои вещи, ни мою выпивку, ни мою жизнь! Это ясно?! -Да отвали ты от меня! – Кричишь. Внезапно. На мгновение даёшь прорваться эмоциям. От чего на смену его ярости приходит замешательство. Он всего второй раз в жизни слышит, как ты кричишь. Вырываешься. Попутно берёшь себя в руки. Выпотрошить…все чувства. – Ты сам всё высосал! Да на тебя никаких запасов не хватит. Только и успевай бутылки собирать. – Уже более спокойно. Поправляешь рубашку, пока он пробегается взглядом по кухне. Прикидывает число опустошенных им бутылок. Горькая усмешка, с терпким отпечатком досады. Осознаёт твою правоту. Направляется в сторону зала. -Куда? – Безжизненно заданный вопрос. Вот так. Только однотонность. Замирает. И тебе кажется, что на его плечах притаились грусть и надежда. Гонишь мысли прочь. -Тебе какое дело? – Не поворачивается. В той же позе посреди кухни. -Никакого. – Врёшь. И ему, и самому себе. — Но мне нужно привести твою квартиру в порядок. А до этого – накормить тебя. – Будет артачиться. Тебе известно всё наперед. Ходить по кругу. Вся разница в том, что ты отдаёшь себе отчёт, а он – нет. -Я не ребёнок. Могу сам поесть. Делай уборку и вали. – Хочет смыться. Увы, не получится. -Меня не интересует, голоден ты или нет. Я ей обещал. Так что сядь за стол. – Вздрогнул. От одного упоминания. Подчинился и медленно прошёл к окну. Её…он никак не может её забыть. Она держит его на грани между прошлым и жизнью, что течет мимо него. Так сильно. Любил... Скулить, притворившись собой. От этого хочется скулить. Рвать, метать, вгрызаться в расписанные до малейшего шага семь дней. В этот зашоренный интервал времени. Встряхнуть осаждающие тебя мысли – пройти к обеденному столу. Переставить продукты на кухонный гарнитур, освободить место для завтрака, смахивая хрупкие снежинки выкуренного табака. Мельтешить, сновать туда-сюда, оживляя обстановку. Вдыхать в кухню жизнь, наполнять её теплом домашнего очага. Не важно, что он смотрит не на тебя, а куда-то на улицу. Не важно, что эти руки, покоящиеся на столе, не коснутся тебя нежно и заботливо. Не важно, что для него ты — ноль. Пока ты в состоянии одержать хотя бы одну маленькую победу. Пока можешь разжечь тлеющие угольки. Пока… Увлечённый готовкой, ты не заметил, как он перевёл взгляд с окна на тебя. Скользнул по твоей спине, стискивая кулаки крепче, и тихо выдохнул: -Слишком… *** Покой. В этом царстве властвует вечный покой. Три измерения. Они спят, опустив свои головы на подушки. Ничто не потревожит застывшее время. Лишь редкие посетители. Один из которых ты. -Здравствуй, Рай. Я снова пришел. — Приходишь к ней. Раз в месяц. Каждую пятницу. — Ты ведь не против? Наверное, я тебе очень надоел. Прости. Ничего не могу с собой поделать. – Пытаешься оправдаться, хотя в глубине души знаешь — она рада тебе. Тихий шелест сочной листвы, неслышный шёпот травы. Заместо голоса. Что ты слышал так недолго. Заместо той, которую ты узнал за считанные месяцы до… -А на улице лето. Ты знаешь, в этом году оно особенно красиво. – Нервно теребишь свои каштановые прядки. Ей нравился их цвет, слегка отдающий медным. Так безмятежно. Здесь. Не верится в реальность этого места. Ветер чуть усиливается, петляет воздушным порывом между надгробными камнями и обелисками, их бессчётным множеством. Тревожит травяное покрывало тихой обители. Словно она что-то сказала. -Да-да, я помню, что ты больше любишь весну. Только, Рай, весна уже прошла. Твой любимый тонколистый пион уже отцвёл. – Сжимаешь в руках букет полевых цветов. – Не сезон. Я не смог принести их тебе. Зато вот.– Кладёшь на гладкий камень скромный букет полевых цветов. Ей нравилось всё простое. Настоящее. Так она тебе говорила. Шальной ветер совершает свой набег вторично. Благодарит? Взгляд в сторону раскинувшейся неподалёку лиственницы. Невольно хочется отшатнуться, отвести глаза. Стройное дерево увеличивается в размерах, деформируется, приобретает замысловатые формы. Заигрывает с основами рациональности и последовательности. Смеётся над ними. Только вот у тебя их нет с рождения. Не так ли? Вчитываешься в высеченные в гравии символы: “ Мацумото Рай. 1977 – 2009. Заботливая дочь. Единственная сестра. Человек, родившийся, чтобы жить и любить”. Да, она была именно такой. Пусть и знал её недолго. Ей удалось взглянуть на мир твоими глазами, не побоявшись того, что перед ней предстанет. Анархия с нарастающей энтропией. С каждым прожитым часом всё больше, и так с самого рождения. А она…За считанные месяцы она поняла и приняла тебя. Второй человек в твоей жизни, кто сумел…Сумел и тут же покинул тебя. Обидно, до обжигающего чувства досады. До бреши, которую заполнил лоскуток холода. Поднять голову, вздёрнув подбородок. Прикрыть глаза, не давая подступившим слезам сбежать. Напрячь веки, унимать пульсацию под ними. А дыхание так и норовит сбиться. Распахнуть их вновь и увидеть. Стремительно приближающееся к тебе небо. Словно надувной синий пузырь, что заполоняет окружающее. Вытесняет атмосферный столб, делая его давление почти ощутимым. Ещё секунда – и оно тебя раздавит. Бешеная дробь сердца, готового вырваться из груди от одного только вида парящих в синем куполе гигантских птиц. Нет, не птицы, скорее птеродактили, разрезающие вату облаков своими стальными крыльями. Лезвием пера вскрывают голубую глазурь. Страшно. И только давно поставленный диагноз гулким голосом врача напоминает: “ложь…” Опустить голову. Усмехнуться над собой. -Вот видишь, Рай, от этого никуда не деться. Сколько бы я ни притворялся. Оно всегда будет со мной. Смешно, не правда ли? – А в ответ далекое пение птиц и переливы солнечных лучей. Этот день так прекрасен. Да только ни ты, ни она…Вы оба никогда не ощутите на себе всю его прелесть. Она – потому что мертва. А ты – у тебя забрали эту возможность, едва ты открыл глаза. Открыл, чтобы, ужаснувшись, понять, в какой ад ты попал. -Рай, этот мир… он же…как бы мне хотелось его увидеть. По-настоящему. Наверное, я смогу, но только после смерти. – Вот почему ты не боишься её. Никогда не боялся. Ведь после неё ты наконец узнаешь… На миг. На один только миг всё вокруг затихает. Исчезает. Тёплый поток воздуха. Лишь хрупкая тишина, заставляющая прислушаться к сказанному тобой. Осознать, что ты только что произнёс. -Нет, что ты, Рай! Об этом даже и речи быть не может. – Разговаривать с мёртвой, словно она стоит перед тобой. — Раньше — может быть. До того, как встретил тебя и…Чёрт, мне до сих пор немного боязно за наши отношения. А когда ты увидела, как мы целуемся…я думал, ты будешь испытывать ко мне отвращение. А ты всё приняла. Опять. Говоря это, ты немного смущаешься. Как и всегда. С тех самых пор, как он с тобой рядом. Оберегает, взвалив на себя весь груз. Может, он дан тебе как противовес? Чтобы уравновесить чаши весов, что и так слишком долго перевешивали твою изрешеченную адаптацией жизнь. -Я тогда очень сильно испугался. Мне стало не по себе от одной мысли, что могу потерять тебя. А в итоге всё равно потерял. Лучи солнца скользят по твоему лицу. Греют чуть сильнее, служа немым утешением. Ты прекрасно понимаешь, что она говорит тебе. Пусть это всего лишь игра твоего воображения. Пусть это очередной самообман. Пусть. В этой диспропорциональной клетке так хочется верить во что-то, что не поддаётся шатким формам, изменяющемуся пространству, искривлённой высоте. -Ютака, нам пора. – Знакомый тембр. Едва слышно из-за довольно большого расстояния. Или это тоже обман? Неважно. Он ждёт тебя. В течение трёх лет он ждет тебя. Где бы ты ни был. Что бы ни случилось. Обходит стороной привычное злословие, чтобы в назначенном месте вновь увидеть твой силуэт, коснуться твоего запястья. Поцеловать синюю венку на руке, обласкав дыханием кожу ладони. Повернуть голову в сторону источника звука, голоса, что служит тебе путеводной звездой. Заставляет биться комок мышц в груди. Вновь и вновь. Пока есть эти глаза цвета тёмного шоколада. Пока ты можешь касаться его смоляных волос. Вдыхать запах парфюма с древесными нотками и плавиться от одной его улыбки. Приторно-сладкой, смешивающейся с запахом никотина и его дыхания. -Да, Юу. Я сейчас. – Так радостно. Потому что это он. — До встречи, Рай. Я ещё к тебе приду, ладно? Низкий поклон. И ты спешишь к воротам кладбища. Минуя пугающие ели, кипарисы, что склонились над тобой. Изогнулись в уродливом узоре. Навстречу всего одной фигуре, прислонившейся к неправдоподобно вытянутой арке. Не смотреть. Заклинаешь себя. Только он. Как всегда во всём чёрном. Как всегда протягивает тебе руку. И ты ловишь её…