Часть I
17 марта 2013 г., 18:40
... точно ангел-предвестник, полный веры и убеждённости.
Этот ангел думал, что спасает меня,
а на самом деле пригвождал меня к кресту,
чтобы я от него не ушёл. Э.М. Ремарк, «Триумфальная арка»
Близился вечер. Солнце напоминало пылающий факел. Его предсмертно-яркие лучи игриво заглядывали в комнату, заставляя сверкать оконные стёкла. Шоичи сидел на полу. Кровать завалена книгами, на столе — бардак из пачек от чипсов, тетрадей, альбомных листов с чертежами, поэтому места для ноутбука не нашлось. Скрещенные ноги ныли, но Шоичи упрямо не менял положения, прекрасно зная: тогда он устанет ещё быстрее. Очки были великоваты и постоянно сползали к кончику носа, приходилось часто поправлять их, отрываясь от стука пальцами по клавишам. В наушниках грохотала музыка. Чужое присутствие Шоичи не услышал — ощутил, когда закат дыхнул на него порывом свежего ветра. «Я ведь закрывал окно», — успел подумать он прежде, чем поднять голову и увидеть безмятежно улыбавшегося Бьякурана. Он сидел на подоконнике, опершись на него обеими руками. Разноцветные искры, словно фейерверк, разлетающиеся от его больших белоснежных крыльев, сверкали в лучах заходящего солнца и казались нестерпимо яркими. Шоичи почувствовал, как его очки потихоньку сползают к кончику носа, но даже не попытался вернуть их на законное место — просто смотрел на нежданного гостя и не знал, что делать. Впервые Бьякуран оказался с ним наедине — без Юни, Спаннера, Тсуны. Нужно что-то сказать? Но что? «Привет»? Нелепее не придумаешь. Неловко-то как... — Входить через дверь не пробовали? — нашёлся Шоичи, пытаясь придать растерянному выражению лица хоть намёк на невозмутимость. — А зачем? — последовал резонный ответ, поставивший в тупик. Закралось подозрение, что Бьякуран просто издевался, сознательно не желая выстраивать адекватный диалог. — Вы невовремя, — буркнул Шоичи, склоняясь над ноутбуком и поправляя очки. — У меня много домашней работы на завтра. — Ничего, — он покосился на Бьякурана, и с неудовольствием отметил, что тот продолжает мягко улыбаться. — Я подожду. «Как будто я в состоянии думать об уроках, когда меня сверлят взглядом», — раздражённо подумал он, уткнувшись в ноутбук и тщетно пытаясь настроиться на работу. Выходило из рук вон плохо –/— не получалось удержать в уме простейшие числа. Пришлось сдаться. Ладони легли на крышку ноутбука и, помедлив, громко её захлопнули. — Зачем вы пришли? – Шоичи поднял взгляд, невольно любуясь явленной его взору картиной. Светлые пряди волос позолотили солнечные лучи, рыжеватое золото легло и на белые перья за спиной Бьякурана. Казалось, что он слеплен из снега, светится изнутри и сверкает на солнце. — Попрощаться. Стало непонятно, зачем его решили поставить в известность о своём отъезде. Конечно, Бьякурану нужно учиться, и его семья находится в Италии, но... Шоичи не ожидал столь скорого побега из Японии. Ведь из больницы только выписался два дня назад. За всё это время Шоичи ни разу не пришёл к нему один — только в компании с Юни. Страшно. Он слишком многое помнил. Опыт двадцатипятилетнего человека для подростка оказался слишком тяжёл. Опыт собственного предательства и опыт выбора, зачастую — чертовски сложного и неправильного. Может, тот Шоичи и не сомневался в верности своих поступков, но для нынешнего Шоичи они казались либо необдуманными, либо результатами завязанного в узел мозга. — Ну... удачи, — проговорил он, чтобы заполнить возникшую неловкую паузу. — И всё? А что ещё-то? Шоичи с досады был готов швырнуть в Бьякурана ноутбуком. Встать и демонстративно уйти? Так он у себя дома, в своей комнате. Продолжить бесплодные попытки заниматься? Плохая идея — когда Бьякуран берётся кого-то доводить, его терпение становится бесконечным, как вселенная. — Возвращаетесь в Италию? — Ага, — лёгкая улыбка расцвела и стала ещё ярче. — С Юни. Шоичи отложил ноутбук, отодвигая подальше от себя, и сел на краешек кровати. Юни нравилась ему — милая добрая девочка с серьёзными глазами. Но сейчас он не испытывал к ней и намёка на симпатию. Какой он, оказывается, эгоист... Но если бы он мог предположить, что Бьякуран решит уехать столь скоро, то не избегал бы личных встреч. Приходил бы к нему в больницу. Да, тяжело справиться с чувством вины, но он бы справился. Он смог бы. Но уже поздно. Хотелось многое спросить и сказать. Например: «Почему вы не заберёте меня с собой?» Но Шоичи молчал, ясно понимая, что потом будет проклинать своё молчание и свою трусость. Он не желал думать о причинах привязанности к человеку, которого в этой жизни знал лишь пару недель — он просто не хотел остаться один именно сейчас, когда удалось дотронуться до небес. Внутри всё противно заныло. Непонятное чувство — ведь Бьякуран не отправлялся на другую планету. Добраться до Италии не так уж трудно. Но казалось, что они больше никогда не встретятся. И ещё противнее становилось от понимания: Бьякурану всё равно. На его лице ни намёка на печаль. Да и разве нужна Шоичи маска печали? Бьякуран делает то, что хочет, значит, он с лёгкостью смог бы сказать: «Пойдём со мной». — Шо-чан... «Пойдём со мной». Только одна короткая фраза. Плевать на школу, на семью. Одна фраза... — Мне пора. — Хорошо. А мне пора вернуться к домашней работе. Рука на автоматически потянулась за ноутбуком, но замерла, когда Бьякуран по-кошачьи мягко спрыгнул на пол и приблизился. Его крылья встрепенулись, наполняя комнату тихим шуршанием, и несколько мелких перьев осыпались на пол. Шоичи поднял голову, снизу вверх глядя в фиолетово-сиреневые глаза. Он почти не удивился, когда Бьякуран упёрся коленом в матрас и подался вперёд, опрокидывая его на спину. Кровать тихо скрипнула, принимая на себя вес сразу двух тел. Мягкое касание губ губами. Первый поцелуй, который рисовался в воображении совсем иначе — со вкусом сахарной пудры, но не со вкусом горечи. Пальцы вцепились в ткань простой белой футболки, прижимая Бьякурана крепче. Ведь всё могло быть по-другому. Шоичи не знал, когда успел увериться в мысли, что Бьякуран может всё. Маленький идиот с детскими мечтами... Поцелуй стал жёстким, глубоким, волнительным. Губам было больно, а дыхания не хватало, но Бьякуран наслаждался процессом «пытки», прогибал спину под пальцами Шоичи, сильно сжимал его плечи. Тело против воли заныло от сладкой истомы, когда, оторвавшись от его губ, Бьякуран опустился на шею, чувствительно прикусывая и крепко целуя кожу. Он отстранился. Ладони обессилено соскользнули со спины Бьякурана, выпуская его из объятий. Потребовалось огромное усилие, чтобы заставить себя сесть, сбрасывая с затуманенного сознания вязкое покрывало чего-то жаркого и горько-сладкого на вкус. Бьякуран стоял возле окна, гордо распрямив спину и глядя в угасающее небо. Он был подобен богу, и он уходил, оставляя на память о себе только саднящие губы и ноющие плечи. Обернулся в последний раз, мягко улыбнулся, и, не проронив ни слова, поставил ногу на подоконник. Толчка Шоичи уже не видел — закрыл глаза, чтобы не смотреть, как сверкающие белые крылья уносят от него Бьякурана. Когда он открыл глаза, в комнате было пусто. Синеватые сумерки причудливо переплетались с багрянцем заката, окрашивая горсть осыпавшихся с крыльев перьев в тускло-серый цвет. Шоичи наклонился, поднял мягкие, ласкающие кожу ладоней, перья и долго смотрел на них, пока те не рассыпались искрящейся пылью и не растворились в воздухе. Крылья из чистого пламени. Даже перо нельзя оставить себе. Было жарко, и Шоичи расстегнул ворот клетчатой рубашки. И мысли не возникло о том, чтобы вернуться к домашнему заданию — к чёрту его. Он хотел послать к чёрту и ужин, когда мама позвала за стол, но, поразмыслив, поднялся с кровати и пошёл к лестнице. Шаги были громкими и глухими — или это только кажется? Свет ванной ослепил глаза, а ледяная вода обожгла холодом руки. Шоичи щедро плеснул воды себе в лицо, промокнул его полотенцем и, помедлив, отогнул в сторону ворот рубашки. На шее красовалось яркое розовато-алое пятнышко — след от поцелуя Бьякурана. Он потёр пятно ладонью, не сводя взгляда со своего отражения в зеркале. С этим яростным поцелуем Бьякуран словно выпил все силы Шоичи, всю его волю, весь его рассудок. Тело требовало только одного, и остатки сознания были с ним вполне солидарны... но Бьякурана не было рядом. И не будет, возможно, ещё очень-очень долго. Может быть, он исчез навсегда. Шоичи открыл кран, снова окунул лицо в холодную воду, собранную в ладони, и только тогда решился выйти в кухню. Сестра смотрела телевизор и на вошедшего брата не обратила ровным счётом никакого внимания — сериал был интереснее. Мать поставила на стол перед Шоичи чашку с рисом и лишь затем присмотрелась к нему внимательнее. — От тебя пахнет чем-то, — проговорила она, присаживаясь за стол. Пахнет? Шоичи подтянул край ворота к носу и глубоко вдохнул, прикрыв глаза. Запах Бьякурана. Вернее, смесь запахов: аромат выпечки и кофе, и шоколада, и корицы. Жаль, запах нельзя собрать в шкатулку и сохранить. Он растает и исчезнет без следа, как те перья с крыльев Бьякурана. — Что это? — Где? Ладонь машинально легла на шею, закрывая красное пятно. — Откуда у тебя засос на шее? — Мам, ты что, не знаешь, откуда берутся засосы? — сестра на мгновение отвлеклась от телевизора. — Хотя, я удивлена. Откуда у тебя девушка? Ты из дома-то почти не выходишь. Мать и сестра ещё долго продолжали судачить о Шоичи, не обращая внимания на его присутствие. И пусть — он спокойно ел свой рис, игнорируя любые вопросы. Мыслями он был далеко. Когда он поднялся к себе, уже стемнело и на небе зажглись первые звёзды. Даже эти крохотные серебристые искорки казались ближе, чем Бьякуран — на них хотя бы можно посмотреть. Шоичи открыл окно и высунулся наружу, полной грудью вдыхая свежесть ранней ночи. Запрокинув голову, он присмотрелся к россыпи хрустальных огоньков, мигающих высоко-высоко. Он вытянул руку, думая, каким небо может быть на ощупь. Глупый жест, но сейчас, в ночной темноте, над ним некому посмеяться. Если бы Бьякуран был рядом, он бы попытался дотронуться до неба вместе с ним? Вряд ли. Зачем тому, кто выше неба, трогать это небо? Ведь люди не трогают землю, по которой ходят. Шоичи сполз на пол, устроил локти на подоконнике и положил на них голову, рассматривая раскинувшееся над городом тёмное полотно, выискивая знакомые созвездия. Завтра он выбросит из головы все ненужные глупости и больше не вспомнит о Бьякуране. Он ушёл, значит так надо, и бессмысленно злиться в пустоту. Но сейчас ещё можно подумать о нём, вспомнить вкус его губ, его волосы, щекочущие щёки, его спину под пальцами, его обжигающее дыхание, биение его сердца. И его прощальный взгляд, многозначительный и наполненный множеством смыслов, ни один из которых не поддаётся расшифровке. Шоичи не знал, что означала загадочная улыбка Бьякурана, он не понимал, зачем к нему вообще пришли, раз не собирались брать с собой. Но в рисунке звёзд на небосводе Шоичи видел гордые крылья, усыпанные радужными искрами.***
Земля содрогалась. Шоичи закрыл голову руками. Он ничего не видел вокруг себя, но слышал, как грохочут падающие предметы, как тоненько скулит от страха Ламбо, прижавшийся к боку, словно пятилетний ребёнок в поисках защиты, как вскрикивают Кёко и Хару, как что-то перекатывается по полу. Мигающие лампы погружали подвал в темноту и вновь вспыхивали, заливая помещение тусклым бледным светом. Кто-то сидел рядом, с противоположной от Ламбо стороны, но было страшно поднять голову и взглянуть. Живот сводило судорогой. Шоичи не мог себя защитить, даже если бы очень захотел. На поверхности приглушённо взвыла сирена. Кто-то чертыхнулся неподалёку, и лампы погасли окончательно, словно только и дожидаясь этого сигнала. Знакомый голос выругался вновь, но слова потонули в чудовищном грохоте, разорвавшем сознание напополам. Даже тогда Шоичи не поднял головы — остатками здравого смысла он понимал: если увидит, что творится вокруг, то запаникует, а паника смерти подобна. Крики усилились, смешиваясь с какофонией звуков из взрывов, треска рушащегося потолка и женского плача. Вспыхнула боль — яркая, сильная, ослепительно-золотая, и все чувства потонули в её сиянии. ...Кто-то тряс его, сильно, настойчиво. Перед глазами плясали разноцветные пятна на фоне темноты, но пол больше не ходил ходуном, с потолка ничего не сыпалось, и вокруг застыла ватная тишина. Или это Шоичи ничего не слышит? Звук вернулся резко и внезапно, словно на него обрушили поток стонов и переговоров вполголоса. Он часто заморгал и разглядел обеспокоенное лицо Ламбо. В его ярко-зелёных глазах застыла паника, но он выглядел относительно целым, разве что слегка помятым и грязным. Всё тонуло в темноте. Попытка пошевелить плечом отозвалась тупой болью. Ещё несколько мгновений потребовалось на осознание ситуации. Повернув голову, Шоичи с каким-то туманным безразличием заметил придавившую его к полу деревянную балку. — Шо-кун, потерпи, — чья-то ладонь коснулась лба. Голос принадлежал Тсуне. Значит, он жив и цел. Шоичи с облегчением прикрыл глаза. В плече пульсировала тупая боль — сама по себе не сильная, но ноющая, и с каждым мгновением она казалась всё невыносимее. — Да ты везунчик, — открыв глаза, Шоичи увидел склонившегося над ним Гокудеру и закашлялся от прогорклого запаха табачного дыма. В плече ощутилась небывалая лёгкость, боль отступила, и можно было сесть. — Перелома нет, даже вывиха, — зажав в зубах сигарету, Гокудера ощупывал его плечо, больно надавливая. Под его пальцами проступала кровь, но по ощущениям Шоичи понимал: то всего лишь царапины от гвоздей упавшей балки. Не смертельно. — Тупой Тсуна Тсунаёши стоял, прислонившись спиной к стене, с рассеянной улыбкой на губах и застывшей болью в глазах. Он прижимал к груди согнутую руку и слушал бранившего его Реборна. Малыш вырос за последние девять лет. Шоичи нечасто доводилось видеть его, и каждый раз он оказывался не в состоянии осознать то, что этот ребёнок на самом деле раза в три, а то и в четыре, старше его. — Ты — единственный получивший столь серьёзную травму, — с каменным выражением лица проговорил Реборн. Тсуна даже не пытался спорить или защищаться — молча слушал, улыбался и кивал головой. Его растрёпанные волосы и плечи были припорошены известковой пылью, осыпавшейся с потолка. Шоичи, дотронувшись до собственных волос, обнаружил, что и они покрыты известью и пылью, собранной с пола. — Это просто чудо, что мы вовремя нашли этот подвал, — Ямамото ободряюще улыбнулся, но взгляд его оставался серьёзен. — Страшно представить, что творится наверху. — Радуйтесь, что Бьякуран не стал связываться с атомным оружием, — заявил Реборн. — Радиацию никто из нас не переживёт. Шоичи подтянул колени к груди и обнял их, оставив попытки почистить волосы. Бьякуран... бомбы, сброшенные на город... Сознание упорно отказывалось принимать произошедшее за действительность, и только боль в саднящем плече словно говорила: одумайся, всё это — правда. — С тобой всё в порядке? — Тсуна дотронулся до его плеча здоровой рукой — мягко и аккуратно. Шоичи невольно позавидовал его выдержке. Ему самому больно, но он находит силы интересоваться самочувствием других. — Да, — солгал он. — Голова немного кружится, скоро пройдёт. Голова не кружилась, но Тсуна, удовлетворённый этим ответом, кивнул и отошёл к Кёко, чьи глубокие кровоточащие царапины на спине лечил Рёхей. Шоичи бездумно наблюдал за процессом исцеления, загипнотизированный танцем ярко-золотистого пламени. В голове роились сотни бешено скачущих мыслей. Он запоздало понял, что мог сегодня умереть. По спине прошёл холодок. Тсуна поймал взгляд, направленный в его сторону, и мягко улыбнулся, заправляя за ухо непослушную прядь. Шоичи выдавил из себя улыбку, наверняка со стороны больше похожую на кривой оскал умалишённого. Жаль, что сейчас от него совсем никакого толку — он вынужден сидеть в сторонке, ждать и думать. Думать о Бьякуране, который после Битвы Представителей пропал из поля зрения и затерялся в потоке событий. Почему всё пошло не так? Ведь он сказал, что ему больше не нужен этот мир. Сказал, что хочет защищать ту девочку, Юни. Юни... С годами обида за это утихла, но всё ещё давала о себе знать — тогда Бьякуран ушёл вместе с Юни. А после и вовсе пропал. Лестницу завалило, Ямамото, Гокудера и Рёхей принялись расчищать её. Энма сидел неподалёку, нахмурившись и закусив губу. Должно быть, волнуется за свою семью. В этом городе нет и никогда не было настоящих бомбоубежищ. Кто вовремя сообразил спрятаться в подвалах — тот выживет, а остальные... Тсуна сказал пару слов Энме, а затем сел рядом с Шоичи. Он едва заметно морщился при каждом неосторожном движении рукой, но выглядел бодрым. — Думаешь о нём? — попробовал он угадать. Шоичи покачал головой. Разговаривать не хотелось, и Тсуна понял это. Повисло неловкое молчание, нарушаемое лишь редкими словами тех, кто был занят завалом на лестнице. Гокудера много и часто ругался сквозь зубы, но никто не одёргивал его — каждый держался, как мог, пусть и при помощи сквернословия. Шоичи был бы рад громко и от души выругаться, но понимал, что апатия всё равно не отпустит его. Душу грызло острое желание увидеться с ним. С Бьякураном. Узнать, зачем он это сделал и чего хочет теперь. Но если за все эти годы о нём ни разу не вспомнили, то вряд ли станут утруждаться и отвечать на вопросы теперь. «Может, он меня ненавидит? — подумал Шоичи, обнимая колени крепче. От этой мысли во рту почувствовался горький привкус. — Но я ведь не виноват в том, что делал другой я». — Возьми, — скомандовал Рёхей. Его голос вывел Шоичи из транса и заставил вздрогнуть. Он повернулся, наблюдая, как Тсуна зажимает в зубах платок Рёхея, как Рёхей берёт его за запястье. — Ирие, держи Саваду за другую руку. Будет больно, не хочу, чтобы он саданул мне в челюсть. Шоичи послушно подполз ближе, и вцепился в руку Тсуны. Он почувствовал, как под пальцами напряглись мускулы человека, ожидающего боли. Ожидание всегда страшнее самой боли. Ожидание вообще отвратительная штука. Тсуна взвыл, когда Рёхей стал вправлять ему перелом, дёрнулся, но Шоичи держал его крепко. Пришлось обхватить его обеими руками, не давая вырваться. — Умеешь накладывать шины? — спросил Рёхей. Дождавшись кивка, он снял грязный пиджак, снял рубашку и вновь влез в пиджак. Рубашку он бросил Кёко. — Сейчас нарвут лоскутов — перевяжи его. Завал мощный оказался, так что, боюсь, провозимся ещё долго. Хлопнув Шоичи по плечу, он почти бегом бросился обратно. Его бурлящая энергия явно требовала выхода. Тсуна выплюнул тряпку и стёр тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот. — Я так и остался неудачником, — усмехнулся он. Шоичи был с ним согласен. Высказывать это вслух он посчитал нетактичным, а потому благоразумно промолчал. Вскоре Кёко и Хару принесли импровизированные бинты и отломанный Рёхеем кусок доски. — А ты ловко это делаешь, — заметил Тсуна, вздрагивая от неосторожных движений — он всё время пытался пошевелить рукой. Кёко присела рядом и, откинув тяжёлые длинные волосы карамельного цвета, наблюдала за процессом. Интересно, почему Тсуна так и не женился на ней? Ни она, ни Миура Хару не стали его супругами, хотя сопровождали его на всех приёмах. Шоичи затянул узлы и с облегчением отошёл подальше. Он чувствовал себя неуютно рядом с Кёко — она лучилась добротой и сочувствием, на щеках цвёл лёгкий румянец, и он ощущал себя лишним. Возможно, она действительно являлась подругой Тсуны, и он просто не считал нужным афишировать свои отношения? «Это не моё дело». Расчистка пути наверх продвигалась медленно. Шоичи, устроившись в уголке и прижав ладонь к саднящему плечу, задремал. Он слышал, как переговариваются между собой остальные, но дрёма окутала его тонкой прозрачной вуалью, укрывая сознание, словно пряча его от холодной тьмы реальности. Заснуть мешало смутное беспокойство и чувство витающей в воздухе опасности. Шоичи вздрагивал, открывал глаза, всматривался в проступающие в жидкой темноте силуэты и снова погружался в себя. Отчаяние тихонько затягивало удавку на шее. Привычный мир внезапно окунулся в пламя и хаос. Но... «Ты ведь рад», — шепнуло что-то тёмное внутри. Шоичи зажмурился крепче. Он старался зажечь в себе все те эмоции, что положены любому здравомыслящему человеку во время войны: отвращение, страх, ужас, панику, желание вернуть всё на свои места, но тщетно. В том самом «прежнем мире» Шоичи не было места. Однажды человек, назвавший себя другом, исчез, и Шоичи с головой нырнул в науку, самозабвенно вгрызаясь в неё всё глубже. А когда вынырнул — вокруг уже разгорался пожар войны. Он чувствовал себя неправильным, дефектным – Тсуна старался помочь ему и стать надёжной опорой, но Шоичи бежал от него, как от огня, осознанно сторонясь. Ему было стыдно за то желание, что вспыхнуло в нём в первую реальную встречу с Бьякураном — подойти и никогда больше не отходить. Когда Бьякуран на глазах Шоичи расправил крылья и взлетел в небо, у него захватило дух. Показалось, будто он сам парит. Эти эмоции он бережно хранил в себе все эти годы и страшно боялся, что сближение с кем-нибудь разобьёт их, сотрёт в пыль. Память о Бьякуране и его полёте — самое драгоценное, что было в пустой и скучной душе Шоичи. — Шо-кун, проснись. Вздрогнув, Шоичи открыл глаза. Всё расплывалось, и он поспешил поправить сползшие к кончику носа очки. Перед ним на корточках сидел Ламбо и легонько тряс его за плечо, отчего очки упрямо съезжали обратно, не желая сидеть на переносице. — Путь свободен, — проговорил Ламбо, наконец перестав его трясти. — Лестница держится на честном слове, но выбраться, думаю, сумеем. Пойдём. Кивнув в знак благодарности, Шоичи с глухим стоном поднялся — ушибленные места нещадно ныли. Попытался отряхнуть брюки от пыли, но понял, что это бесполезное занятие, всё равно он весь грязный. Заурчало в животе — жалобно, протяжно. — Поесть не скоро сможем, — заметил Ямамото, придерживая лямку ножен на плече. — Хотя я тоже чертовски голоден. — Давайте тянуть жребий, — предложил Реборн с довольной улыбкой на лице. — Кто проиграет — того едим. Тсуна улыбнулся, но промолчал и двинулся по лестнице вслед за дымящим очередной сигаретой Гокудерой. Шоичи случайно вдохнул слишком глубоко сигаретный дым, зашёлся в кашле и моментально налетел на запнувшегося Тсуну. Вдвоём они кубарем полетели по лестнице, сбив с ног Энму. — Неудачники, — резюмировал Реборн, аккуратно прошёлся по спине лежавшего ничком и пытавшегося отплеваться от пыли Тсуны, и стал подниматься. — Иногда мне кажется, что проклятье Дино пало и на меня, — с растерянной улыбкой заметил Тсуна, приводя себя в вертикальное положение и помогая подняться Шоичи. Энма, принявший на себя вес сразу двух тел, выглядел помятым, но кости оказались целы. Дома, в подвале которого они прятались, больше не было. Как и многих домов напротив — они сложились, будто карточные домики. Стены и оконные рамы почернели от копоти, под ногами хрустели выбитые стёкла. В спёртом воздухе пахло гарью, кровью и чем-то кислым. Жужжали тучи мух, роящихся над трупами. Тела напоминали резиновые манекены, обугленные и обмазанные кровью. Шоичи стиснул зубы, стараясь не смотреть по сторонам, но стоило сделать несколько шагов прочь от развалин, укрывших их, как в нос ударил плотный сладковатый смрад гнили — жаркое итальянское солнце не щадило умерших. К горлу подкатил ком, желудок свело спазмом. Шоичи зажал рот ладонью, отчаянно борясь с собой. Кёко стошнило. Она упала на колени на укрытый жирным пеплом асфальт, её рвало долго и обильно, а Хару стояла рядом, придерживая длинные пряди волос подруги, чтобы те не испачкались. От холодного пронзительного взгляда Ямамото, которым тот окидывал поле смерти, по коже побежали мурашки. Гокудера флегматично курил. Он не смотрел на трупы — его цепкий взгляд обшаривал пустое синее небо. Вскоре не сдержался и Энма — он стыдливо отвернулся и его вывернуло. Тсуна подал другу платок, и Энма, утерев рот, бросил его под ноги. Белоснежное пятно казалось чем-то неестественным среди пепла и разрухи. Неожиданно Реборн схватился за горло, издал сдавленный хрип и тяжело осел, как кукла с обрезанными ниточками. Тсуна бросился к нему, подхватил ребёнка на руки, что-то сказал — Шоичи не слушал. Он смотрел на Реборна. На его детское, посиневшее от удушья лицо, искажённое гримасой агонии, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он был членом семьи Вонгола, и он много раз за эту войну видел, как умирают люди. И наяву, перед глазами, и в ночных кошмарах, мёртвой хваткой вцепившихся в его еженощные сны. Но к такому не привыкают. Реборн стих. Тсуна не выпускал его так и не успевшее вновь стать взрослым тело. Он прижал Реборна к груди, его плечи вздрогнули раз, другой. Шоичи опустился рядом, не зная, что ему сделать. Тсуна не плакал — его глаза были сухи, только плечи вздрагивали от сдерживаемых рыданий. — Этот ублюдок распылил дрянь, изобретённую Верде, — донёсся до ушей голос Гокудеры. Шоичи почти не знал Реборна, ему не было больно, он не чувствовал особых сожалений — только ступор, сковавший его по рукам и ногам. — Десятый, позвольте... Тсуна позволил забрать тело с широко раскрытыми стекленеющими глазами. Поднял взгляд, протянул руку и сжал плечо Шоичи, будто в благодарность за немую поддержку. Гокудера через передатчик пытался связаться с убежищем Вонголы в соседнем городе. — Мы с Энмой поищем его Хранителей, — бросил Ямамото и скрылся среди развалин. Энма неуклюже следовал за ним, словно не соображая, кто он и где находится. Шоичи попытался представить, каково это – потерять сразу шестерых друзей, но не смог. Он сидел на асфальте рядом с Тсуной, бездумно скользя взглядом по его длинным, выпачканным в пыли и извести волосам, стараясь не дышать слишком глубоко. От вони кружилась голова и возникало желание выплюнуть собственный желудок. Совесть тихонько напомнила, что девушкам приходится ещё хуже, и нечего себя жалеть, но Шоичи заткнул её: во-первых, он и не жалел себя, а во-вторых, разве его касались переживания подруг Тсуны? Эгоистично, но Шоичи привык заботиться только о своём компьютере и кактусе на подоконнике и не хотел ничего менять. В такое время потерять можно каждого, а боль, застывшая в глазах Тсуны, слишком пугала. Как терпеть такую боль, как пережить её? Страшно даже смотреть ему в глаза — лучше любоваться волосами, иначе тень этой боли вольётся в собственную душу, свернётся там клубочком и пустит корни, отравляя. Тсуна о чём-то думал. Его брови напряжённо сдвинулись к переносице, глаза чуть прищурились, а большой палец скользил по губам. Думал ли он о том, чтобы сдаться и прекратить эту войну? Или о том, чтобы бежать и прятаться, не давая отпора? Или о повторении прежнего опыта, когда Десятое Поколение в юности переместилось в будущее? — Мне следовало убить его, — проговорил Тсуна едва слышно. Шоичи нахмурился и отвернулся. Убить Бьякурана. Да, убить его девять лет назад не составило бы труда — ведь Вендиче с лёгкостью вывели его из игры. Возможно, и сейчас его ещё можно убить. — Шо-кун, если бы я попросил тебя сделать это... Встретиться с ним и всадить пулю в висок, ты бы сделал? Шоичи скривил губы. Когда дело касается Бьякурана, все стрелки переводят на него. Конечно же, он не согласился бы. Он такой идиот, что смотрит сквозь весь этот ужас и видит лишь молодого Бьякурана с мягкой улыбкой на губах и крыльями за спиной. Должно быть, он сумасшедший. Шоичи вплёл пальцы в волосы и с силой сжал. О чём он вообще думает? — Почему я? — Ты ведь был его другом. Он усмехнулся. — Напомни об этом Бьякурану. Он уже не помнит о моём существовании. Тсуна помолчал. Слепящие солнечные лучи падали на выжженную землю, и звенела тишина – только мухи громко жужжали, да всхлипывала Хару. — Тебе жаль? «Да». — Нет. Я хочу его смерти. Грязная ложь. Он обнаружил внутри себя застарелую ржавую злость, разъедавшую его всё это время. Почему он сидит здесь, рядом с боссом Вонголы, смотрит на его Хранителей, на труп его друга? Ведь он мог бы сидеть рядом с Бьякураном. Не важно, где — в одном из его сверкающих обелисков-штабов, стерильно чистых и свежих, или же посреди поля боя, окутанный зловонием мёртвых тел. Единственный человек, бывший столь близким, оказался одновременно столь далёким. Они сидели в окружении мух и пепла и ждали. Кёко стошнило ещё раз — её рвало, и она плакала навзрыд. Тсуна не пошёл успокаивать её — отвернулся, закрыв лицо ладонью. Должно быть, больно смотреть, как твои друзья плачут. Настолько больно, что даже страшно прикоснуться к человеку — вдруг он почувствует эту боль и поймёт, как ты беспомощен. Минуты текли неторопливо и лениво, и Шоичи показалось, что он выпал из реальности. Медленно струилась жара откуда-то с неба, обнимала лицо липкими ладонями, размазывала пот по спине, и к влажной от пота коже лип витавший в воздухе пепел. Вернулся Энма. За ним, осторожно переступая через куски бетона, шёл Ямамото. На его руках, безжизненно откинув голову назад, лежала Адельхейд. Грязная, вся в крови и синяках, она, тем не менее, дышала. — Все остальные мертвы, — тусклым голосом проговорил Энма. Он сунул руки в карманы широких потёртых джинсов, явно на пару размеров больше, ссутулился и как-то странно посмотрел на Адельхейд. — Лучше бы она умерла, — пробормотал он, пряча глаза. — Что? — переспросил Тсуна, очевидно решив, что ослышался или Энма умом тронулся. Он ничего не ответил. Опустив голову, он рассматривал носки своих кроссовок. — Эй, — Гокудера выплюнул сигарету на асфальт и бережно передал тело Реборна Рёхею. Его светлые глаза потемнели от гнева. — Не смей говорить такое при Десятом. — Хаято, — в устах Тсуны имя Гокудеры прозвучало очень мягко. — Не надо. — Как я скажу ей, что все остальные мертвы? — Энма не поднимал головы. От уверенного в себе и непоколебимого, как скала, босса не осталось и следа. — Семьи Шимон больше нет. Если бы не она, меня ничто не держало бы здесь, а из-за неё я... — Из-за неё ты должен жить, — спокойно закончил Тсуна. Он поднялся на ноги. Гокудера сжал кулаки, но прикосновение ладони Тсуны заставило его отвернуться, брезгливо скривив губы. — Я отдал бы всё ради шанса вернуть к жизни Реборна. Не оскорбляй его такими словами. Энма буркнул что-то неразборчивое и отошёл в тень. От бездействия и тяжёлого ватного молчания, давившего на виски, хотелось взвыть и начать бегать кругами. Или просто уйти подальше от этих людей. Потеряться в городе, превратившемся в руины, самому стать призраком и вечно блуждать тут. Сейчас Шоичи был готов даже на такую участь, лишь бы не сидеть под этим гнусным солнцем, пекущим голову, среди развороченных трупов и умирающих от отчаяния людей. Лишь раз взглянув на Энму, Шоичи поспешно отвернулся — такая затхлая тяжесть навалилась на него. Он ощущал себя чужим, кусочком какой-то иной мозаики, выпавшим из общей картины и неведомо как оказавшимся в этой пустыне. Давно перевалило за полдень. Желудок недовольно ворчал, явно грозясь съесть себя самого, когда тишину нарушил гул моторов. Приближались несколько автомобилей. Их колёса взметнули целые облака, и горькая пыль, витавшая в воздухе, забилась в лёгкие, заставляя зайтись в приступе кашля. Одурев от духоты, смрада трупного яда и голода, Шоичи бездумно забрался на заднее сиденье рядом с Тсуной. Хотелось бы оказаться подальше от него, но Тсуна недвусмысленно задержался возле дверцы, пропуская. Гокудера сел впереди, не оставляя своего босса даже в машине. Салон мигом наполнился табачным дымом — Гокудера закурил, предложив сигарету и водителю. Через минуту дымили оба. Пиликнул передатчик. Шоичи невольно провалился в зыбкую дрёму, но сквозь пелену беспокойного сна он слышал, как разговаривает Гокудера, как сообщает Тсуне о выживших, которых силы Вонголы помогают эвакуировать, о проблемах с властями. — Шо-кун, — Шоичи вздрогнул, ощутив настойчивую тряску за плечо. Поправив сползшие очки, он уставился на Тсуну. — Не спи, устанешь ещё больше. Выспишься, когда приедем в Убежище. Шоичи кивнул и поёжился, подавляя зевоту. Хотя он был иного мнения — привычка спать в любой позе и в любом месте с годами только окрепла, — он решил послушаться и бросил взгляд в окно, наблюдая за проплывающими мимо пейзажами. Развороченные тротуары остались позади — очевидно, их проехали, пока Шоичи спал. — Чёртовы политики, — выругался Гокудера, опуская стекло и выбрасывая прямо на трассу окурок. — Хотят остаться в стороне и смотреть, как мафия грызётся за передел Италии. — Боюсь, не только Италии, — отозвался Тсуна. — Да, США, — Гокудера мгновенно помрачнел, и Шоичи навострил уши. Последними новостями с ним не торопились делиться, а сам он не спрашивал. — Лос-Анджелес разнесли полностью. Ладонь Тсуны, лежащая на колене, сжала ткань грязных брюк. — Бьякуран сказал, что хочет обосноваться там. — А сейчас он?.. — Да, он ещё в Италии. — Не удивлюсь, если придурки из Америки решат, что эта тварь несёт им демократию, — Гокудера хмыкнул и снова закурил. Подземное убежище представляло собой крупный и хорошо оснащённый комплекс. Шоичи фактически жил в Убежище IV — там располагались лаборатории, и там же проводились все испытания оружия, но здесь он оказался впервые. Их встретила сестра Гокудеры. Страшное зрелище — когда красивая женщина вмиг блекнет, кожа сереет, глаза теряют блеск, а колени начинают дрожать. Увидев тело Реборна на руках у Рёхея, Бьянки враз постарела лет на десять. — Присмотри пожалуйста за Энмой и Адель, — попросил Тсуна и, не спрашивая согласия, ухватил Шоичи под локоть, утаскивая в лазарет. Шоичи не хотел ни за кем присматривать. Но его бросили одного в компании с Энмой, не проявлявшим никаких признаков заинтересованности в происходящем, и бесчувственной Адельхейд со страшными ранами на спине. Лучше бы просто бросили посреди коридора. Шоичи поймал взгляд, которым его наградил Энма — отсутствующий и пустой, — и счёл за лучшее заползти на дальнюю койку да лечь спать. Он учёный, а не сиделка, и психиатром в Вонголу не нанимался. Как и лекарем. Но всё же внутри мутной маслянистой водой плескалась тревога. Шоичи постоянно просыпался, поднимал голову, проверяя, на месте ли Энма, и снова засыпал. Прерывистый сон вытягивал последние силы. Шоичи молился, чтобы пришёл Тсуна и отпустил его в собственную комнату, в которой можно забыться глухим сном без сновидений. Когда пришёл врач, он почувствовал возможность расслабиться и мгновенно вырубился — как молотком по затылку получил. Его разбудил незнакомый человек. Шоичи сел, протирая глаза и пытаясь нащупать очки на тумбочке. Адельхейд плакала, уткнувшись в подушку — её обнажённые плечи, укрытые тонким покрывалом, вздрагивали, но Энма не шевелился — смотрел прямо перед собой, словно не слыша глухих рыданий. Шоичи прошёл мимо них, и ему показалось, что он окунулся в ледяную воду. Человек отвёл его в жилой отсек и передал просьбу Десятого — прибыть в зал совещаний, приведя себя в порядок. Дождавшись, пока человек уйдёт, Шоичи с наслаждением сорвал с себя одежду, впитавшую грязь, пыль, пот, кровь и даже запах разложения, скомкал её и отшвырнул на пол. Порылся в шкафу, влез в найденный халат и прихватил чистую одежду. Чужую, новую, пахнущую магазином, но другой всё равно не было. Лишь бы размер подошёл. Отыскав душевые, Шоичи разделся, снял очки и встал под горячие струи воды. Он почувствовал себя в истинном раю. Потоки воды смывали с него усталость и прикосновения чужих смертей. Он не боец, и никто не вправе обвинить его в трусости или малодушии. Он — техник, и самое дорогое — это компьютеры, чертежи, опытные образцы, оставшиеся в Убежище IV. Спаннер, старый товарищ, тоже остался там. Вытершись насухо полотенцем, остро пахнущим порошком, Шоичи оделся. Простые брюки и рубашка оказались впору, хотя Шоичи больше привык к джинсам и футболкам. Ничего, скоро, если Тсуна позволит, он вернётся в лабораторию, к незаконченным делам и своим вещам. Нырнёт в работу с головой и вновь выпадет из реальности на многие месяцы. Не будет думать о войне, не будет думать о себе и о человеке, возомнившем себя Богом. Влажные волосы сильно вились, даже наскоро вытертые полотенцем. Вымыв с мылом очки в раковине, Шоичи направился в зал совещаний. Он чувствовал себя немного неуютно в рубашке навыпуск, но в рубашке, заправленной в брюки, он ощущал себя просто глупо, поэтому оставил как есть. В зале, помимо Тсуны, сидевшим в мягком кресле с высокой спинкой и разминавшим подлеченную пламенем Солнца руку, были и другие люди. Дино Каваллоне с мягкой улыбкой на губах разливал что-то янтарное по стаканам с толстым дном. Напротив него — Ямамото, чьи влажные волосы торчали во все стороны – видимо, тоже только из душа. Гокудера в очках с тонкой оправой пробегал глазами какие-то бумаги. Ламбо дремал, лениво растекшись по креслу. Присутствовала и Хром — Шоичи видел её вживую впервые за много лет. Всё такая же бледная и болезненная на вид, она казалась задумчивой и рассеянно постукивала длинным ногтём по столешнице. Расположившийся рядом с ней Рёхей ругался с кем-то по телефону. — Он не придёт, — сердито хлопнув телефоном по столу, бросил он. — Сказал, что ему плевать на Реборна и что он терпеть не может «слезливые толпы скорбящих». — Ему не плевать, — отозвался Тсуна. Он сидел, устроив подбородок на сцепленных пальцах, и осматривал своих товарищей. — Но я догадывался, что он не придёт. — Мог бы проявить уважение, — проворчал Рёхей и попытался включить сломанный телефон. Телефон обиженно пискнул и больше не отзывался. — Вот чёрт! Шоичи молча сел в свободное кресло справа от Хром. Он поймал себя на том, что беззастенчиво рассматривает её: длинные волосы тёмно-сливового цвета мягким водопадом струились по плечам, тонкие и изящные кисти рук были ухоженными и привлекали к себе внимание. Она казалась высеченной из мрамора — спокойная, плавная, мягкая, но холодно-отстранённая, чуждая грязи и копоти битв. Наверное, Шоичи никогда не решился бы пытаться ухаживать за такой женщиной. Ощутив на себе взгляд Тсуны, он хотел улыбнуться, но не вышло — задумчивость в светло-карих глазах сбила все глупые ухмылки с его лица. — Что это? — спросил он, не без труда отведя глаза. Дино с улыбкой поставил перед ним стакан. — Лучший виски из моей коллекции, Ирие-сан. За Реборна! Шоичи никогда не пил крепких напитков и не желал пробовать сейчас. Но пришлось подчиниться — отказаться значило проявить неуважение к почившему. Виски оказался отвратителен на вкус, но хорошо согревал и мягкой горячей волной растекался по телу. Ламбо быстро напился и уснул лицом в стол, а шумный Рёхей принялся трясти его. Шоичи ощущал себя почти трезвым, мусоля единственный стакан, лёд в котором давно растаял. — Не везёт моей сестре — её первая любовь умерла, а теперь и вторая, - мрачно пошутил Гокудера. Тсуна улыбнулся. — А ты свою первую любовь помнишь, Хаято? Гокудера задумчиво постучал пальцем по краю бокала. — Конечно. — И кто же она? — Десятый. Ямамото захохотал. У него был приятный смех — даже если он смеялся над кем-то, это не казалось обидным. Но, похоже, Гокудера, одаривший его злобным взглядом, думал иначе. — Это же было давно. Я был подростком. Что такого? — Тем не менее, ты так и не женился, — с улыбкой и многозначительным взглядом ответил Ямамото, делая глоток из стакана. Кубики льда на дне тихонько звякнули. Гокудера зловеще хрустнул костяшками пальцев. — Ты на что намекаешь? — Брось, Такеши, — Рёхей залпом осушил бокал. — Гокудера влюблён в свои бумажки, какая жена? — А как насчёт твоей первой любви? — мигом остыв, поинтересовался Гокудера. Ямамото задумался. — Не помню. Зато я знаю, кто первая любовь Тсуны. Кёко, да? — Да, — отозвался Тсунаёши. А затем неожиданно спросил: — А твоя, Шо-кун? Шоичи поперхнулся, и в горло неприятно впилась горечь виски. — Компьютер, - сдавленно ответил он. Хотя думал про человека из плоти и крови. Можно ли Бьякурана назвать его «первой любовью»? Возможно. Они одного пола, да, но... как ещё можно окрестить те эмоции, что Шоичи испытывал, глядя на него и лелея воспоминания все эти годы? Восхищение и уважение, помноженное на настоящую одержимость, тщательно забиваемую вглубь сознания. Захотелось уйти отсюда — он не должен сидеть здесь и пить с этими людьми. Если бы он только мог по щелчку отыскать Бьякурана... И слава богам, что не может. Это очень больно, когда надежды и мечты враз разбиваются на сотни осколков. А Бьякуран разбил бы их. Он забыл про Шоичи, или ненавидит его за предательство, или презирает. Кто знает, что хуже — ненависть или просто забвение и равнодушие? Шоичи решил напиться. Он с готовностью подставил стакан, когда Дино вновь стал разливать. — У Ирие, похоже, был болезненный опыт с компьютером, — рассмеялся Дино, пока тёмная жидкость лилась в бокал поверх льда. Шоичи проигнорировал высказывание. До жилого отсека он добирался по стеночке. Стены убежища плавно покачивались перед глазами, и приходилось останавливаться, чтобы не впечататься лбом в пол. Тсуна предложил проводить его — он и сам едва стоял на ногах, но держался твёрже, чем Шоичи. Вскоре он понял, что его спальня находится в другой стороне, и остановился возле двери, цепляясь за ручку. — Это не моя комната, — собственный голос не слушался и звучал тихо, но зато язык не заплетался. — Она моя, — ответил Тсуна. — Давай поговорим, пожалуйста. — О чём? Тсуна открыл дверь, и темнота дверного проёма взглянула на Шоичи голодными глазами. — О чём-нибудь. Сесть на постель оказалось великим облегчением — мир перестал кружиться. Тсуна замер перед столом, включая ночник. Лампа мигнула и залила комнату тусклым золотистым светом. Тсуна развязывал галстук — медленно, неторопливо, погружённый в раздумья. — Наверху уже ночь, — проговорил он, откладывая галстук на стол. — Знаешь, мне сообщили, что моя мать погибла при взрыве в Намимори. — Соболезную, — выдавил из себя Шоичи. Он не понимал, для чего его привели сюда. Разве у Тсуны нет Правой Руки, с которым можно обсудить всё? Нет более близких друзей? Но как же он держался... Шоичи невольно восхитился. — По тебе не скажешь. — Я рад, — Тсуна опустился на край кровати рядом, запрокидывая голову. Его длинные каштановые пряди рассыпались по спине, и Шоичи невольно залюбовался ими. — Мне больно. Чертовски больно терять стольких близких мне людей. Я в отчаянии, я не знаю, что мне делать. Но если другие увидят мой страх, то война будет окончена. — Почему ты говоришь это мне? — Все привыкли полагаться на меня. А ты – нет. В том, ином будущем ты подвергся куда большим испытаниям и выстоял. Я восхищаюсь тобой и завидую. Не представляю, как ты это перенёс. Я бы не смог... — ... играть роль друга? — закончил за него Шоичи. Вновь разговор плавно скатился к Бьякурану. Не хотелось о нём разговаривать. — Это несуществующее будущее. Оно не важно. — Да... — Тсуна повернул голову, и тень легла на его лицо. — Останься со мной сегодня. Прикосновение к руке обожгло. Шоичи видел, чего хочет Тсуна — спастись от вынужденного одиночества. Они похожи в чём-то — вокруг много людей, готовых помочь и поддержать, но от всех приходится закрываться и прятаться волей обстоятельств. Тсуна потянулся к нему, и Шоичи почти поддался. Ему хотелось помочь, в первую очередь – себе. Увлечься другим человеком, быть ему нужным. Сухие искусанные губы Тсуны коснулись его губ — осторожно, медленно, почти целомудренно, пробуя на вкус. И, словно дожидаясь этого момента, в памяти всплыл первый поцелуй — с Бьякураном. Глубокий, жаркий, болезненный. Шоичи отшатнулся, но Тсуна поймал его за руку, не желая отпускать, и привлёк к себе, крепко обнимая. — Не уходи. Ты — единственный, кто может разделить мою боль. Ты ведь знаешь, каково это. Знаешь, что такое надевать каждый день отвратительные маски. Я всего лишь хочу спокойствия. Хочу видеть своих друзей счастливыми, — Тсуна говорил быстро, сбивчиво, словно боясь, что его оставят, не дослушав. Шоичи хотелось бежать. Он боялся того отвращения, которое вызывали в нём чужие прикосновения. Боялся темноты, что затягивала его — темнота отчаяния, когда рядом нет никого, и нож прошлых привязанностей отсекает будущее. — Бьякуран — это тьма. Я ненавижу эту тьму. Сейчас Шоичи тоже ненавидел Бьякурана. Больное сознание рисовало его образ, ехидно посмеивающийся над бывшим другом, словно говоря: «Я выкинул тебя из своей жизни, а ты всё ещё помнишь меня, глупец». Шоичи прижал к себе Тсуну, обнимая его в ответ, больше всего на свете желая скинуть с себя это тяжёлое покрывало и вздохнуть свободно. Он хотел напиться ещё сильнее, чтобы сорваться, чтобы забыть даже собственное имя, а наутро просто примириться с фактом — он переспал с боссом Вонголы, и никакие фальшивые влюблённости ему не помешали. Он почти хотел, чтобы Тсуна забыл о мягкости своего характера, чтобы поставил его перед фактом, чтобы отступать было некуда, но знал, что Тсуна так не сделает. Так мог поступить только Бьякуран. Он снова спрячется, уйдёт в свою раковину из цифр и техники. Другого выбора у него просто нет — он больше никогда не увидит Бьякурана. Он недоступен, он где-то далеко, дальше, чем Боги на небе, а их дружбы уже нет. И не было. Шоичи продолжит цепляться за свои иллюзии, продолжит ломать сам себя, пока не сорвётся, не кинется искать то, чего нет, и не погибнет под пулями. Но он хочет жить, он хочет видеть небо, хочет прикоснуться к небу. А отчаяние гнёт к земле, всё ниже и ниже. Тсуна откинулся назад, увлекая за собой Шоичи. Он не стал сопротивляться — лёг рядом, слушая, как стучит чужое сердце в бешеном ритме. В висках пульсировала кровь — близость чужого тела пыталась отключить разум. И разум послушно отключался, но что-то, стоявшее выше разума, выше первобытного инстинкта и выше желаний сковывало намертво. Даже незримо Бьякуран держал подле себя крепче любых цепей.***
Не ищи меня, я рядом с тобой. [Amatory]
Римский аэропорт встретил плотной пеленой густого вязкого воздуха. Ярко-голубые небеса были пусты, но Бьякуран не сомневался: спустя час или два ветер пригонит тучи. Вокруг ни души. Только припаркованный у входа в здание аэропорта лимузин с безжизненными, глухо тонированными стёклами ожидал его. Толкнув тяжёлые стеклянные двери, Бьякуран вышел на улицу, указательным пальцем поправляя шляпу — единственное средство спасения от лучей знойного солнца, распухшего белого шара, повисшего в зените. Открыв дверцу автомобиля, Бьякуран забрался внутрь. Автомобиль тронулся с места, выезжая на дорогу. В салоне сидели две женщины: длинные прямые волосы необычного нежно-розового цвета собраны в аккуратные хвосты, короткие строгие юбки открывают смуглые колени. Кондиционер работал на полную мощность, но в машине всё равно стояла духота с запахом кожи сидений. Бьякуран скинул пиджак, бросил его рядом с собой, положил сверху шляпу. Червелло старательно делали вид, что им вовсе не жарко в своих приталенных чёрных пиджаках поверх белых блузок. Бьякуран мысленно им посочувствовал: плотно прилегающие к лицу бархатные маски – это, должно быть, отвратительно в такую погоду. Одинаковые ноги, одинаковые руки, одинаковые лица, даже волосы одной длины. Но хотя бы одежду они носили разную. Женщина, одетая в блузку с высоким воротником, схваченным у горла, протянула Бьякурану пластиковую папку. Он, принимая её, обратил внимания на ногти женщины – длинные, заострённые, тускло поблескивающие. Не ногти — когти хищницы. Найдётся ли в мире хоть один идиот, что решится доверять этим особам? — Благодарю. Называть свои имена женщины отказывались наотрез, мягко, но непреклонно давая понять, что это не касается никого, даже их непосредственного начальства. Бьякуран придумал забавную игру — каждую неделю давать им новые имена. Вот только на те имена, что нравились самому Бьякурану (Печенька и Зефирка, например, или Левая и Правая), они не откликались. Пришлось окрестить их вполне обыденными европейскими именами. — Мы получили известия о том, что Десятый Вонгола был замечен к северу от Рима. — Но куда он скрылся, вы, конечно же, не отследили, — равнодушным тоном отозвался Бьякуран, пролистывая содержимое папки — сторонние документы, не имевшие с Вонголой ничего общего. Скучная рутина. Он ослабил свободной рукой узел галстука, чувствуя, что ещё чуть-чуть и вязкий прозрачный кисель под названием «воздух» начнёт забиваться в горло. — К сожалению, нет. Просим прощения, Бьякуран-сама. — Ничего страшного, Мария, — он махнул рукой и захлопнул папку, так и не прочитав ни строчки. Вторую женщину он назвал Магдалиной. Мария Магдалина — имя библейского персонажа, блудницы из города Магда. Раз эти Червелло так похожи — почему бы не разделить на двоих одно имя? Сами женщины не возражали, а с готовностью приняли новые имена и даже отзывались на них. — Вместе с Савадой Тсунаёши видели мужчину с рыжими волосами. Судя по более детальным описаниям, он похож на Ирие Шоичи. Бьякуран мягко улыбнулся. — Ну и что? — Мы подумали, вам будет интересно. — Нет, меня не интересуют люди в подчинении Вонголы, — безразлично бросил он. На лице не дрогнул ни один мускул, а пальцы, вопреки желанию, не смяли пластик папки, но внутри всё напряглось. Шоичи здесь, в Италии. Шесть лет назад Бьякуран пытался отыскать его, но смог узнать лишь то, что Шоичи покинул Японию и живёт в затворничестве, будучи занятым разработками для Вонголы. Обращение к Саваде было невозможным по многим причинам, поэтому пришлось отступить. «Я ошибся уже в самом начале», — со злостью подумал Бьякуран, возвращая папку Марии и отворачиваясь к окну. Мимо проплывали улицы с редкими прохожими. Следовало сразу забрать Шоичи с собой. А теперь его имя внезапно всплывает в докладе Червелло. И именно сейчас, когда начались активные боевые действия, Шоичи вылез из той дыры, в которую его загнала Вонгола на долгие девять лет. Автомобиль притормозил возле отеля. Надев шляпу и прихватив пиджак, Бьякуран с неохотой открыл дверцу и ступил на асфальт. Показалось, что он окунулся в горячее желе. По спине бежали струйки пота, волосы на висках намокли. Впереди словно хрустальный цветок с подвижными, живыми лепестками, расцветал фонтан — крохотный островок живительной влаги. Струи воды с тихим журчанием ударяли в небо и опадали сверкающими брызгами. Проходя мимо, Бьякуран с наслаждением окунул в воду руки и тут же вытер их поданной Магдалиной салфеткой. Закинув пиджак за плечо, он прошёл в здание и вошёл в лифт. Номер на последнем этаже самого высокого отеля в городе был единственным условием, и Червелло прекрасно его выполнили. Проводив Бьякурана до номера, они тактично остались за дверями, готовые в любой момент выполнить любую просьбу. Интересно, а в постель они тоже лягут с немой покорностью? Проверять послушность подчинённых Бьякуран не собирался — конвейерные близнецы не привлекали его и не соблазняли, но на миг стало интересно: хотя бы занимаясь сексом, эти женщины меняют каменное выражение лица на что-то более... возбуждающее? Или на интимную близость у них такое же табу, как на разглашение своих имён? Бьякуран аккуратно прикрыл за собой двери. Юни стояла возле окна, прижав ладони к груди, — молодая женщина, совсем не похожая на робкую девчонку, какой была когда-то. Её одеяния босса семьи Джильо Неро оказались неизменны — белый балахон с шитьём и большая белая шапка. Юни обернулась, и Бьякуран ничуть не удивился, увидев на ней простую жилетку из тёмной кожи и короткие шорты, открывающие ноги. Юни явно не относилась к большим модницам и любительницам почаще обновлять свой гардероб. Гамма что-то с жаром говорил Юни, но осёкся, как только в номер вошли. Он с глубокой неприязнью посмотрел на Бьякурана, смерил его долгим презрительным взглядом и отвернулся, сунув руки в карманы брюк. — Привет, — с улыбкой проговорил Бьякуран, проходя в номер и кладя пиджак на кровать. — Бьякуран, — Юни серьёзно посмотрела на него, но не смогла не улыбнуться. — Гамма, оставь нас, пожалуйста. — Чтобы потом ты вышла загипнотизированным роботом? — Гамма скривил губы. — Нет. — Он этого не сделает. Пожалуйста, — с нажимом произнесла Юни, и Гамма вынужден был подчиниться. Наградив Бьякурана напоследок убийственным взглядом и наткнувшись на ответный, полный искренней доброжелательности, он скрылся в коридоре. Юни молча ждала чего-то. В её светло-синих глазах без труда можно было прочесть спектр смешанных чувств: и настороженность, и радость, и тоску, и печаль, и сомнения. Бьякуран мягко взял её за плечи, привлекая к себе и осторожно обнимая. Юни не сопротивлялась — покорно прижалась к груди; мешающаяся шапка полетела на пол. Значит, этого ждала? Женщины — сложные создания с запутанной логикой и мешаниной желаний в голове, но объятия — это то, чего они хотят всегда. Даже если вырываются и бьются в истерике, вопят, чтобы ты их отпустил. — Я скучал по тебе. Какое-то время он провёл в семье Джильо Неро вместе с Юни. Он замечал нездоровую привязанность к себе и с радостью пользовался ею. Стоило лишь один раз выступить в защиту Юни, и та доверилась ему без оглядки. А потом Юни перестала быть нужна, и Бьякуран сбежал подальше от мягкого, но назойливого внимания. Сбежал, чтобы отыскать и снять печати с колец Марэ, а затем — забрать Шоичи. Кольца Бьякуран получил, а вот Шоичи словно сквозь землю провалился. — Почему ты снова это делаешь? — дрожащим голосом спросила Юни. Бьякуран с недовольством заметил, что она плачет. Её плечи и спина вздрагивали под его ладонями. — Почему ты снова убиваешь, рушишь всё вокруг? Погладив её по волосам, Бьякуран мысленно пожалел, что эта девчонка слишком умна, и лапшу на уши ей не повесишь. Она может быть хоть трижды влюблена в него, но в красивые слова: «Доверься мне, всё будет хорошо, это ради всеобщего блага» она не поверит — мгновенно почует, что её хотят обмануть, закроется глухой стеной недоверия и сбежит. — Волк всегда останется волком, — ответил он. — Особенно в стае. Юни правильно поняла его слова. Отстранилась, вытерла пальцами слёзы и подняла на него покрасневшие глаза. Он на верном пути. — В моей голове — воспоминания из сотен реальностей, и в каждой я делал то, что делаю. Я не могу иначе. — Почему ты ушёл тогда, шесть лет назад? — тихо, почти шёпотом, спросила Юни. По её щекам вновь обильно потекли слёзы. Странная. Можно пытать её и унижать, но стальной стержень внутри неё не сломается. Однако сейчас она походила на мягкую и податливую женщину, которая хочет, чтобы всем было хорошо. — Не знаю. — Если бы ты остался... Всё было бы... иначе, да? — Да. Возможно, ещё не поздно? Бьякуран наклонился к ней, и Юни закрыла глаза, подставляя губы для поцелуя. Но Бьякуран медлил — перед ним стоял образ Шоичи. Вечно лохматые рыжие волосы, очки, замотанные изолентой — иногда он случайно засыпал на них и ломал. От него часто пахло острыми специями чипсов и газировкой. Он любил вредную еду из фаст-фуда и часто зевал от недосыпания. Шоичи боялся Бьякурана и тянулся к нему, и это... очаровывало. Он наклонился ниже, механически целуя Юни. Хотелось сделать ей больно — просто за то, что она стоит рядом и ждёт от него того, на что права не имела, но пришлось держать себя в руках и играть нежного принца, тирана с ранимой душой. Было противно — не от себя, он привык играть и получать удовольствие от своих игр. От неё. От того, как легко в его ложь поверили. Говорят, женщины чувствуют, когда их любят. Разве? Они верят лишь в то, во что хотят верить. — Он уже целовал тебя? — спросил Бьякуран, имея в виду Гамму. Было всё равно, целовал ли её кто-нибудь. Хоть целый полк. Хотелось разорвать её на части за то, что она смотрит на него так снисходительно, как женщины смотрят на влюблённых идиотов. — Да, — на щеках Юни вспыхнул румянец. — Но мы не... — Значит, я буду первым? — шепнул Бьякуран, искренне надеясь, что до этого не дойдёт, и всё кончится раньше. Он обнимал Юни, гладил её по волосам, шептал на ухо милую дрянь, но он хотел другого. Прямо сейчас он хотел Шоичи, которого не видел чёрт знает сколько лет. Хотел так сильно, что это желание затуманивало глаза. Юни смотрела на него и краснела всё больше — думала, что он так жаждет заполучить её тело. Бьякуран почти молил про себя: дура, сделай же хоть что-нибудь, заподозри неладное, сыграй со мной, не давай мне столь лёгкой победы, но Юни, смущённо потупив глаза, пообещала вернуться вечером, мягко высвободилась из его объятий и направилась к двери. — Ты многое успел натворить, — сказала она, задержавшись у двери. — Но я знаю тебя и знаю, каким ты можешь быть. Я сделаю всё, чтобы ты пошёл по иному пути. В её глазах вновь появилась серьёзность. Девичья наивность отступила, когда Юни вспомнила произошедшее — города в руинах и смерти людей. Бьякуран вздохнул с облегчением. В номер вошла Магдалина с ежедневником в кожаном переплёте — туда она записывала все поручения. Бьякуран смерил её взглядом. — Подойди, — велел он. Магдалина подчинилась. Сомкнув пальцы на её запястье, Бьякуран рывком дёрнул её вниз, опрокидывая на кровать и подминая под себя. Она не сопротивлялась, но на её лице не было ни капли заинтересованности в происходящем. Ровное дыхание, сомкнутые губы, спокойный взгляд карих глаз. — Если я прикажу тебе переспать со мной и вести себя, как развратная шлюха, ты выполнишь? — Да, — без колебаний ответила Магдалина. — Мы выполним всё, что вы прикажете. — Слишком скучно, — Бьякуран скатился с неё и сел, поправляя ослабленный узел галстука. — К восьми вечера прикажите подать сюда ужин и шампанское. Магдалина невозмутимо раскрыла ежедневник, щёлкнула авторучкой, сделала пометку на странице и лишь затем села и занялась причёской, приводя выбившиеся из хвоста пряди в относительный порядок. — И пусть мне принесут мороженого. Мороженое принесли быстро, и много. Оставшись один на один с лакомством, Бьякуран бездумно валялся на широкой постели, отправляя в рот ложку за ложкой. Но даже ощущение тающей сладости во рту не смогло вернуть хорошее настроение. Раздосадованный, он бросил недоеденное мороженое и занялся делами — скучными бумагами, буквы на которых плыли перед глазами. День пролетел быстро. Бьякуран сидел на кровати, ел конфеты из большой коробки и наблюдал, как Мария и Магдалина зажигают высокие витые свечи, чьи крошечные языки пламени разгоняли сгустившиеся серые сумерки. Юни явилась рано — без своей большой нелепой шапки, похожей на подушку, надетую на голову, но не сочла нужным переодеться. Бьякуран отметил это с отстранённым равнодушием — ему было всё равно, как выглядит девчонка. Он рассчитывал просто насладиться вкусной едой и дорогим шампанским. Перед самым главным. Он не дурак, чтобы наступать на одни и те же грабли дважды. Семья Джильо Неро сильна, и она могла бы пригодиться, но не стоит рисковать. Бьякуран обойдётся без них. Вежливо отодвинув стул перед маленьким столиком, он дождался, пока Юни сядет. Она держалась настороже — очевидно, работа Гаммы. Ничего, она быстро расслабится. Демонстративно достав телефон, Бьякуран отключил его, вынул из уха наушник передатчика и бросил всё это прямо на пол. Юни явно почувствовала неловкость — ей не хотелось расставаться со средствами связи, но и отказаться выполнять ненавязчивое требование она не могла, ведь это будет сродни проявлению недоверия, а значит, все её громкие слова и попытки научить Бьякурана, как жить, пропадут втуне. Решившись, Юни отключила всю свою технику — три сотовых телефона, передатчик, даже достала из одежды маленькое чёрное устройство — жучок. Бьякуран скривил губы, пока Юни откладывала всё это в сторону. Он готов поспорить, что жучок — идея Гаммы. Этому идиоту будет так приятно слушать сопливое воркование во время романтического ужина при свечах, а потом — стоны его возлюбленной и скрипы кровати? «А я многого не знал о твоих наклонностях, Гамма-кун», — подумал Бьякуран, разливая шампанское. Сказав короткий и банальный тост: «За тебя», он наклонил край бокала к фужеру Юни, и, наслаждаясь красивым хрустальным звоном, пригубил напиток. Он пил шампанское и внимательно смотрел на Юни, а Юни смущалась и ковыряла вилкой в тарелке. Вот что значит взрослая женщина, никогда не бывавшая на свиданиях. Он знал, благодаря информаторам, как Юни вела себя на переговорах. Она была хладнокровным, уверенным в себе боссом, пекущимся о благости своей семьи и не терпящим её врагов. Какие же женщины скучные и предсказуемые. Он развлекал гостью пустой болтовнёй, а сам был сосредоточен на безумно вкусном ужине, состоящем из морепродуктов. Играла тихая ненавязчивая музыка без слов — под такую приятно танцевать. Бьякуран не исключал того, что, возможно, Юни хотелось потанцевать, но он притворился, что совсем не умеет угадывать чужие желания. Не хотелось ему танцевать. Покончив с ужином, Юни промокнула губы салфеткой. Приглядевшись, Бьякуран с удивлением заметил, что она накрасилась — аккуратно, изящно и неброско. Хотелось украдкой покоситься на дверь, но с проницательной Юни нужно держать ухо востро. — Ты любила Гамму? — спросил Бьякуран, поглаживая кончиком пальца тонкую ножку фужера. Спросил просто затем, чтобы избежать неловкой паузы. — Да, наверное, — Юни сложила руки на коленях. — Там, в ином будущем... Думаю, можно назвать это моей первой любовью. Мне жаль, что он все эти годы... Она замолчала, но Бьякуран и сам понял, что именно ей жаль. «Неужели он полез целовать тринадцатилетнюю девчонку, когда ей действительно было всего тринадцать? Педофилия противозаконна». — Бьякуран, — её голос прозвучал резко и хлёстко. Он поднял глаза — Юни смотрела твёрдо и уверенно. — То, что ты сотворил с людьми... Это отвратительно. — Я не чувствую сожаления, — честно ответил Бьякуран. — Может быть, я монстр? — Нет, — её голос смягчился. — Я знаю, что ты можешь быть добрым, внимательным и чутким. Тяжело держать свои человеческие пороки в узде под тяжестью тысяч воспоминаний о своих грехах. Но я помогу тебе, — она поднялась, оправляя складки белого плаща. — Да, — Бьякуран прикрыл глаза, когда Юни подошла к нему, принял её ладонь и прижался к ней губами. — Помоги мне... спастись. Я правда хочу этого. Я готов к этому. Если бы он мог, он пустил бы скупую мужскую слезу — любую женщину растрогает сильный мужчина, который настолько раскаивается, что плачет. Но иллюзионистом он не был, а его глаза никогда не знали слёз. Свободная рука легла на её округлое бедро, сжимая через кожу коротких шорт. Бьякуран поднялся со стула, проводя ладонью вдоль её тела, подхватил её на руки и осторожно положил на широкую постель, присаживаясь рядом. Он сделал вид, что любуется ею, играя пальцами с длинными прядями тёмных волос, но он всего лишь пытался оттянуть момент. Он склонился над ней, всматриваясь в синие глаза, и вновь видел перед собой зелень чужих глаз. Поцеловать Юни вновь оказалось столь же сложно, как покончить с собой, спрыгнув с башни или вскрыв себе вены, и вместо этого он потянул язычок молнии жилета, обнажая едва оформившуюся грудь. Многие, даже собственные подчинённые, считали Бьякурана беспринципным, он знал это. Это было почти правдой... почти. Он хотел, чтобы это действительно было так — чтобы он мог без зазрений совести и без отвращения делать то, что нужно для него самого, но рыжий принцип с зелёными глазами упрямо стоял между ним и телом Юни, не позволяя притронуться. А она будто почувствовала — притянула к себе, неловко, но умело целуя. Это уже слишком — Бьякуран шарахнулся в сторону, резко отстраняясь. Как же он сейчас её ненавидел. Её и чёртовых Червелло, воскресивших в памяти образ, который должен был растаять давным-давно. — Бьякуран? — он сидел на краю кровати, устроив локти на коленях. Его обняли за плечи. Нужно что-то сказать — наплести ерунды о том, что он недостоин её, что он не вправе порочить её чистоту и прочее, но он не мог вымолвить и слова. Его сжигала ярость. Он злился на себя, и эта злость поднималась всё выше и раскалялась всё жарче. Он ненавидел тёмные волосы Юни и её синие глаза, и её мягкий девичий голос, и запах её цветочных духов. Он хотел, чтобы она убрала от него свои руки; хотел прямо сейчас сорваться с места и сделать хоть что-нибудь, но здравый смысл удерживал его. То, что происходит... Он не имеет на это права. Дверь распахнулась, и в номер влетела Блюбелл. Её длинные волосы бледно-голубого цвета волнами падали на плечи, а из-под короткого белого плаща торчали голые ноги. — Бьякуран, Бьякуран! — она бросилась прямо на кровать, не обращая внимания на судорожно пытавшуюся прикрыться Юни. — Мы всё сделали, Джильо Неро больше нет! В комнату вошёл Кикё, а следом за ним — Закуро, волочащий за руку бездыханное тело. Юни вскрикнула, прижав ладони ко рту. Бьякуран с трудом узнал Гамму в том кровавом месиве, что осталось на месте лица. В его груди зияла глубокая широкая рана, а Закуро, самодовольно ухмыляясь, держал в руке кусок мяса овальной формы. Сердце. — Подарок для принцессы, — насмешливо фыркнул он и бросил сердце Юни на колени. Та бросилась к выходу, но Кикё перехватил её, легко удерживая оба тонких запястья одной рукой. Его форменный плащ Венков — наследие иного будущего — был чист, а вот плащ Закуро был выпачкан в крови. — Почему так долго? — мягко поинтересовался Бьякуран. Он был готов убить их всех. Внутри клокотал вулкан эмоций: радость от успешной операции, довольство беспомощностью и отчаянием на лице Юни, раздражение от задержки и гнев от того, что дыхание вновь сбивалось с привычного ритма, стоило только вспомнить то испуганное выражение, с каким Шоичи взирал на него, впервые встретившись с ним в этой реальности. Подбежала Блюбелл, держа в ладонях сердце Гаммы. С её пальцев капала кровь, но сама она улыбалась. — Почему она лежала в твоей постели? — обиженно надувшись, спросила Блюбелл. — Она этого не заслуживает. Давайте накормим её? Юни не издала ни звука, но на её лице отразился неподдельный ужас, когда Кикё толкнул её к Закуро и тот, выпустив Гамму и заломив ей руки за спину, сжал её челюсти, заставляя открыть рот. Блюбелл схватила со стола сервировочный нож и, напевая себе под нос весёлую детскую песенку, стала отрезать от сердца маленькие кусочки и запихивать их Юни в рот. Бьякуран позволил им развлекаться — Кикё проследит, чтобы девчонка не подавилась и не задохнулась. Он стоял, сжимая высокую спинку стула так, что дерево жалобно трещало, и пытался справиться с собой. Можно подавить в себе похоть и заставить переключиться, но это чувство, когда хочешь разбить небо за то, что рядом нет нужного человека, никуда так просто не уйдёт. Оно будет сидеть занозой в мозгу и отравлять разум своим ядом. Ему было плохо — просто плохо. Заслышав тихие шаги, Бьякуран обернулся и встретился взглядом с пронзительными по-кошачьи жёлтыми глазами Генкиши. — Простите, — произнёс он. — Задержка — это моя вина. Юни сдавленно всхлипнула, с надеждой косясь на Генкиши. Однажды он уже предал её, но Юни решила: урока будущего хватит, чтобы понять, где нужная сторона. Она ошиблась. Генкиши вновь с разбегу рухнул в ту же бездну. Бедная девочка. Её предали все, кроме Гаммы, но вот беда — Гамма умер. Бьякуран рассмеялся и подхватил со стола бутылку с остатками шампанского. Их хватило, чтобы наполнить бокал, и этот бокал Бьякуран протянул Генкиши. — Выпей, - предложил он. — За нашу, — он выделил последнее слово, — победу. Генкиши принял бокал, и пока он пил, Бьякуран смотрел на него. Сколько раз этот человек предавал? Шакалы тянутся к шакалам. — Давай, ещё кусочек, — проворковала Блюбелл. Бьякуран скосил глаза на Юни — её рот был перемазан кровью, тонкая струйка густой жидкости медленно текла по шее. — Эй, Бьякуран, — Закуро лениво повёл головой, чтобы отбросить со лба мешающуюся прядь. — Ты успел её трахнуть? — Не выражайся при детях, — осадил его Кикё. Он стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к стене, и наблюдал. — Какие, к чёрту, дети? Этот ребёнок с щенячьим восторгом пихает девице в глотку куски сердца её дружка. Ты думаешь, психику этому ребёнку ещё что-то может испортить? — он фыркнул. — Нет, — ответил Бьякуран, вновь переводя взгляд на Генкиши. Тот допивал шампанское, и его кадык вздрагивал при каждом глотке. — У нас ничего не было, — добавил он, внимательно глядя в янтарно-жёлтые глаза. — Тогда давайте устроим ей ночь любви с её другом! — Блюбелл, некрофилия — это плохо, — спокойно проговорил Кикё, но Блюбелл его не слушала — уже бросилась к трупу Гаммы с окровавленным ножом в руках. Что именно она собралась отрезать, Бьякуран предпочёл не спрашивать. Он уже удивлялся непомерной жестокости, красным цветком расцветшей в Блюбелл. В иной реальности она не была такой садисткой. Впрочем, пора позабыть о той реальности — её никогда не было и не будет. В номер, деликатно постучавшись, вошли Червелло. Бьякуран отвернулся к окну — ему не было дела до этих мелких игр с Юни. Он взял со стола бокал и, не глядя, протянул его Червелло. Одна из девушек наполнила фужер шампанским из новой бутылки, и Бьякуран сделал крупный глоток, даже не пытаясь наслаждаться изысканным ароматом. Он чувствовал вкус пепла во рту. Он ненавидел беспомощность и ситуации, когда не мог получить желаемого. Пальцы сжались. Тонкий хрусталь заскрипел и лопнул, не выдержав давления. Шампанское расплескалось по полу, осело брызгами на белом пиджаке, в ладонь впились мелкие осколки, а крупные осыпались на пол с тихим печальным звоном. В прозрачную лужу шампанского закапала кровь. — Найдите его, — бросил Бьякуран, не оборачиваясь. — Найдите Ирие Шоичи.
