Подо мной — высота

Мы болью заплатим. Линда

      Шоичи неторопливо брёл по улице, рассекая шумный поток людей. Ему не разрешили вернуться в Убежище IV, и вместо этого вызвали Спаннера с подручными. Он прилетал сегодня, но Шоичи не торопился — сейчас многие рейсы запаздывают.       Погода продолжала издеваться над людьми. Солнце нещадно пекло голову, по затылку тяжёлыми каплями тёк пот. Шоичи и не знал, что бывает так жарко – на поверхность из Убежища IV в последние годы он выходил от силы раз в месяц, не чаще. Удивительная вещь: в мирное время он жил под землёй, а теперь, когда многие люди прячутся, он вынужден выйти на поверхность. Он чувствовал себя кротом, выброшенным на дорогу и внезапно прозревшим – так жгло глаза.       Война. Она пока не затронула эту часть Италии. Шоичи вздохнул, поправляя ворот клетчатой рубашки с закатанными рукавами и пряча ладони в карманы джинсов. Он столько старался в ином времени, чтобы предотвратить весь этот ужас, но вновь угодил в капкан и не знал, как выбираться. Не хочется выбираться. Все эти воспоминания, давящие на сознание первый год, вновь всплыли в голове. Столько попыток, каждая из них отняла всё, что можно. Бесплотные попытки, не давшие результата. Он почти физически ощущал то чувство долга, что давило на него и гнало вперёд: к предательству, к смерти, к отчаянию. Теперь он не собирался брать на себя никакую ответственность. Он просто хотел прожить уже эту жизнь, забыв о сотнях, тысячах вариантов развития событий.       Он остановился возле здания аэропорта. Очки сползали по влажной переносице, но он не поправлял их – просто стоял и смотрел, как шевелящаяся человеческая масса вытекает из дверей и разбредается по такси. Как же это глупо. Он ведь понимал, что не сможет оставаться в стороне и сидеть сложа руки. Он не такой, как Спаннер, старый друг, которому для счастья в жизни достаточно иметь много запчастей, коробку леденцов и бумагу для чертежей. И, глядя на тучную фигуру Джаннини, на Спаннера, на других старых знакомых учёных из лаборатории, Шоичи знал: он не останется на базе под предлогом сложных технических разработок. Он так долго прятался... Не солидно для учёного верить в фатум, но не сама ли жизнь решила за шкирку вытащить его к небу?       К небу?..       — Плохо выглядишь, — бесцветным голосом проговорил Спаннер, перекатывая во рту языком леденец. Он выглядел непривычно в простой футболке белого цвета без принтов и в шортах. Если Шоичи иногда выходил в город, отвлекаясь от работы, то Спаннер вообще не покидал убежища в последние годы. Его бледная кожа и блёклые глаза делали его похожим на какое-то подземное существо из сказок, никогда не видевшее солнечного света. «Может, нам нужна эта война?» — подумал Шоичи, пожимая Спаннеру руку. Смерть ради жизни. Разве то жалкое существование, что они влачили, можно назвать жизнью? Только благодаря войне они снова начали жить. Благодаря Бьякурану.       — Ты тоже не очень, — ответил он, но всё же тепло улыбнулся. Спаннер странный, и в его голове одни шестерёнки. Шоичи не считал Спаннера умнее себя, не считал и себя умнее него, но порой он завидовал такому складу мышления. Он ещё никогда не встречал людей, столь флегматично относящихся к жизни. Всё, что его интересует — это технический прогресс. Наверное, поэтому он в своё время так увлёкся робототехникой и конструировал самые невероятные механизмы с искусственным интеллектом. Робот для Спаннера — идеал творения, венец человечества. Машина, обладающая совершенными аналитическими способностями и лишённая человеческих слабостей и пороков. Машине не нужно тратить драгоценное время на сон, отвлекаться на еду, не нужно докучать другим машинам и проявлять эмоции. Торжество холодного разума.       «Если мне всё же придётся выполнять просьбу Тсунаёши... — от воспоминания о том разговоре внутри всё похолодело. — Отправится ли Спаннер со мной? Ему ведь нет дела до всех этих игр в солдатики, и всё равно, за кого сражаться. Он вообще не хочет сражаться».       — Чёртова жара, я здесь умру, — не меняя интонаций, проговорил Спаннер, позволяя Шоичи подхватить одну из его сумок. — Где машина? Я хочу обнять кондиционер.       Шоичи покосился на наручные часы.       — Будет минут через пять, думаю. Я пришёл сюда пешком.       Спаннер впервые посмотрел прямо на него — внимательно, пристально, и от этого взгляда стало не по себе. Зрительный контакт длился всего несколько мгновений, и вскоре Спаннер вновь смотрел будто бы сквозь Шоичи.       — Ты совсем с ума сошёл с этой Вонголой.       Он полез в карман шорт за новым леденцом. Шоичи ничего ему не ответил. Он молча принял леденец, кивнув в знак благодарности, и разорвал шуршащую прозрачную обёртку. Покрутив пластиковую палочку между пальцев, Шоичи сунул леденец в рот. Ему хотелось бы поговорить, но Спаннер лишь пожмёт плечами и велит не забивать голову глупостями.       — Я слышал, что Бьякуран вылетел из университета, так и не окончив его. Шоичи вздрогнул от неожиданности. Джаннини возился с чемоданом и не обращал ни на кого внимания, а трое других людей развлекали себя жалобами на погоду.       — Зачем ты мне это говоришь? — Во рту мгновенно пересохло. Не из-за того, что Бьякуран не окончил университет — с его громадным запасом знаний из параллельных миров ему и не нужно образование. Просто от одного упоминания о нём.       — Тебе же интересно, — равнодушно заметил Спаннер, искоса следя за его реакцией. — Что я, не вижу, как у тебя глаза загорелись?       — Это от жары.       — Как скажешь. А почему ты шёл пешком?       — Просто так.       — Ты точно спятил.       Как объяснить, что ему просто захотелось окунуться в атмосферу живого города, в котором женщины ходят на каблуках, мужчины громко смеются, люди сталкиваются друг с другом и ругаются, густой воздух раздирает какофония человеческих голосов? В фонтанах искрится вода, в парках через витые изгороди свешиваются гроздья иссохшей под солнцем и пахнущей пылью сирени. Эти умершие цветы убили всю ту радость, что он ощутил, оказавшись в городе, а не в коридорах лабораторий или среди развалин. Хотелось дотронуться до живых листьев, ощутить их упругость, жизненную силу, вдохнуть аромат сирени.       — Знаешь, — Спаннер хрустнул леденцом. – Для меня всегда было загадкой, как в тебе уживается физик и романтик. Несовместимые понятия. У тебя, часом, ещё нет раздвоения личности?       — Не надейся. Все физики — романтики, иначе не было бы самой физики. Чтобы смотреть на звёзды, не обязательно вспоминать о гигантских газовых шарах и об их химическом составе.       — А когда ты в последний раз видел звёзды?       Шоичи промолчал. Ему вновь стало неуютно под взглядом Спаннера, а слова больно задели за живое. Он поднял голову и увидел яркое пустое небо с пережженным фонарём, слепящим глаза.       Подъехали два автомобиля. Шоичи помог загрузить вещи в багажник и сел на переднее сидение рядом с водителем. За рулём сидел незнакомый человек, и Шоичи, поспешно пристегнувшись, отвернулся к окну, радуясь возможности помолчать. Он открыл окно и подставил лицо горячему воздуху. Воздух неприятно щипал кожу, словно голову окунули в таз с горячим прозрачным гелем, но Шоичи не закрывал окно. Казалось невероятным, что в любой момент его жизнь может оборваться, и именно поэтому он должен всё запомнить. Запомнить притягательную красоту большого города и запомнить его отталкивающую сторону — хаос.       Душный воздух внезапно выдернул из памяти запахи горелой плоти и разложения. Шоичи поспешно закрыл окно и прислонился к горячему стеклу лбом. Волосы лезли в глаза, но он не шевелился, чтобы убрать их. Он почувствовал за спиной незримую тень опасности, нависшей над ним. Над всеми. В любой момент это мирное и спокойное течение жизни в охваченном суетой из-за прибывающих беженцев городе может превратиться в огненную панику. Шоичи ещё не видел воочию действие нового оружия семьи Джессо на основе пламени Урагана и не хотел видеть. Учёный в нём замолчал, уступив место простому парню, который хочет играть на гитаре, смотреть на закат и пить колу. Он мог всё бросить, сбежать и делать то, что захочется, но понимал, что тогда он умрёт. Не физически — морально. Он не хочет быть один, никогда не хотел, но провёл в одиночестве долгие-долгие годы. Бестолковый идиот, испугавшийся неизвестности и спрятавшийся в футляр. Он тешил себя мыслями о пользе, которую приносит Вонголе, вот только у него совсем не оставалось времени жить для себя.       «Если бы я мог всё изменить», — пронеслась в голове мысль. Если бы он только был твёрже... Он бы не принял покорно волю Бьякурана и не ушёл от жизни к науке. Он бы отправился к Юни и вытряс его местонахождение. А может, Бьякуран знал, что Шоичи слаб и поэтому не захотел забрать его с собой? Ему нужны только полезные люди. Шоичи бесполезен.       «Вся моя жизнь — одна иллюзия длиною в девять лет. Пустышка».       Вернувшись на базу, Шоичи извинился перед Спаннером и направился в зал совещаний, ожидая найти там Тсунаёши.       Он оказался прав. Тсуна сидел в кресле, рассеянно играя длинной прядью волос. Он пил коньяк и даже не взглянул в сторону вошедшего.       — Тсуна.       — Шо-кун, — лишь теперь он поднял голову и мягко улыбнулся. Под его глазами пролегли тени – похоже, он совсем не спал в последние дни. На дне его бокала в форме тюльпана загадочно мерцала жидкость цвета янтаря. — Как добрались Спаннер и остальные?       — Нормально. Чувство юмора у Спаннера так и не появилось, к сожалению. — Шоичи сел на ближайшее к Тсуне кресло и покосился на бокал. — Не рановато ли?       — Помогает сосредоточиться и собраться с мыслями.       — Как насчёт кофе?       Тсуна тихо рассмеялся и откинулся на спинку мягкого кресла.       — От кофе меня уже тошнит. Не составишь мне компанию?       — Прости, но нет — кофе всё ещё мой лучший друг, не хочу изменять ему с коньяком.       Усмехнувшись, Тсуна прикрыл глаза и повёл бокалом перед носом, вдыхая запах. Он молчал, и Шоичи сообразил, чего от него ждут.       — Тсуна, я ведь был капитаном Миллефиоре... в другом будущем.       — Верно.       — Это не значит, что у меня есть опыт, но я помню всё. Я хочу, чтобы ты доверил мне командование одним из твоих отрядов.       — Думаешь, справишься? — Тсуна выпил коньяк и отставил бокал на стол. — Управлять людьми и управлять машинами — не одно и то же. Хотя, — он рассмеялся, — я не умею ни того, ни другого.       — Я хочу... Хочу действий. Ответственности. — Кому, как не Тсуне выслушать его и понять? — Вернее, я совсем не хочу этого, но не могу иначе. Я переложил ответственность за всё на других, даже за самого себя. Мне противно от этого.       Тсуна выпустил прядь волос, и та мягко скользнула на его плечо. Он думал, поглаживая кончиком пальца ободок бокала. А может, вовсе не думал, а просто наслаждался минутой тишины.       — Ты — действительно прирождённый лидер, Шо-кун, — произнёс он, наконец. — Даже имея шанс оказаться в стороне, хочешь быть в гуще событий. Такое не воспитывается — с таким рождаются. Настоящее солнце. Хорошо, я дам тебе командование. А пока — развлекайся от моего имени, Гокудера, как Правая Рука, поможет. А я пошёл спать — не спал четыре ночи.       — Эй, Тсуна, подожди, ты не можешь вот так всё на меня бросить! — возмутился Шоичи, но Тсуна уже поднялся из кресла и стремительно вышел. Он словно только и ждал момента, когда сможет скинуть со своих плеч все заботы и просто по-человечески отдохнуть.       Шоичи с глухим стоном уронил голову на стол. Нарвался, называется. Он рассчитывал хоть немного освоиться, воскрешая в памяти навыки, приобретённые в иной реальности, но Тсуна попросту пинком отправил его в глубокий омут. Напоминает излюбленную манеру поведения Бьякурана — переложить всю работу на других и радоваться жизни.       Шоичи поднял голову. Вот только Тсуна жизни отнюдь не радуется. Он тонет, и Шоичи видел в его глазах панику утопающего. Но он — босс, он не имеет права давать волю своим страхам и открывать свою душу. Должно быть, это неимоверно тяжело. Тсуна — открытый человек, искренне любящий своих товарищей, но при этом он не может довериться никому из них — ведь он хочет защитить их, а не вешать новые проблемы.       Заглянул Гокудера, не утруждая себя стуком. Его рубашка была измята, а галстук отсутствовал. Похоже, он спал прямо в одежде где-нибудь на кушетке в своём кабинете или прямо за столом, используя кипы бумаг в качестве подушки. Гокудера казался бледнее обычного и смахивал на призрака; от одного взгляда в его сторону Шоичи почувствовал прилив тоски.       — Где Десятый?       — Сбежал Десятый, — мрачно ответил Шоичи, запуская пальцы в волосы. — Я просил доверить мне командование одним из отрядов Вонголы, а он... Где там кабинет босса?       Гокудера всё понял. Нахмурился, придирчиво изучил Шоичи взглядом, даже весь подобрался, будто и не засыпал на ходу минуту назад. Неудивительно — в Шоичи все видели всего лишь учёного, но никак не стратега, способного стать капитаном. «Какая ирония, — думал он, выходя вслед за Гокудерой в коридор. — Я был третьесортным капитаном в Миллефиоре и буду третьесортным капитаном в Вонголе». Он не был Хранителем в иной реальности, не является и в этой.       Шоичи вошёл в кабинет Тсуны, и тут же захотел выйти. В воздухе витал крепкий запах кофе, словно им пропитались даже жалюзи. На столе высились башни из книг и папок с документами, из-за которых и кресла не было видно.       Вздохнув, Шоичи перешагнул порог. С потолка лился желтоватый электрический свет, его отблески играли на подносе и на сваленной на нём горе посуды. Удивительно, что Тсуна находил время пообедать. Если только за ним не следили Кёко и Хару, принося еду и забирая потом грязную посуду.       — Прости, что так вышло.       — О чём ты? — Гокудера замер у двери, протирая платком очки в тонкой оправе. Убедившись в чистоте стёкол, он надел их.       — Тсуна доверил мне всё это, пусть и ненадолго, но я даже не Хранитель.       — Семья состоит не только из Хранителей, — серьёзно проговорил Гокудера, глядя на него поверх стёкол очков. Шоичи стало неловко и он поспешил сесть в кресло, прячась за бумагами.       К собственному удивлению, он быстро включился в работу. Отточенная с годами внимательность и полное отсутствие режима дня в сложившейся ситуации играли на руку. Шоичи провозился до полуночи, лишь изредка отвлекаясь на откопанные в завалах бумаг книги, связанные с политологией и стратегией. Не удивительно, что Тсуна так устаёт, если он ухитряется не только решать все неотложные дела, но и повышать свой уровень.       О том, что наступила ночь, Шоичи узнал по циферблату настольных часов. Здесь, под землёй, всегда горел одинаковый свет, и границы между сутками не существовало. Для него это давно стало привычным. Отправляться спать не потому, что пришла ночь, а потому, что мозг отключился от усталости.       «Я хочу наверх, — думал он, залпом допивая принесённый Кёко кофе. — Хочу к небу. Но вместо этого я сменил лабораторию и технику на кабинет и бумаги».       Шоичи поднялся на ноги, размял жалобно хрустнувшие суставы, затекшие от стольких часов, проведённых в одном положении, и вышел в коридор. Он собирался дойти до душевых, но вместо этого пришёл к дверям комнаты Тсунаёши.       Он спал. Одного взгляда на него хватило, чтобы перестать жаловаться — Тсуна даже не разделся толком — только рубашку расстегнул да так и повалился на кровать. Шоичи тихо вздохнул, понимая: он и дальше готов исполнять роль «наместника трона», раз уж Гокудера не справляется.       Тсуна вздрогнул, когда Шоичи неловко задел стул, и открыл глаза. Несколько мгновений он хмурился, всматриваясь в темноту.       — Шо-кун?       — Прости, что разбудил, — Шоичи придвинул к себе злополучный стул, но Тсуна жестом подозвал его к себе. Пришлось сесть прямо на кровать.       — Мои сотовые телефоны разрываются от звонков, не смолкая ни на минуту, — с усталой улыбкой проговорил Тсуна. Он сел, опустив босые ноги на пол, и взъерошил ладонью свои волосы. — Но это так здорово — лежать в кровати под одеялом. Кажется, прошла уже целая вечность с тех пор, как я нормально спал.       — Завтра я заберу твои телефоны, — ответил Шоичи, сцепляя пальцы в замок и устраивая на них подбородок. — Будет плохо, если Десятый скоропостижно скончается от истощения.       — Спасибо, — выдохнул Тсуна.       Они немного посидели в тишине. Шоичи просто отдыхал, ни о чём не думая и блуждая взглядом по комнате. Глаза привыкли к темноте и выхватывали из густого мрака неясные очертания мебели.       — Почему ты прятался все эти годы? — голос Тсуны звучал тускло и устало.       — Я не прятался.       — Не обманывай меня, Шо-кун. Я понимаю, почему Спаннер засел в лабораториях и носу оттуда не показывал, но не ты. Ты ведь другой. Ты хотел стать музыкантом, я помню. С покровительством Вонголы ты бы многого добился. Ты мог гораздо раньше прийти ко мне и сказать, что хочешь быть капитаном. Я бы доверил это тебе. Тебе я бы доверил всё.       — Почему?       Тсуна ответил не сразу. Он поднял голову, всматриваясь в серое полотно потолка, и Шоичи не торопил его, терпеливо ожидая.       — Потому что только на тебе держалось всё там, в будущем. На тебе оказалась такая ответственность... Столько всего, я не представляю, как ты справился и не сломался. Ты был нужен мне и год назад, и пять лет, но ты сидел под землёй и строил роботов.       — Ты мог просто попросить.       — Не мог. Разве имел я право вновь заставлять тебя взваливать на свои плечи непосильную ношу? Ты сделал свой выбор, и мне оставалось только принять его. Но я по-прежнему не понимаю, почему. Это из-за него, да? Из-за Бьякурана?       Шоичи стоило больших усилий удержать себя на месте. Живот свело судорогой, но он стоически терпел боль, не позволяя себе сползти на пол и свернуться в позе эмбриона.       — Я просто не знал, что мне делать.       Не хотелось говорить о Бьякуране. Только не с Тсуной. Да и вообще ни с кем. Это — что-то такое сокровенное, спрятанное глубоко внутри. То, что никому не позволено пытаться вытащить наружу. Он ощущал, как в груди тяжело бьётся сердце, а во рту становится сухо. «Я хочу к небу», — вновь думал он, и сам не знал, к какому именно небу.       Тсуна, будто почувствовав смятение Шоичи, коснулся ладонью его руки и приблизил лицо, устраивая подбородок на плече. Шею щекотало его ровное дыхание, шевелило пряди волос. Шоичи снял очки и потёр пальцами переносицу. На него резко навалилась удвоенная усталость; в глаза — будто песку насыпали.       — Тсуна, — он опустил руки, рассеянно вертя в пальцах очки. — Почему ты так и не женился? Я слышал, ты был влюблён в Сасагаву Кёко.       — Детская влюблённость, — ответил Тсуна. — Но я слишком дорожу ею, чтобы подвергать опасности быть моей женой. Я надеюсь, она найдёт хорошего мужчину, выйдет за него замуж и будет счастлива.       — А ты?       — А я буду боссом Вонголы. — Тсуна тихо усмехнулся. — В конечном итоге, в жизни каждого человека наступает время, когда он оказывается одинок. Ты знаешь это так же хорошо, как и я, Шоичи.       Он явственно ощутил горечь в словах Тсуны, его тоску и желание тепла. Он мог получить желаемое от кого угодно, но боялся. А вот Шоичи не мог, и в эту минуту он почти ненавидел Тсуну.       «Если я закрою глаза, — подумал он, — то смогу ли представить, что рядом со мной — Бьякуран?»       Зрение можно обмануть, но не иные органы чувств. Прикосновения Бьякурана были лёгкими, словно ветер, а Тсуна дотрагивался иначе. В его голосе не было игривых нот, от него не пахло смесью свежести морского бриза и сладости сахарной пудры.       «Кого я обманываю?»       — Мне пора, — Шоичи неловко отстранился, и встал. Кровать тихонько скрипнула, словно разочарованная.       — Если ты продержишься ещё пару дней, я буду в долгу перед тобой, — с вымученной улыбкой ответил Тсуна. Шоичи проклял себя за то, что пришёл — Тсуна выглядел ещё более усталым.       — Продержусь, сколько потребуется — Гокудера сказал, я схватываю всё на лету. Время жить, Тсуна.       Он сам не знал, зачем сказал это, просто знал, что должен. Пришло время жить.       Больше Шоичи не приходил к нему. Зато стал чаще наведываться к Гокудере — он и подумать не мог, что этот раздражительный человек способен оказаться столь умным и интересным собеседником. Когда выдавалась свободная минутка, они вдвоём шли пить крепкий кофе, споря до хрипоты или наперебой рассказывая друг другу о своих идеях. Гокудера был прекрасным аналитиком и улавливал суть с полуслова, развивая мысль дальше. Единственным его недостатком оставался прогорклый запах сигаретного дыма — он курил везде, даже в тех помещениях, в которых курить настрого запрещалось, если не хочется взлететь на воздух. Но когда Гокудера курил, он становился спокойнее, даже мог молча, не перебивая, выслушать точку зрения, противоположную его собственной. И он оказался тем ещё педантом — все бумаги аккуратно собраны, рассортированы, все дела записаны в ежедневник, все телефонные звонки распланированы по минутам. Гокудера жил по своей системе, а Тсуна жил по системе Гокудеры. Это здорово облегчало жизнь.       Пожалуй, Шоичи мог бы назвать его другом — таким же, как Спаннер. Друг — человек, с которым приятно проводить время, который проявляет о тебе заботу. Друг, с которым ты находишься на одной волне. Но не тот друг, который способен заполнить собой внутреннюю пустоту, что разрасталась всё больше и больше. Возможно, если бы Шоичи хватило ума с самого начала поступить иначе — прийти к Тсуне лет семь назад и пожелать быть в центре его семьи, а не на задворках, на которые он сам себя загнал, — он сейчас искренне ненавидел бы Бьякурана. Он так бережно хранил эти эмоции, эти воспоминания, но совершенно напрасно. Он скорее погибнет где-нибудь во время очередной стычки, но никогда больше не увидит его. Он там, высоко в небе, а Шоичи — под землёй.       Как много сожалений... «Мне стоило всё сделать совершенно иначе».       Когда дел не было, а Гокудера был занят, Шоичи покидал убежище и отправлялся в город. За те месяцы, что прошли, он искренне полюбил Рим. Он полюбил бы любой город, в котором ещё можно ощутить себя частью обычного общества, не обременённого грязью войны. Но после того как стали прибывать большие толпы беженцев, Шоичи почти перестал выходить на поверхность — не хотелось видеть лишнее напоминание о войне. Словно два разных мира столкнулись — мир порядка и мир хаоса. В глазах тех, у кого была чистая одежда, еда и дом светились торопливость жить и брезгливость, когда они смотрели на других. А в глазах этих «других» плескалось отчаяние, безысходность, страх.       — Тебя совсем не видно в последние дни.       Спаннер вошёл, не утруждая себя стуком. Как всегда — аккуратно причёсанный, одетый в рабочую одежду, похрустывающий леденцом. Он сунул руки в карманы широких брюк и остановился поодаль от кровати Шоичи, рассматривая его, словно врач больного.       Будь на месте Спаннера любой другой человек, Шоичи мог бы предположить, что тому просто не хватает внимания. Но Спаннеру плевать на внимание, и обижаться на подобные пустяки он не станет. Хорошо иметь такого друга.       — Времени нет, — вздохнул Шоичи. Он лежал, заложив руки под голову. Спаннера он видел как размытый силуэт, но надевать очки не стал. Всё равно у Спаннера всегда одно и то же выражение лица, за девять лет изученное досконально.       — Сам виноват.       — Я не жалуюсь же.       — Рим атакуют, — будничным тоном обронил Спаннер, словно речь шла о погоде.       Шоичи мгновенно подскочил, сонливость и расслабленность как рукой сняло. Чертыхнувшись, он попытался нашарить рукой на прикроватной тумбе очки и неловко смахнул их на пол.       — Почему меня никто не предупредил?! — он наклонился, подбирая очки и водружая их на переносицу.       — Потому что активных действий пока нет, — пожал плечами Спаннер. — Не дёргайся. Бовино просил передать, что минут через десять зайдёт к тебе, велел дождаться.       — Ламбо? Ладно.       «Это конец», — подумал Шоичи. Он ещё толком не знал, конец чего, но не сомневался, что совсем скоро всё рухнет. Пришла осень и принесла с собой смерть. Либо Тсунаёши столкнётся с Бьякураном и уничтожит его, либо Бьякуран уничтожит всю Вонголу, либо Вонгола опять будет прятаться и выжидать, а этого Шоичи не перенесёт. Бездействие убьёт его вернее любой пули. Уж лучше сражение.       Он быстро подавил панику, и теперь в душе тлело только острое чувство радостного предвкушения. Может быть, он сегодня умрёт. Но зато он больше не станет сидеть, сложа руки.       — Ты за этим пришёл? — спросил он, заметив внимательный взгляд Спаннера.       — Нет.       Шоичи почувствовал едва уловимое изменение в его тоне и насторожился.       — Тогда зачем?       — Просто хотел сказать, что, если ты решишь уйти, я пойду с тобой.       — Уйти?       Спаннер не ответил. Он молча покинул комнату, оставив Шоичи один на один с догадками. Уйти... Он думает, что Шоичи предаст Вонголу и переметнётся к Бьякурану? Пальцы вплелись в волосы, с такой силой сжимая пряди, что от боли захотелось вскрикнуть. Зря он радовался. Зря думал, что всё окажется простым и лёгким. Всего лишь сражаться на стороне Вонголы, всего лишь защищать людей, успевших стать друзьями...       — Можно?       Всего лишь предать.       — Да. — Шоичи поднял голову, не до конца соображая, кто перед ним. Сфокусировав взгляд, он разглядел замершего в дверях Ламбо. Четырнадцатилетний подросток выглядел куда старше, чем должен. Шоичи помнил его маленьким плаксивым ребёнком, но никогда не мог сопоставить два этих образа — дитя и взрослого человека, чей взгляд был не по годам взрослым. Ребёнок, с которого всё началось.       Ламбо прошёл в комнату, вынул руку из кармана и протянул что-то Шоичи. Перед его глазами тускло блеснул металлический жетон прямоугольной формы со скругленными углами, висящий на толстой цепочке. Присмотревшись, Шоичи различил на жетоне гравировку. Простые буквы складывались в его имя и фамилию.       — Надень. Тсуна распорядился всем, кто пойдёт наверх, надеть такие медальоны, — Ламбо расстегнул пуговицу белой в чёрных пятнах рубашки и показал свой.       Шоичи взял жетон, повертел его в пальцах; цепочка тихо звякнула, ударившись о край кровати. Он догадался, зачем нужны жетоны. Если их убьют, и труп будет трудно опознать из-за повреждений, жетон окажется крайне полезным. Потрясающая ирония: Тсуна наверняка будет уверять всех, что они выживут и вернутся, но всё равно раздаст жетоны остальным и наденет свой. Как погребальный венок на могиле.       — Знаешь, — Ламбо выдвинул из-за письменного стола стул, сел на него в полразворота, и устроил локоть на спинке. Он не смотрел на Шоичи — взгляд его зелёных глаз бесцельно блуждал по комнате. — В тот раз, когда нам пришлось прятаться в бомбоубежище, я здорово струсил.       — Всем было страшно.       — Но никто не паниковал. А мне стоило больших усилий держать себя руках и не прятаться за чью-то спину. Я ведь Хранитель, но я отказался от звания капитана. Никудышный из меня капитан. Тсуна направил меня в твой отряд. Я боюсь, Шоичи. Я ведь не солдат, я не хочу драться. Но не могу и остаться в тылу, пока другие умирают. Понимаешь?       — Понимаю. Разве нам не нужно торопиться?       Ламбо поднял на него глаза.       — Ни к чему торопиться умереть.       — Не волнуйся, — Шоичи надел жетон на шею и почувствовал, как что-то неимоверно тяжёлое сдавило его горло и гнёт к полу. — Я смогу защитить тебя.       — Спасибо, — Ламбо улыбнулся. — Я ведь не беспомощный, я буду тебе полезен. Но хотелось услышать от своего командира, что всё будет хорошо.       Шоичи крепко пожал протянутую руку. Ещё один друг — не тот, с кем можно говорить о науке, а тот, с кем можно говорить вообще обо всём. Хорошо, что Ламбо будет с ним. Когда кто-то конкретный на тебя надеется и смотрит глазами, полными надежды, ты просто не имеешь права его подвести.       «Как бы мне не хотелось быть с ним, я не смогу предать тех, кто мне верит».       Снаружи шёл дождь. Хмурое небо тяжело стелилось над Римом, цепляло верхушки высоких зданий и плакало. Жетон под курткой холодил кожу, хотелось сорвать его и выбросить. Шоичи не знал, сколько времени прошло — полчаса, час, целый день. Небо над головой не менялось; казалось, уже несколько столетий льёт дождь, вечность рушатся дома, складываясь внутрь, точно карточные домики. Падают люди, захлёбываясь кровью, в воздухе разливается шум работающих механизмов, пелену дождя окрашивают в разные цвета всполохи Пламени — целую вечность.       Где-то рядом грянул взрыв: асфальт разлетелся в стороны тяжёлыми серыми брызгами, окатил Шоичи и Ламбо. Уши заложило, взрывной волной их обоих отшвырнуло в сторону. Пламенем обладали не все противники, и воздух разрезал шум автоматных очередей. Шоичи встал на четвереньки, потряс головой, пытаясь сообразить: кто он и где он? Перед глазами всё расплывалось. Слипшиеся от пота и грязи волосы лезли в лицо. Что-то тёплое дотронулось до ободранной при падении руки – ладонь Ламбо, немая поддержка. Больше никого нет. Все мертвы.       Нечто густое и липкое потекло по лбу и бровям; Шоичи отёр кровь тыльной стороны ладони и попытался встать, но тут же рухнул плашмя, прикрывая голову — стаи пуль просвистели рядом. В воздухе на несколько мгновений застыли золотистые росчерки, как хвосты от комет. Пули, усиленные пламенем Солнца. Это отметилось в сознании лишь механически, на автомате, думать времени не было. Не было времени вообще ни на что, даже на страх — только бы добраться до того места, где сражается Тсунаёши и помочь ему.       И защитить Ламбо, как и обещал.       Пулемётный стрекот стих. Шоичи рывком поднялся и бросился под защиту бетонных останков какого-то здания. Кажется, здесь раньше был банк, он не помнил. Всё прошлое слилось в одну сплошную серую полосу, и только слух и осязание болезненно обострились.       — Я нашёл твои очки, — раздался голос Ламбо. Шоичи, не глядя, нащупал его руку и забрал очки. Стёкла потрескались, но уж лучше так, чем вообще без глаз. Он надел их на переносицу, и потрогал пальцем наушник передатчика. Тот молчал.       Земля содрогнулась; Шоичи ухватил Ламбо за пропитавшийся гарью рукав рубашки и потянул его вниз, но слишком поздно. Громадная махина высотой с двух человек размеренно вышагивала среди обломков. Её корпус отливал металлом и влажно блестел. Шоичи хотел вновь упасть вниз, когда яйцевидной формы голова машины повернулась в их сторону и зловеще сверкнула красным прицелом, но ноги увязли в грязи. Он поскользнулся, отлетел назад и больно впечатался спиной в накренившуюся бетонную плиту, перед глазами заплясали разноцветные искры. Грянул взрыв, разорвавший ткань окружающего мира на ярко-алые лоскуты огня. Шоичи откатился в сторону, чувствуя, что куртка начинает заниматься — огонь горел, игнорируя дождь, казалось, он жадно впитывал воду и разгорался ещё сильнее, словно с неба лился керосин.       Металлическая громада, тяжело сотрясая землю, уже шагала в сторону, утратив всякий интерес к мелким муравьям, копошащимся в мусоре. Шоичи поднял голову, огляделся, и увидел неподвижно лежащего Ламбо, грудь его насквозь проткнул длинный прут арматуры. Шоичи подполз ближе, всмотрелся в его лицо — тёмно-зелёные глаза, как старое пыльное зеркало, потускнели, посерели, и в них отражалась небесная хмарь. Прут арматуры, окрашенный багрянцем, быстро возвращал свой прежний цвет — дождь смывал кровь, уносил тёмные разводы с собой в потоках воды, бегущей по изуродованной взрывами земле.       Шоичи сел рядом с Ламбо и накрыл лицо ладонью. Он должен посмотреть на это безжизненное тело и запомнить — ведь он обещал защитить, — но не смог себя заставить.       Девять лет он просидел в тепле и уюте лабораторий, в которых есть всё, что только пожелаешь: тёплые постели, кофе в неограниченных количествах, необходимая литература, самые современные разработки, купленные у военных или спроектированные ими самими. А теперь он сидит в грязи, размазывает по лицу свою кровь и хочет заплакать, но не может. Слёз просто нет, они словно ушли куда-то внутрь, растворились в страхе, панике, ужасе, разбавили этот кислотный водоворот и уничтожили его. Почему ему не страшно? Если бы он боялся, то сейчас хотя бы пытался сохранить свою жизнь. А он сидит рядом с трупом, смотрит, как кто-то с клинком в руке идёт к нему, меся грязь сапогами.       «Наверное, я должен тебя ненавидеть, — промелькнуло в голове. Но ненависти к Бьякурану тоже не было. — Это просто шок. Когда он закончится, я обязательно возненавижу тебя. Я должен».       Человек остановился перед ним. Шоичи поднял голову, щуря глаза от текущих по лицу струй — лицо человека показалось смутно знакомым. Чёрные волосы мокрыми сосульками свисали до подбородка, на поясе — ножны с мечами, острие обнажённого клинка смотрело в землю, и по лезвию текла вода.       — Ге... генкиши? — выдавил он из себя.       Он бы удивился, но эмоции покинули его.       — Ирие Шоичи. — Не вопрос — констатация факта. Ровный невозмутимый голос и чёрное пятно черепа, дрожащее на пальце правой руки. Это действительно он. — Бьякуран-сама искал тебя.       Сознание не восприняло информацию — выплюнуло её, точно горькую конфету, и свернулось калачиком пустоты.       — Он же предал тебя. — Пальцы рефлекторно поправили сползшие по мокрому носу очки. — Убил тебя. Зачем ты с ним?       Всё это — чушь собачья. Зачем ему знать ответ на свой вопрос? Неинтересно. Но взгляд упорно цеплялся за обнажённый клинок, а что-то внутри, бессознательное и тёмное, начало неистово хотело жить. Шоичи пытался заставить мозг работать — он ведь бывал и не в таких ситуациях, он должен уметь выкарабкиваться, но весь опыт — это чужие воспоминания, и пласты этих воспоминаний разъезжались под ногами, заставляя падать в пропасть бездумного отупения. Как компьютер, который ни в какую не желал перезагружаться.       Генкиши подошёл ближе и опустился на корточки перед сидящим на коленях Шоичи. Его золотисто-жёлтые глаза показались стеклянными, и только чёрные точки зрачков, не затянутые поволокой смерти, подсказывали: эти глаза принадлежат живому человеку.       — Должно быть, ты важен для него, Ирие. — Когда-то Генкиши разговаривал с ним уважительнее. Голос оставался холоден и отстранён, словно Генкиши, стоя на скотобойне, разговаривал с освежеванной тушей. — Я поговорю с тобой. Ты, как никто, должен меня понять. Ведь он и тебя предал. Он всех предал. — Острие меча воткнулось в скользкую от воды, податливую землю, освобождённую от развороченного асфальта; ладонь Генкиши тяжело оперлась на эфес. Обманчивая тяжесть. — Знаешь, какое чувство самое пьянящее и сладкое? Самое терпкое и вкусное? Месть. Поэтому... — Он замолчал, глядя Шоичи в глаза, и от этого взгляда сотни ледяных когтей впились в спину вдоль позвоночника. — Поэтому тебе придётся умереть.       — Постой! Ты же сказал...       Генкиши проигнорировал жалкую попытку дать себе отсрочку хоть в пару минут.       — Я не верю, что он будет страдать. — Генкиши поднялся, перехватывая рукоять меча. — Должно быть, ты — важная деталь механизма его планов. И, быть может, ему будет хоть немного больно. Он всегда злится, когда его планы рушатся. Мне жаль тебя, Ирие.       Ему не было жаль — столько равнодушия было в его глазах. Теперь Шоичи прошиб настоящий страх — тот, что сжимает внутренности и сковывает их льдом, скручивает желудок и завязывает его узлом. Первобытный животный страх существа, отчаянно желающего жить. Безумно страшно умереть от рук того, кто смотрит с таким безразличием.       Глазами убийцы.       Шоичи стало мерзко от своего жалкого состояния, и он попытался подняться с колен. Всё тело ломило и болело, жидкая грязь противно хлюпала, но Шоичи заставил себя встать, хватаясь за неровный край разломанной надвое плиты. Под ногами лежало бездыханное тело, и совсем скоро трупов прибавится. Каждое мгновение умирают люди.       — Ты смотришь на меня, как на врага, — проговорил Генкиши, но в его интонации не было ни намёка на удивление. — С яростью. Но мы не враги, Ирие.       Воздух вспыхнул, их обоих сбило с ног. Шоичи рухнул лицом в грязь; спину обожгло болью. Совсем близко звучали голоса — в первое мгновение ему показалось, что обладатели голосов говорили на незнакомом языке. На это мгновение он вообще почувствовал себя вышвырнутым из реальности. Лишь поднявшись на четвереньки, отирая со щёк и лба грязь, он понял: язык знаком ему. Говорили на итальянском.       Он даже не пытался определить источник голосов, как и вникнуть в смысл слов — голова шла кругом от удара, стёкла очков заляпала грязь, а без них очертания предметов теряли свою чёткость и расплывались.       «Почему я всё ещё жив?»       Шоичи снял бесполезные очки, поднял голову и присмотрелся. Пусть зрение подводило, но стройные женские силуэты с яркими розовыми пятнами спутанных волос он сможет узнать в любом пекле. Неудивительно, что женщины-Червелло оказались в Риме — удивительно, что они не находятся подле Бьякурана, как его личные секретари. Что они делают в самом эпицентре военных действий? И очков не нужно, чтобы заметить их потрёпанный вид.       Шоичи стоял на четвереньках, смотрел на лакированные чёрные туфли, исчерченные царапинами, заляпанные грязью, и в ушах отдавался стук каблуков. Игра расшатанного сознания — улица тонула в ватной какофонии взрывов, стрекоте огнестрельного оружия, тяжёлой поступи больших ходячих машин, криков, брани, плача.       Червелло присела возле него на корточки. Бархатная полумаска казалась серой от налипшей к ткани пыли. Шоичи почувствовал необъяснимое облегчение, глядя в тёмные карие глаза. Словно что-то родное и до боли знакомое вернулось из прошлого. И в самом деле — загадочные смуглоликие тени того, что никогда не существовало. Апостолы крылатого бога. Мир потихоньку уплывал — ускользал из пальцев серой дымкой, и только рвущая спину боль не давала провалиться в забытье хоть на минуту.       — Ирие-сама. — Мягкий голос, бархатный, как чёрная полумаска. Лёгкое, но смелое касание руки, после липкой крови и грубой шершавости асфальта показавшейся удивительно мягкой. — Вы можете встать?       — Вы хорошо поработали. — Другой голос, звучащий откуда-то издалека. Только усилием воли Шоичи понял, что этот голос обращался не к нему. — Вами будут довольны.       «Генкиши... — Шоичи опёрся о подставленное плечо, не стесняясь перенести вес своего тела на кажущуюся хрупкой женщину. Не время играть в рыцаря. Кроме того, он прекрасно знал — Червелло не такие слабые, какими кажутся. — Генкиши... он сказал, что Бьякуран искал меня. Правда ли это? Почему его хвалят, если он хотел меня убить? Он говорил о мести... Ничего не понимаю».       Мысли путались всё больше, но Шоичи до последнего момента не позволял сознанию отключиться. Он смотрел перед собой, даже не глядя под ноги, чувствовал судорогу во внутренностях живота, жжение кожи, ломоту в затылке, и всеми силами пытался поймать осыпающиеся как песок осмысленные фразы. Но осознать удавалось только одно: он умрёт — либо от руки Генкиши, либо от руки подручного Бьякурана. Он умрёт. Но он не хочет умирать.