Подо мной — высота

Посмотри под ноги Там твои промахи Там твои холода По рукам провода Это там высоко Для меня не закон По глазам не вода Подо мной высота. Линда

      Весна обрушилась на город первым в этом году дождём. Шоичи бездумно чертил карандашом по белому листу бумаги, вслушиваясь в мерный стук капель об оконное стекло. Он радовался дождю, как ребёнок — хотелось выбежать на улицу без зонта, пройтись по начинавшим зеленеть аллеям, вымокнуть до нитки. Ведь идёт дождь — дождь, который отмывает с земли скопившуюся за зиму грязь. Вымывает из воздуха запахи гари, из асфальта — крови и трупов. Можно ли поверить, что после такого дождя где-то на земле ещё может идти война?       Но радость мгновенно угасала, стоило обвести кабинет усталым взглядом. Он один. В тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов, во мраке тяжёлого электрического света, в пустоте. И Бьякуран тоже один — в гробовом молчании, во тьме и пустоте. Его запястья скованы тяжёлыми цепями, его волосы чуть шевелятся в прозрачной вязкой жидкости, в его лёгкие через толстую трубку поступает кислород. Он заперт в тюрьме из стекла, словно бабочка, распятая булавками на картоне. Его место в высоте, под солнцем. Или под дождём, под которым намокнут его белые перья и волосы, и одежда, и струи воды будут течь по его скулам и шее, и он будет смеяться, ловя в ладони пригоршни дождевых капель.       В дверь тихонько постучали.       — Войдите, — бросил Шоичи, не сводя взгляда, направленного поверх сцепленных пальцев, с окна.       По звуку шагов он понял, что посетитель не один, и развернулся, откидываясь назад, на мягкую спинку обитого белой кожей кресла. Он уже не раз ловил себя на той мысли, что стоит оборудовать другой кабинет — под себя. Не подходит ему чистота белого цвета. Он слишком жалок для снега и облаков. Может, чёрный, такой же глубокий, как множество его предательств и вынесенных приговоров? Или грязно-серый, как его грязно-серые страхи, грызущие душу гнилыми зубами?       Он моргнул, отгоняя наваждение.       В кабинет вошли шестеро. Червелло, Магдалина и Ника, в привычных строгих костюмах, различающихся лишь в деталях и украшениях, двое крепко сложенных мужчин, служивших конвоем, и Хром Докуро, облачённая в длинную белую сорочку, полы которой при каждом шаге мягко обнимали её худые щиколотки. Позади неё держался Торикабуто, словно большая синяя тень.       — Можете идти, — велел Шоичи двум мужчинам.       Те послушно вышли за дверь. Додумались же — к хрупкой девушке приставлять такую охрану. Одна Ника с лёгкостью скрутит её и заломит руки, а на её иллюзии хватит и Торикабуто.       Шоичи прищурил глаза, всматриваясь в Хром. Что-то в её облике казалось неправильным, непривычным. Гладко причёсанные волосы, тёмной волной ниспадающие на покатые плечи, выступающие ключицы, руки, висящие вдоль тела. Глаза, понял Шоичи. Повязки на правом глазу не было. Вместо неё в глазнице красовался полноценный глаз с радужкой ярко-красного цвета, пересечённой чёрным зрачком-иероглифом.       — Мне надоели ваши подземелья, — проговорила Хром голосом, чуть более глубоким, нежели обычно. В её глазах — и в красном, и в тёмно-фиолетовом, — читалась лёгкая насмешка. — Готовься к увлекательному путешествию в Лапландию, Ирие.       — Куда? — растерялся Шоичи.       — В страну северных оленей. — Хром усмехнулась.       Разумеется, Вендикаре не располагалась в Лапландии. Но снег там был — море снега. Белизна, расстилающаяся до самого горизонта. Куда ни кинь взгляд — молочные равнины, слепящие глаза нестерпимым сиянием.       Частный самолёт остался в ближайшем городке, оснащённом аэропортом, а до Вендикаре пришлось добираться на вертолёте. Помимо самого Шоичи и Кикё, пилотировавших вертолёт, с ними были Хром, Торикабуто, приклеившийся к ней, точно банный лист и почти копирующий её движения, и странный мальчик с волосами цвета морской волны и удивительно цепким взглядом, от которого по спине ползли мурашки. Как оказалось, мальчик и не мальчик вовсе — ему двадцать лет, зовут его Фран, и он тоже участвовал в сражении с Виндиче, хотя Шоичи совсем не помнил его. Но всё же называть его «парнем» язык не поворачивался — больно молодо он выглядел. А нелепый головной убор, похожий на голову лягушки, автоматически сбавлял ему несколько лет.       Едва Фран открыл рот, Шоичи предпочёл сделал вид, что его тут нет и притвориться глухим. Мальчишка затыкался, лишь получая по голове от Мукуро, пребывавшего в облике Хром, на чей счёт большей частью и проходился.       — Снижайся здесь, — велел Мукуро. — Мы всё сделаем, ни в коем случае не лезьте туда сами — всё испортите. Ты, — он обернулся к Торикабуто, — тоже не вмешивайся. Иди следом и делай всё, что я скажу.       Усмешка, тронувшая губы девушки, была настолько нехорошей и пугающей, что Шоичи вмиг растерял все те жалкие крохи доверия, которые подпитывали его надежду на благополучный исход. Трезубца у Мукуро не было, и оцарапать тело Бьякурана он не мог, но что помешает ему создать иллюзию...       «Так, стой, оставь панику», — резко осадил сам себя Шоичи, снимая наушники с микрофоном и аккуратно кладя их себе на колени. С ними Торикабуто, который ничуть не уступает в мастерстве сотворения обмана Мукуро. Во всяком случае, хотелось верить в это.       Мукуро, Франа и Торикабуто не было очень долго. Кикё оставался спокоен, лишь время от времени бросал быстрые внимательные взгляды по сторонам, и Шоичи оставалось последовать его примеру. Но внутри всё сворачивалось от нервного напряжения. Если не справятся три иллюзиониста, то не справится уже никто. Проще будет пойти и приладить себе петельку на ближайшем суку.       — Не нервничайте, Ирие-сан, — проговорил Кикё, заставив Шоичи ощутимо вздрогнуть и мысленно чертыхнуться. — Торикабуто не подведёт.       Они появились внезапно, прямо из воздуха, рядом с вертолётом — словно тонкую белую простыню сдёрнули, открывая прячущихся под ней. Ладонь Хром, быстро впрыгнувшей в вертолёт, скрывала правый глаз, а пальцы напряжённо впились в кожу лица. Следом влез Фран, комментируя неудачную позу Мукуро, когда тот, не разглядев из-за закрытого глаза, зацепился за что-то, а за ним — Торикабуто, бережно держащий на руках закутанное в тёплые одеяла тело Бьякурана. Шоичи успел только увидеть пряди волос, таких же белых, как заснеженные горы впереди, прежде чем, подстёгнутый окликом Мукуро, надеть наушники и взять в руки штурвал.       В самолёте они не разговаривали. Шоичи постоял возле кажущегося безжизненным Бьякурана и отёр полотенцем вязкую жидкость с его лица. Он хотел дотронуться до щеки Бьякурана или до его волос, но с удивлением обнаружил, что кончики пальцев дрожат. Так и не прикоснувшись к нему, Шоичи бросил полотенце Кикё и ушёл.       Мукуро сидел у иллюминатора, подперев ладонью подбородок и задумчиво глядя на проплывающие внизу облака. Фран спал, распластавшись по дальнему сиденью, и его шапка съехала ему на лицо.       — Ты выполнишь своё обещание? — спросил Мукуро голосом Хром.       Он ведь мог набросить на себя сеть иллюзии, создавая поверх облика Хром свой собственный. Неужели пытался давить на жалость, выполняя чёрную работу и напоминая о данном слове в облике беззащитной девушки?       — Как только доберёмся до базы и врачи убедятся, что с Бьякураном всё в порядке, - ответил Шоичи, присаживаясь в кресло рядом.       — Не доверяешь мне? — Мукуро с усмешкой покосился на него. За глаз он больше не держался, и его ресницы чуть подрагивали, когда он насмешливо щурился.       — Нет.       Шоичи, игнорируя направленный на него взгляд, смотрел в иллюминатор. Главное — успеть проверить физическое состояние, и увезти Мукуро с Хром подальше от базы и выпустить до пробуждения Бьякурана. Он не станет сдерживать обещания, данные Шоичи — просто убьёт обоих иллюзионистов или вновь запрёт их в подземных помещениях да посмеётся над их наивностью. Шоичи не мог допустить этого. Всё, что у него было, кроме воли и верности — это жалкие остатки чести, которые он жаждал сохранить всеми доступными ему силами. За всё в жизни нужно платить, и две жизни в обмен на свободу Бьякурана — разве это не малая цена?       Не усидев на месте, Шоичи вновь направился к отсеку, в котором расположили Бьякурана. Пальцы по-прежнему дрожали, но, ощутив под подушечками не мёртвый холод, а мягкость и лишь лёгкую прохладу кожи, дрожь сошла на нет. Раствор был липким, но отвращения не вызывал – Шоичи, будучи не только физиком, но и химиком, прекрасно знал состав этого раствора и не испытывал чувства брезгливости. Только запоздалое чувство огромного облегчения. Пальцы правой руки скользили по затянутому в липнущую к телу белую ткань плечу, и это казалось ирреальностью. Столько времени... Эти месяцы – жалкое ничто в сравнении со многими годами, но раз удержав в руках то, чего так долго жаждал, уже невозможно с прежней лёгкостью отказаться от этого.       По прилёту Бьякурана первым делом привели в порядок, осмотрели и уложили в постель в их общей спальне, подсоединив капельницы с питательными веществами. Шоичи посидел на широкой двуспальной кровати рядом с ним, рассматривая белёсые ресницы, сомкнутые веки, мерно вздымающуюся под ровными вдохами грудь, и с трудом заставил себя встать. Теперь Бьякуран никуда не денется. Теперь можно в любой момент прийти в спальню и смотреть на него, сколько захочется. Но остались ещё дела, не терпящие отлагательств.       — Торикабуто, — позвал Шоичи, тихо прикрывая за собой дверь.       Он не успел и глазом моргнуть, как Торикабуто оказался перед ним. На сей раз Шоичи не вздрогнул и не отшатнулся — успел привыкнуть к таким внезапным появлениям своего Венка. Взгляд упал на кольцо Неба, по-прежнему украшавшее палец. Скорее бы избавиться от него. Вещи должны находиться у тех, кому принадлежат по праву.       Чудовище в резной маске скалящегося демона едва заметно кивнуло, давая понять, что слушает. Шоичи слышал порой, как Торикабуто разговаривал с Бьякураном, но сам удостаивался лишь молчания. Бьякуран наверняка не поддавался иллюзиям и умел видеть сквозь них. А Шоичи — нет, и он прекрасно понимал, что отсутствие этого умения и лёгкая внушаемость отнюдь не прибавляли ему уважения в глазах Торикабуто. Если у него там есть глаза.       — У меня для тебя пара мелких поручений. Я хочу, чтобы ты сопроводил Мукуро и Хром, проследив за ними и удостоверившись, что они действительно ушли. А не околачиваются на базе. И ещё... найди мне одного человека. Он иллюзионист, потому только ты сможешь его выследить.       Торикабуто вновь кивнул и едва слышно заскользил прочь. Как же велико порой было желание задрать ему синюю хламиду и заглянуть под неё. Или сорвать маску. Он имел право это сделать, как признанный лидер, но каждый раз одёргивал себя. Это сущее ребячество. Сейчас его ждёт другое дело, куда более важное — встреча со старым знакомым, за которым остался должок.       Он вернулся в спальню, чтобы уж теперь никуда не уходить. И спать Шоичи лёг рядом с Бьякураном, прижавшись щекой к его руке. От него пахло чистотой и душистым мылом, и кожа больше не была прохладной на ощупь — тёплой, почти горячей. И было так приятно ощущать губами биение его пульса на запястье свободной от капельницы руки. Темнота неслышно подкрадывалась на цыпочках, клала ладони на плечи, дотрагивалась пальцами до век, смыкая их, ласково обнимала и покачивала тело в своих нежных объятиях. Шоичи любил темноту. За все эти годы она стала его родной сестрой.       — Шо-чан.       Тихий шёпот, согревающий щёку. Шоичи вздрогнул, дёрнулся... и проснулся. Нашарил на тумбе очки, надел их, сел и только тогда понял, что голос Бьякурана вовсе не приснился ему. Бьякуран очнулся от глубокого искусственного сна и довольно улыбался. Шоичи приник к его губам в долгом поцелуе и почувствовал, как сходит с ума от медлительной и сладкой тягучести этого поцелуя. Было стыдно за свою несдержанность, но он ничего не мог с собой поделать.       Сесть Бьякуран ещё не мог — слабость не успела исчезнуть за сутки, — потому Шоичи просто лежал рядом с ним и говорил без умолку. Рассказывал о Джессо, об успехах на линиях фронта, об одержанных победах, о своей глупой доверчивости. Бьякуран помрачнел, когда речь зашла о пулевом ранении от Тсунаёши, но ничего не сказал — только нащупал пальцами ватный тампон, прикреплённый к груди—– в повязках Шоичи уже не нуждался, а пользоваться пламенем Солнца не захотел. Саднящая и досаждающая боль — хорошее напоминание о своей ошибке.       Подняв руку над лицом, Шоичи всмотрелся в кольцо Марэ. Он ничего не сказал о нём Бьякурану, а Бьякуран не спрашивал. Просто взял его за запястье, поднёс тыльную сторону кисти к губам и мягко поцеловал кожу чуть ниже надетого кольца. Шоичи предпочёл воспринять это как немое одобрение, но избавиться от нервного беспокойства до конца не смог — он был уверен, что Бьякуран чем-то недоволен. Но он вёл себя непринуждённо и легко, радовался, разговаривал, и ни один его жест не нёс в себе ни тени недовольства, позволяя расслабиться.       Торикабуто пришёл ближе к полудню. Шоичи отстранился, лишь теперь вспоминая, что он до сих пор в одних пижамных штанах и футболке. Было очень непривычно лежать с кем-то в одной постели, когда на тебя смотрят, даже если это — непонятное создание.       — Мне нужно уйти, Бьякуран-сан, — проговорил Шоичи, наклоняясь, и дотрагиваясь губами до его щеки.       — Зачем? — глаза Бьякурана чуть прищурились.       — Важное дело. Я позову к вам Блюбелл с Дейзи, Закуро и Кикё.       Бьякуран промолчал, но всё то время, пока Шоичи, забив на присутствие Торикабуто, прыгал по комнате, переодеваясь, не сводил с него острого взгляда. И даже уходя, Шоичи ощущал спиной этот взгляд.       — Пойдёшь со мной, — бросил Шоичи, проверяя, полна ли обойма пистолета.       Оружие отправилось под полу лёгкой весенней куртки. Торикабуто сел в машину, но даже не подумал пристегнуться. Вообще, он сам по себе смотрелся довольно странно в автомобиле.       По дороге к нужному месту Торикабуто снизошёл до Шоичи и рассказал, что у Генкиши назначена встреча в парке. Там довольно людно и он скрыт иллюзией, но Торикабуто сможет без труда разбить её или перестроить под нужный для Шоичи вариант. Почуяв лёгкую нотку самодовольства в его голосе, Шоичи тихо усмехнулся. Гордости всем пятерым подчинённым Бьякурана не занимать, как и ему самому. Венки были орлами, гордо парящими в небе. Гордость. А есть ли у Шоичи гордость? Всю свою сознательную жизнь он считал, что нет. Но разве пошли бы они за человеком, лишённым столь ценного для них качества?       Он заметил Генкиши ещё издалека. Мимо неспешно прогуливались молодые люди, шумно бегали ребятишки где-то в стороне, торопливо шагали строго одетые мужчины, ежесекундно косясь на наручные часы — война отнюдь не помеха бизнесу. Только Генкиши казался частью этого парка — неподвижный, он стоял рядом со скамьёй и любовался цветами черёмухи. Мелкие белые лепестки осыпались при каждом сильном дуновении ветра и ложились на плечи Генкиши, на его гладко причёсанные, коротко остриженные волосы. Его глаза горели, ловя солнечные лучи, от которых жёлтые радужки казались ярко-золотыми, пронизанными светом. Жутковатое зрелище.       Если Генкиши и заметил их, то не подал виду. Лишь когда Шоичи остановился в паре десятков шагов, спиной ощущая немое присутствие Торикабуто, Генкиши чуть повернул лицо и скосил глаза, удостаивая его равнодушным взглядом.       — Ирие, — проговорил он непонятным тоном, оставляя Шоичи теряться в догадках относительно смысла этого короткого высказывания.       — Ты ведь знал, что на кладбище будут Виндиче, да?       Шоичи решил не забивать себе голову глупостями. Вместо этого он тоже взглянул на черёмуху. От тускло-белой с зелёными просветами кроны исходил странный запах – его с трудом можно назвать приятным, но если сосредоточиться на иных запахах — сухого асфальта под ногами, зелени, земли, — то можно получить искреннее удовольствие от любования этими невзрачными соцветиями. Стоит посетить Японию вместе с Бьякураном. Сакура весной не в пример краше.       «Наверное, я похож на черёмуху», — промелькнула мысль.       — Знал, — ответил Генкиши, не отводя взгляда. — Мы больше не враги, Ирие. Бьякуран в тюрьме. Мне не нужна твоя смерть.       — Зато мне твоя пригодится, — пожал плечами Шоичи, извлекая из кармана пистолет и наставляя его дуло на Генкиши. Где-то там, на задворках сознания, что-то доброе и человечное пришло ужас от той лёгкости, с какой рукоять оружия легла в ладонь, а слова о чужой смерти сорвались с губ.       — Ты не сможешь,—- с равнодушием проговорил Генкиши, отводя взгляд и поднимая его на цветущее дерево. — Ты...       Он не успел договорить. Палец лёг на спусковой крючок, и грянул выстрел. Никто и ухом не повёл — люди продолжали идти мимо, не видя ни убийцу, опустившего даже не дрогнувшую руку с пистолетом, ни покачнувшееся и тяжело рухнувшее на асфальт тело. Лужа крови медленно растекалась под ним, и казалось, что это не кровь, а просто асфальт неспешно окрашивается тёмно-бордовым, и даже пыль впитывает эту краску.       — Я надеялся, ты растянешь удовольствие, — раздался из-за спины голос Торикабуто.       — В голливудских боевиках люди всегда слишком много болтают перед смертью, — ответил Шоичи, ставя пистолет на предохранитель и пряча его в карман. — Не хотелось бы выслушивать длинную бестолковую тираду.       Услышав странный звук, Шоичи растерянно обернулся. Он не сразу сообразил, что Торикабуто смеётся — впервые на его памяти. Венки полны сюрпризов и не устают удивлять неожиданными сторонами.       Когда они, оставив тело Генкиши лежать в тени черёмухи, собирая мух, вернулись на базу, все Венки уже были в спальне. Блюбелл, оседлав Бьякурана, довольно скакала на нём, совершенно не думая, как это выглядит со стороны. Почувствовав жар, приливший к щекам, Шоичи отвёл глаза, пропуская вперёд Торикабуто и прикрывая за собой дверь. Закуро сидел на подоконнике и со скучающим видом взирал на потолок, Дейзи что-то тихо и торопливо рассказывал под довольный смех Блюбелл, а Кикё негромко разговаривал по сотовому телефону, бездумно дотрагиваясь пальцами до корешков книг, лежащих на столе.       — По твоей вине меня не пустили лечь на кровать, Ирие, — вялым голосом пожаловался Закуро.       — Лежать рядом с Бьякуран-саном — моя прерогатива, — поправив очки, ответил Шоичи.       Закуро громко фыркнул. Внутри до сих пор всё переворачивалось от его грубости и частой пошлости, но Шоичи настолько привык парировать любые его высказывания, не позволяя смутить себя, что даже сейчас, когда рядом была защита в виде Бьякурана, машинально отвечал в совершенно не свойственной ему манере. За одно Шоичи был благодарен Закуро — за вбитую в голову уверенность в себе, пусть сам Закуро и не догадывался о своих заслугах.       Ещё несколько дней Бьякуран провёл в постели, развлекаясь попытками отвлечь Шоичи от работы. Когда на рабочем ноутбуке случайно выскочил рекламный баннер сайта для взрослых с откровенной фотографией, Бьякуран, по закону подлости так не вовремя заглянувший через плечо, залился смехом.       — Я понимаю, что меня долго не было, Шо-чан, но если тебе так невтерпеж...       — За... замолчите, ради Бога! — Шоичи захлопнул ноутбук, чувствуя, что отчаянно краснеет. И отчасти — от правдивости слов Бьякурана. Чёрт побери, почему у его психики выработался стойкий иммунитет против Закуро, но Бьякуран спокойно пробивал все щиты невозмутимости?       Ночь из-за этого клятого баннера оказалась сущим кошмаром: Бьякуран крепко обнимал Шоичи, тёрся кончиком носа о затылок, забирался ладонями под край футболки, невесомо дотрагивался губами до изгиба шеи. А затем, довольно мурлыкнув Шоичи на ухо, спокойно уснул. «Ненавижу вас», — раздражённо подумал Шоичи, чувствуя, как горит тело, за долгие месяцы истосковавшееся по ласкам, и как даже дыхание, щекочущее кожу затылка, заставляет вздрагивать.       Уснуть не удавалось долго, а будить Бьякурана Шоичи откровенно побоялся. Он поймал себя на мысли, что вообще опасается Бьякурана — его непредсказуемости, от которой порой волосы дыбом встают. И, мучимый такими мыслями, Шоичи рассматривал потолок и ворочался, пока не забылся тревожным сном.       Он даже не сомневался, что проснётся в дурном настроении. Зато Бьякуран был весел и безмятежен. Не зря говорят: «Сделал гадость — сердцу радость». Врач разрешил Бьякурану отменить постельный режим, и теперь по кабинету Шоичи, тщетно пытавшегося сконцентрироваться на отчёте финансистов Джессо, летали самолётики, сделанные всё из тех же отчётов.       — Бьякуран-сан, слезьте со стола.       Бьякуран лишь взъерошил его волосы и сделал вид, что ни при делах, продолжая развлекаться и запускать самолётики. Слезать с папки с документами, на которой он изволил сидеть, Бьякуран отказался наотрез. Шоичи молча снял очки и накрыл лицо ладонью. Он ненавидел это утро. Потому что совершенно не выспался, потому что был завален работой, потому что его отвлекали, потому что ему всё ещё хотелось секса. Потому что Ника до сих пор не принесла кофе. О, легка на помине.       —Ирие-сама, — Ника поставила на стол две кружки с кофе. — Не забудьте, через десять минут у вас видео-конференция с...       — Да-да, точно. А я и забыл про неё, — мысленно чертыхнувшись, Шоичи приник к кружке, одним глотком осушив её почти на половину. — Принеси ещё кофе, пожалуйста.       Бьякуран принялся играть его ручкой, подбрасывая вверх, но не поймал, и та покатилась под стол.       — Между прочим, Бьякуран-сан, — мрачно проговорил Шоичи, подтягивая к себе раскрытый ноутбук и запуская Skype, — я делаю ВАШУ работу. Проявите уважение.       Бьякуран полез за ручкой, едва не опрокинув на Шоичи кофе и по пути приложившись лбом о подлокотник кресла.       — Ты прекрасно справляешься с обязанностями босса, — отозвались из-под стола.       — Хотите сказать, что намерены и дальше отлынивать? И, Бьякуран-сан, — Шоичи с тоской посмотрел на изрядно обедневший отчёт. — Прекратите таскать листы для своих самолётиков. Делайте их из чистой бумаги.       Бьякуран устроил руки на коленях Шоичи и положил подбородок на сцепленные пальцы, с лёгкой насмешкой глядя на него снизу вверх.       — Из чистой слишком скучно.       — Ещё скажите, что самолётики, сделанные из чистой бумаги, летают хуже. И вообще, — он проверил камеру, дожидаясь звонка. — Вылезайте из-под стола.       — Зачем?       — Мне неуютно. От вас в любой момент можно ожидать какой-нибудь подлянки. А у меня совещание с главами американских семей, которые, кстати, до сих пор не поставлены в известность о вашем освобождении.       Бьякуран хитро улыбнулся и потёрся щекой о колено Шоичи. Это было слишком предсказуемо, но вытащить его Шоичи уже не успел — поступил звонок.       Пока Бьякуран развлекался невинными ласками, мягко поглаживая кончиками живот, колени и запястья, Шоичи удавалось вникать в чужие слова и следить за ходом дискуссии. Но когда Бьякуран потянул вниз язычок молнии на брюках, он с трудом удержался от... он и сам не знал, от чего конкретно: от сбрасывания звонка, от попытки дать по рукам или от чего-либо ещё. Щекам стало жарко, и Шоичи от всей души понадеялся, что разрешение камеры не зафиксирует нездоровый румянец на лице.       По комнате разливался шумный говор отчаянно спорящих друг с другом людей, и тихое, горячее дыхание Бьякурана казалось чем-то нереальным, доносящимся из другого мира.       В кабинет тихо вошла Ника, и, не поведя бровью, поставила на стол кофе, после чего столь же невозмутимо удалилась, заставив Шоичи мысленно сгорать и от стыда, и от желания — Бьякуран методично издевался над ним, садистски растягивая удовольствие. Он пытался не думать о том, как выглядит со стороны, хотя искренне надеялся, что прилепленная на лицо маска безразличия держалась крепко. Он закусил губу, и зубы впивались в неё всё сильней, сдерживая сбившееся дыхание, могущее стать странной неожиданностью для людей по ту сторону монитора.       Бьякуран отстранился и потянулся к ноутбуку, ничуть не заботясь о том, что может попасть под объектив камеры. Отыскав на панели задач значок Skype, он выключил программу и притянул Шоичи за галстук к себе, заставляя наклониться.       — Хватит, — шепнул он, коротко целуя и выпуская из пальцев галстук.       Шоичи понял, что именно «хватит». Откинувшись назад, он смог, наконец, избавиться от сковавшего его тело напряжения вперемешку с острым чувством стыда перед всеми сразу. Шоичи снял с себя очки и, не глядя, положил их на стол, зарываясь пальцами свободной руки в чужие пряди на затылке, сжимая их. Собственные волосы беспорядочно лезли в глаза.       И уже когда Бьякуран просто сидел на полу, прижавшись щекой к коленям Шоичи и подставляя голову под мягкие поглаживания обеими руками, в кабинет, коротко постучавшись, но не дожидаясь ответа, вошёл Кикё.       — Я невовремя, — заметил он.       — Нет, Шо-чан уже кончил... с совещанием, — ответил Бьякуран, вылезая из-под стола. Шоичи пожалел, что не может хорошенько его стукнуть. Ещё он пожалел, что не может прямо сейчас провалиться сквозь землю. «Не кабинет, а проходной двор какой-то», — раздражённо думал он, хватая в руки чашку с кофе и торопливо отпивая, чтобы смочить пересохшее горло. Поперхнувшись, он закашлялся.       Бьякуран о чём-то переговаривался вполголоса с Кикё, но Шоичи не вслушивался. Застегнув молнию и водрузив на нос очки, он попытался с головой уйти в отчёты, чтобы не думать о случившемся. Всё же это — их первый контакт после столь длительной разлуки, а всё прошло так быстро, в кабинете, под гул чужих голосов и при шастающих туда-сюда подчинённых. Не зря Спаннер обозвал его романтиком. Тело своё получило, а вот душа желала чего-то особенного, запоминающегося. Хотя, такое он тоже вряд ли забудет.       Кикё ушёл, и Шоичи, тяжело вздохнув, уронил голову на стол, больно ударившись о столешницу лбом. А потом — ещё раз, для верности, чем изрядно развеселил Бьякурана.       Вечером, после душа, Шоичи замер на мгновение перед зеркалом, глядя не на себя — на отражение своей руки с надетым на палец кольцом Марэ. Как долго Бьякуран собирается отдыхать, спокойно отдавая другому человеку бразды правления своей семьёй? Или он ждёт, когда Шоичи наиграется в босса и сам вернёт кольцо? «Завтра», — решил он, зарываясь рукой в волосы. Сред его рыжих прядей тускло блеснул округлый камень кольца. Да, завтра они уедут вдвоём из этого чёртового города, хотя бы на пару часов сбегут от дел, от войны, от рутины — от всего, и будут просто ехать вперёд, пока не придётся вернуться. Они уедут в сумерках, когда тени длиннее всего, когда мир такой зыбкий и призрачный, когда кажется, что находишься не в реальности, а где-то за туманной гранью снов.       Подвязав махровый халат поясом, Шоичи вышел в спальню, ероша влажные волосы. Бьякуран сидел на краю кровати, в брюках и выправленной рубашке и, кажется, даже не заметил его возвращения. Он смотрел в окно поверх сцепленных в замок пальцев — на гаснущее небо, на тускло розовеющие облака, на надвигающуюся с востока темноту. Шоичи обнял его со спины, зарываясь лицом в снежно-белые волосы, с сожалением отметив, что Бьякуран даже не вздрогнул.       — О чём вы думаете? — спросил он, неторопливо расстёгивая пуговицы рубашки.       — Я просто смотрю на закат. Красиво, правда? Так похоже на море крови, — ответил он, позволяя расстегнуть рубашку до конца. Ткань с тихим шорохом соскользнула с его плеч, обнажая спину и два косых шрама на лопатках. — После моря крови неизбежно приходит тьма ночи. И только потом — рассвет.       Шоичи легко очертил кончиками пальцев контур каждого шрама.       — Это тревожит вас?       — Тревожит? — в голосе Бьякурана проскользнуло удивление. — Нет. Я уже искупал мир в закатном море крови и пережил тёмную ночь. Теперь время рассвета.       Шоичи мягко отстранился и встал с кровати, чтобы открыть окно. Он и сам понимал, какую глупость сказал. Бьякуран не тревожился — он предвкушал дальнейшие неожиданности и повороты жизни. Должно быть, его ничто не способно сломить — ни одно поражение. И ни одна тюрьма не удержит его стремления ввысь.       Закат дыхнул весенней свежестью и теплотой. Шоичи вернулся к кровати, опустился на пол у ног Бьякурана и устроил голову на его коленях. Город за окном пел, купаясь в багрянце заката и погружаясь в шумный сон.

***

      Шёл дождь. Весенние дожди совсем не такие, как осенью. Осенью они тяжёлые, полные печали и тоски, и кажется, что если поймаешь на язык хотя бы каплю, то почувствуешь солёную горечь слёз.       Весной же дождь чист. Он ещё холодный, но мягко искрится в свете фонарей. Стена тихо шелестящего дождя словно впитывала синеватые сумерки вокруг и отдавала свет. Мокрый асфальт блестел, как тёмное зеркало. Шоичи опустил стекло машины, и в салон ворвался воздух, напоенный ароматами распускающейся зелени и дождевой влаги. Торжество возрождения. Не хотелось запирать себя в четырёх стенах, но не было желания и покидать автомобиль в городе, испачканном кровью. Отпечатки смерти были везде, и даже дождь не в состоянии омыть эти шрамы и заживить их.       Машина плавно свернула к выезду из города. Усиленно трудились дворники, сметая шёлковую серебристую завесу воды, струящейся по лобовому стеклу. Видимость была ужасной – капли дождя ловили свет фар и отражали его, но Шоичи нравилось смотреть на сыплющиеся с неба искры. Вот только скорость пришлось сбавить.       Они ехали в молчании, и каждый думал о своём. Бьякуран прислонился лбом к стеклу и с лёгкой задумчивой улыбкой смотрел на проплывающие мимо дома. Шоичи жалел, что не может прямо сейчас притормозить и повернуться к нему, и любоваться им, и дотрагиваться до его волос, и дышать запахом его кожи. Не сейчас. Ещё чуть-чуть, когда автомобиль вывезет их из этого унылого царствия, жаждущего утреннего солнца. Лишь когда всё вокруг расцветёт и разольётся ароматами сирени и яблонь — только тогда можно будет спокойно гулять по этому городу, забыв о его мучительной изломанности.       Шоичи притормозил, свернув к обочине, заглушил мотор и посидел немного в молчании. Его руки свободно лежали на баранке руля, и кожа запястий остро ощущала шероховатость кожаного плетения. Все чувства обострились, будто он находился на изнанке мира и смотрел вовсе не своими глазами.       Открыв дверцу, Шоичи вылез наружу, под дождь. Дождевая пелена застилала глаза, крупные капли стекали по стёклам очков, лишая зрения, но сейчас зрение и не нужно. Он прикрыл глаза, слушая, как дождь бьётся об асфальт, о капот машины, о собственные плечи и подставленные ладони. Он слушал, как громко хлопает дверь, как тихо звучат шаги Бьякурана. Кольцо на пальце показалось такой тяжестью, от которой хотелось избавиться как можно скорее. И Шоичи стянул кольцо, обрамлённое крыльями. Открыв глаза, он сморгнул с ресниц капли воды, всмотрелся в тусклый, похожий на опал, камень, сейчас казавшийся безжизненным, лишённым своего привычного загадочного блеска, и протянул кольцо Бьякурану. Дождь мягко поцеловал пальцы, омыл самые кончики, на миг соприкоснувшиеся с пальцами Бьякурана, когда он принял кольцо.       — Не жаль расставаться с ним?       Бьякуран надел кольцо на палец, и мгновенно стало так легко и хорошо, словно с плеч сбросили тяжёлую корзину, доверху наполненную скомканным тряпьём ответственности. Шоичи хотел быть рядом с Бьякураном в его семье, хотел стать надёжной опорой, и он рождён только для этого.       — Нет. Я не небо.       — Да, - Бьякуран ласково дотронулся до его щеки, стирая с кожи искристую влагу. — Ты — солнце.       Шоичи накрыл ладонью его пальцы. По запястью побежала вода, затекая в рукав до самого локтя. Прохладное щекочущее прикосновение дождя. Ощущения от этих двух касаний тесно сплелись, и в них было всё то, что оставалось невысказанным и никогда не будет произнесено вслух. Вместе с первой вспышкой далёкой молнии пришло понимание: Бьякуран доверяет ему. И это доверие от человека, для которого все понятия о чести — пустой звук, бесценно.       — Знаешь, — Бьякуран мягко поцеловал его скулу, собирая губами капли. — Я благодарен Тсунаёши за своё заточение. Чтобы постичь истинную ценность свободы, нужно оказаться в цепях.       — Вы всегда ценили её.       — Да. Но я слишком привык к небу над головой и забыл, что значит оказаться лишённым его.       Внутри всё сжалось от нестерпимой нежности к этому человеку, могущество которого повергло в руины десятки городов. Темнота обступала со всех сторон, обнимала, даря лёгкую прохладу, сближала, заставляя подойти чуть ближе, зарыться пальцами в мокрые от дождя пряди, втянуть носом их запах, опьянеть от него и подставить губы для поцелуя со вкусом неба.       Трасса изгибалась и растворялась в ярком свете фар и в мягкой невесомой дождевой вуали. Она была похожа на тёмно-серую реку, по которой вперёд текут потоки рыжевато-золотых искр.       — Я обещал тебе кольцо Солнца, — шёпот обжёг замёрзшую от холодной воды кожу, заставляя вздрогнуть и поёжиться.       — Оно мне не нужно, Бьякуран-сан.       — Ты не сможешь числиться моим...       — Предпочту быть просто вашим, а не Погребальным Венком, — перебил его Шоичи.       Хотелось прижаться к нему всем телом, отбирая его тепло и делясь своим, но Шоичи оставался на месте, прикрыв глаза. Он наслаждался чувством притяжения, какое возникает только при маленьком расстоянии между двумя людьми, когда что-то настойчиво толкает в спину, чтобы сократить дистанцию, но приходится осаживать себя и терпеть, смакуя предвкушение от тесных и крепких объятий.       — Люди Джессо уважают меня, и уважают не за кольцо на пальце.       Он приоткрыл глаза. Его ресницы дрожали от брызг, попадавших в глаза. Хотелось улыбаться, но Бьякуран был серьёзен, и Шоичи тоже пытался выглядеть серьёзным. Он изо всех сил сдерживал улыбку, рвущуюся на губы, играющую в их уголках.       — Ты изменился, Шо-чан.       Шоичи почти испугался, глядя в кажущиеся тёмными глаза, на дне которых плескалась столь несвойственная этому человеку серьёзность, но Бьякуран развеял все его страхи одной мягкой улыбкой, добавляя:       — Стал чище.       — Чище?       — Да. Видишь? — Он поднял голову. — Небо тоже пытается очиститься. И земля. Весь мир.       Его профиль казался размытым из-за мокрых стёкол очков, а в его волосах путался яркий свет фар за спиной, и это делало его похожим на настоящего ангела. Видение, явившееся на краткие мгновения, чтобы затем раствориться и исчезнуть навсегда. Как тогда, целую жизнь назад. Он действительно исчез, растворился в лучах заходящего солнца. Глубоко в душе мерзким червяком взвился страх, что Бьякуран исчезнет и что завтра никогда не наступит, и Шоичи будет вечность брести по мокрой ленте трассы, сбивая ноги, почти падая от усталости, впитывая в себя дождь, постепенно и сам растворяясь в нём, становясь бестелесным призраком, состоящем лишь из дождя.       Когда руки Бьякурана легли на плечи, Шоичи почувствовал, что его бьёт крупная дрожь. Ему не было холодно — он тепло одет, и куртка не пропускает влаги, но справиться с этой дрожью не удавалось. Будто что-то тёмное билось наружу из его тела. Воображение услужливо подсунуло парочку фильмов ужасов, и Шоичи немного расслабился, но его продолжало трясти.       Ничего не сказав, Бьякуран открыл дверцу заднего сиденья, пропуская Шоичи вперёд и забираясь следом. Шоичи скинул с себя мокрую куртку и потянулся к водительскому месту — закрыть окно, пресекая поток холодного воздуха в салон. Бьякуран обнял его, и они долго говорили о сущей ерунде. Сумерки давно сгустились, и ночь растеклась над трассой водянистыми чернилами.       Вдруг о чём-то вспомнив, Бьякуран запустил руку в карман своего плаща и вытащил простую маленькую свечу в алюминиевой подставке. От свечи пахло мылом и апельсином.       — Смотри, Шо-чан.       Щёлкнула зажигалка, и вспыхнул крошечный дрожащий огонёк. Пламя плавно перетекло на пропитанный воском белый фитиль, и вот в полумраке заплясали два язычка. Бьякуран потушил зажигалку, опуская её обратно в карман.       — Бьякуран-сан, это опасно! — Шоичи невольно подался назад. — Если что-то загорится...       — Брось, — Бьякуран улыбнулся, поднося руку к свече. Огонь лизнул кончики его пальцев, и Бьякуран одёрнул их. — Что значит этот крохотный огонёк в сравнении с тем адом, который окунулся в нас?       «Не мы упали в ад, ад упал в нас», — мысленно повторил его слова Шоичи, ведя мысль дальше. Огонь отражался в глазах Бьякурана, насыщая их мягким сиянием. Разве не об этом мечтал он, сидя в одиночестве февраля, сжигая ненужные листы бумаги в недрах камина и чувствуя жар огня на коже? Не стоит позволять страху управлять собой — тогда он может одержать верх и отобрать много ценностей. Испугайся маленького огня в тесноте салона автомобиля, и лишишься взгляда сиренево-янтарных, из-за света, глаз. Глаз, в которых дрожит и танцует пламя. И казалось, будто это пламя — вовсе не отражение огня свечи, а собственное пламя Бьякурана, слабая тень его внутреннего пожара. Он горел так ярко, как горит небо на закате, когда умирает солнце... или на рассвете, когда солнце восстаёт и восходит ввысь.       — Мне не стоило приходить тогда к тебе, Шо-чан, — проговорил Бьякуран. Он чуть наклонил свечу, и воск потёк по его пальцам, тяжёлыми глянцевыми каплями срываясь на его белые джинсы. — На закате.       Шоичи незаметно прикусил губу изнутри. Возникло стойкое ощущение, что его мысли — раскрытая книга, которую Бьякуран читает с такой удивительной лёгкостью.       — Почему?       — Нужно было прислать тебе букет белых лилий, — воск всё капал, растекаясь мгновенно застывающими лужицами по ткани джинсов. — Возможно, тогда тебе было бы легче ждать меня. Ты ведь ждал, Шо-чан?       Шоичи протянул руку, ловя на кончики пальцев горячий воск. Жжёт.       — Я ни на что не надеялся. Но — ждал.       Дождь барабанил в стёкла, просясь внутрь или желая позвать их к себе, в свои прохладные объятия. Свеча могла гореть ещё дольше, но Бьякуран ловко погасил её двумя пальцами. Шоичи взял его за руку и мягко поцеловал подушечки этих пальцев, ощутив тонкий и едва уловимый запах огня.       — До рассвета ещё часа три, — проговорил Бьякуран, бросая взгляд на экран мобильного телефона. Недовольно прищурившись от яркого искусственного света, он спрятал телефон и отставил в сторону свечу, чей расплавленный воск тихонько колыхнулся в такт его движению. — Давай переждём дождь и пойдём пешком обратно к городу.       — Но это же очень далеко, — растерянно пробормотал Шоичи. Он совершенно не привык к длительным прогулкам и уставал уже через час.       — Не забывай, что я умею летать, — улыбнулся Бьякуран, притягивая его к себе и крепко целуя.       От его прикосновений по высохшей после дождя коже растекался жар, но Шоичи не позволял себе целовать Бьякурана настойчивее и глубже. Было что-то приятное и дурманящее в целомудренных прикосновениях под музыку дождя, и хотелось сохранить это ощущение до утра, не портя зыбкое, робкое и хрупкое таинство ночи яростным пожаром похоти.       — А потом, — губы Бьякурана коснулись краешка уха, заставляя вздрогнуть. Жестокая игра со своими желаниями, игра на выносливость и волю, но тем радостнее будет по возвращении в город устало упасть в долгожданные объятия, отдавая всего себя без остатка. — Потом мы встретим рассвет.       Бьякуран невесомо целовал щёки Шоичи, его губы, подбородок, шею, плечи, оттянув край ворота джемпера, зарывался пальцами в его волосы, ероша их, и мягко гладил кончиками пальцев тонкую кожу за ухом. В этих прикосновениях не было ни капли настойчивости и резкости, столь свойственной темпераменту Бьякурана. Словно он тоже принял негласные правила игры, лишь дразня, почти вплотную подступая к запретной черте и в последний миг делая шаг назад, чтобы затем вновь приблизиться к границе и вновь отступить.       Когда дождь перестал, они вновь выбрались наружу. Шоичи надел свою куртку, пахнущую сыростью, но не стал застёгивать замок, позволяя влажному воздуху осторожно обнимать его. Подсохшие, но ещё влажные волосы вились сильнее обычного, некоторые пряди слиплись, и Шоичи взъерошил их, пытаясь придать причёске хоть видимость аккуратности. Получилось наоборот.       И они брели вдвоём по обочине трассы, одни, в непроглядной темноте и тишине, только позвякивали ключи кармане, да тихо звучали шаги. Если помолчать и прислушаться, то можно было услышать, как дождевая вода капает с листьев. От земли шёл густой запах сырости. Ночь казалась живой, она разговаривала с ними, пела им, шептала на ухо свои никому неведомые мысли. И даже когда забрезжил рассвет и тонкая полоска вдалеке, у горизонта, посветлела, ночь не желала уходить, отчаянно цеплялась руками за плечи, обнимала, точно прощаясь навеки. И действительно — навеки, ведь эта ночь уже никогда не вернётся, она осталась позади, в недалёком прошлом, а навстречу им распускался цветком невиданной красоты рассвет. Заря принесла с собой серость, окрашивая этим невзрачным цветом всё вокруг: трассу, деревья, зелень, траву, небо, их самих. А потом, когда Шоичи совсем выбился из сил, и Бьякуран расправил крылья, проснулось солнце, точно пленник, вырвавшийся из тюрьмы сырой земли. Солнце подарило и небу, и миру краски, насыщая жизнью всё вокруг.       Бьякуран притянул к себе Шоичи, крепко обнимая его перед тем, как искрящиеся в утреннем свете большие белые крылья поднимут их обоих в воздух, пронизанный мягкой позолотой солнечных лучей. Город впереди, так близко и одновременно — так далеко, жил своей собственной жизнью, отдельной от людей, и он просыпался вместе с солнцем. А солнце воспаряло вместе с ними и сопровождало их, и смотрело на них, и обнимало их с нежностью и лаской, как давеча — ночь, но объятия эти были тёплыми и почти родными.