Часть V
17 марта 2013 г., 18:48
Посмотри под ноги, Там твои подвиги, Там твои голоса, Под тобой небеса. Может быть никогда Не вернёшься сюда. Это так, просто боль Над твоей высотой. Линда
Рождество давно миновало. Тоскливый унылый праздник, встреченный в обществе банки колы и он-лайн игры. Шоичи и раньше частенько встречал этот праздник в одиночестве, но именно в этот раз он ощутил остро, как никогда, насколько ему не хватает Бьякурана. Никакой шумихи и суеты — тихий вечер наедине друг с другом. Вендикаре – не самое праздничное место. Шоичи вздохнул, и перевернул страницу отчёта. Висящая по стенам мишура раздражала, вызывая неприятные воспоминания почти двухмесячной давности, но Блюбелл наотрез отказывалась снимать её и постоянно порывалась нацепить на шею Шоичи какую-нибудь блестящую гадость. Эта девочка утомляла — её отличное настроение резко и внезапно сменялось раздражением, злостью, капризностью, доходя до истерик, но прогонять её было бессмысленно. Она упорно вилась вокруг, настойчиво требуя внимания. Понимая, что ему необходима лояльность Венков и что ссоры ни к чему не приведут, Шоичи стойко терпел, всеми силами пытаясь абстрагироваться и сосредоточиться на работе. Теперь, когда вся разросшаяся семья Джессо легла на его плечи, у него едва оставалось время на сон. Он напоминал сам себе Тсунаёши с вечными кругами под глазами, но, в отличие от него, Шоичи не пытался делать всё один. — Эй, Ирие! У меня компьютер сломался. Шоичи, вытянувшийся на софе, устало вздохнул и поправил очки, рассматривая сбитый прицельным ударом ноги монитор. Закуро лениво откинулся назад и покрутился на стуле, всем своим видом демонстрируя откровенную скуку. — Разумеется, он сломается, если бить по монитору пяткой. — Я не виноват, — пожал он плечами. — Меня убили. Временная резиденция Джессо в Риме представляла собой крупный особняк, даже отдалённо не похожий на гигантские сталагмиты американских баз. Основным плюсом этого места Шоичи по наивности своей считал тишину и покой, без толпы подчинённых, вытягивающихся по струнке, стоит пройтись по коридорам. Вот только он не учёл одного фактора — Венков, проследовавших за ним в Рим. Работал один Кикё — дисциплинированный, строгий, аккуратный, он хорошо помогал. — Можно я воспользуюсь твоим? — Закуро отъехал на стуле от стола и врезался спиной в стену. — Нельзя. — Вот чёрт. Получив отказ, Закуро мгновенно потерял к Шоичи интерес и стал увлечённо рассматривать потолок гостиной. Его пиджак небрежно валялся прямо на полу, распущенный галстук чёрной лентой свисал с шеи, а растрёпанные волосы и заспанный вид вгоняли в тоску. От одного взгляда на этого человека неудержимо клонило в сон. «Только ты мог управляться с этим детским садом», — мысленно обратился к Бьякурану Шоичи, возвращаясь к чтению бумаг. Кикё, не отвлекая по пустякам, сидел в кресле у большого камина, выложенного серым камнем, и работал на ноутбуке. Огня в камине не было, но вечером Шоичи планировал попросить разжечь пламя. Хотелось позволить себе хоть один вечер отдыха. Огонь расслаблял. Громко хлопнув дверью, в гостиную влетела Блюбелл и с разбегу плюхнулась Шоичи на живот. Бумаги с тихим шелестом разлетелись. Чёрт, а ведь страницы не пронумерованы... — Шо-чан, поиграй со мной! — Я занят! — Он попытался избавиться от веса чужого тела, но, довольная своей выходкой, Блюбелл с победным выражением лица, прочно утвердилась сверху. Хорошо хоть сегодня она не носилась с мишурой и серпантином. — И не называй меня Шо-чан. — Ну, не будь букой! — Она надула губы. — Бьякуран всегда играл со мной. Ну, давай! Шоичи, отчаявшись избавиться от назойливого ребёнка, взъерошил свои волосы. — Хорошо. Во что ты хочешь поиграть? — В дочки-матери. — Нет. — Ну, Шо-чан! Шоичи со стоном снял очки и накрыл лицо ладонью. Этот дурдом начинал его доставать. Ещё немного, и у него начнётся нервный тик. А он так мечтал о тихом спокойном вечере перед камином... Не дождётся. Опять вокруг будут крутиться трое детей, один из которых — великовозрастный мужлан с щетиной, опять его будут дёргать, опять будут разрываться сотовые телефоны... — Ирие-сама, — в помещение, вежливо постучавшись, вошла Магдалина. — Вот ещё бумаги, подпишите их, пожалуйста. Кикё, словно не заметив вошедшую Червелло, поднял голову, отвлекшись от ноутбука. — Ирие-сан, нам нужно обсудить кое-что. Мимо Магдалины протиснулся Дейзи, и воззрился на него большими глазами навыкате. — Шоичи, а можно?.. — Да замолчите, чёрт побери! - Он потёр виски. В гостиной воцарилась напряжённая тишина. — А кто он по знаку зодиака? — Стрелец. — А, ну тогда понятно, чего он такой. — Какой? — с подозрением спросил Шоичи, предчувствуя нехороший ответ. — Нервный! — Да с вами любой нервным станет. Близился вечер, а остаться наедине с плеером не удавалось. Он никогда так не уставал от постоянного присутствия людей, даже будучи капитаном одного из отрядов Миллефиоре. Лишь когда окончательно стемнело, Шоичи решительно выгнал всех, дождался, когда разожгут камин, и, прихватив бумаги, устроился на полу. Жар огня трогал кожу лица. Где-то в коридоре раздавался приглушённый грохот — должно быть, Блюбелл разносит особняк в своих буйных играх. Маленькая амазонка — дикая, в каком-то смысле чуждая цивилизованности, жестокая, но по-детски наивная и доверчивая. Удивительно, как эти люди уживаются вместе — Блюбелл, тихий и незаметный Дейзи, от взгляда которого по спине бегут мурашки, хам и грубиян Закуро, Торикабуто, будто только вылезший из чьего-то ночного кошмара... и Кикё, несмотря на свой атрибут — идеальный лидер. Шоичи попытался абстрагироваться от шумов за дверью, вслушиваясь в тихое потрескивание. Казалось, трещит не пламя, пожирающее дерево, а сам воздух. Тяжёлые серые тени ложились на белые листы, испещрённые мелким печатным шрифтом. Шоичи тщетно пытался вникнуть в написанное, но смысл упорно ускользал от расслабленного сознания. Не хотелось работать. Вдруг ясно представилось, как в глазах Бьякурана отражался бы этот огонь, наполняя их тёплым золотистым мерцанием, таким контрастным в сравнении с холодной сиренью радужек. Он бы улыбался, глядя на пламя, и от него пахло бы сладким. Шоичи склонился к огню, дрожащему в плену камина. Казалось, огонь вот-вот ярко вспыхнет, ослепляя светом и озаряя сиянием комнату, а затем погаснет, но перед своей смертью жаждет что-то рассказать, открыть какую-то тайну. Поведать ответ на единственный вопрос: «Что делать?». Или: «Кто выживет?». Возможно ли солнцу сжечь до пепла полотно чужого неба? Шоичи не желал смерти Тсунаёши. Но он был стеной, которую необходимо сокрушить ради тех единственных небес, чьи объятия были для солнца и нестерпимо болезненными, и удивительно родными. Ночь смотрела на Шоичи глазами огня. Голые ветви деревьев, укрытые тяжёлыми снежными шапками, царапали оконные стёкла, желая стать причастными к пламенному таинству. И огонь всё шептал в отчаянном последнем выдохе, растянувшемся на вечность пары десятков минут. Шоичи сжал листы бумаги, сминая их, чтобы тут же бросить их в голодную пасть ярко-рыжей смерти. «У меня нет выбора, — думал он, дотрагиваясь пальцами до подбородка и наблюдая, как съёживаются и чернеют листы, охваченные огнём. Из камина дыхнуло запахом горелой бумаги. — Но поможет ли он мне?» Рокудо Мукуро — величайший иллюзионист. Теперь — изуродованный человек, лишённый зрения. Только ему под силу проникнуть в Вендикаре и вытащить Бьякурана, но ведь он слеп. Могут ли иллюзионисты сплетать свои миражи, не видя их? Да и согласится ли он? Бьякуран забрал его глаза за поступок, которого он не совершал. Что Шоичи может пообещать Мукуро взамен на свободу Бьякурана? Уж точно не глаза. Пусть Бьякуран владеет обширными знаниями в области медицины, он никогда не вернёт то, что забрал. Глупая затея, обречённая на провал. Но стоит попытаться. Если Шоичи попытается брать Вендикаре штурмом, то зря положит множество людей и, возможно, погибнет сам. Вендикаре строилась с расчётом на защиту от других семей. Её не взять с наскока, а длительная осада не даст ровным счётом ничего. Вендиче — не живые люди. Они уже постигли смерть. Наутро Шоичи отправился к месту, в котором содержался Мукуро. База в Сан-Франциско, сверкающая в холодных лучах зимнего солнца стрела, ловящая своей вершиной облака. Но Мукуро содержался на нулевом этаже, под землёй. Ни окон, ни света. Зачем слепцу свет? Шоичи велел включить свет и вошёл в одиночную камеру. Мукуро выглядел жалко. Он лежал без движения, заложив за голову скованные наручниками руки, и даже не шелохнулся, услышав звон отъезжающей в сторону решётки. Лишь лёгкая улыбка тронула его тонкие губы, заставив Шоичи в замешательстве замереть на месте. «Он знает, — понял Шоичи. — Знает, что нужен мне. И радуется, зная, что сможет требовать всё, что угодно — у меня не будет выбора». — Ирие, — тихо усмехнувшись, проговорил Мукуро. Его глаза скрывала чистая марлевая повязка. Шоичи мысленно возблагодарил тюремщиков, следящих за чистотой и содержанием пленников. Он бы не вынес взгляда в слепые глазницы Мукуро. — Как ты узнал меня? — спросил он, останавливаясь рядом с низкой лежанкой. Он ошибся. Мукуро не выглядел жалким — он выглядел... непобеждённым, несломленным. Словно он сам выбрал это место для своего временного отдыха. Невольно Шоичи позавидовал его силе и твёрдости. — Когда лишаешься зрения, обостряется слух. Шаги своих надзирателей я давно запомнил за эти месяцы. — Ты ведь знаешь, зачем я пришёл. Было бы глупостью считать, будто Мукуро не в курсе положения вещей. Хром, находящаяся в заточении, вряд ли была его единственным медиумом, а для связи с ними Мукуро не нужны глаза. — Может быть, — последовал уклончивый ответ. Мысленно чертыхнувшись, Шоичи поправил очки. — Я хочу, чтобы ты помог мне вытащить Бьякурана из Вендикаре. — И что ты можешь мне предложить, Ирие? — Свободу. — И всё? Этого мало. — Хочешь что-то ещё? — Хм... свобода для меня и моей милой Хром — равноценный обмен, не считаешь? Возможно, Бьякуран убьёт его, едва лишь узнав, что лишился двух ценных пленников. Но Шоичи было всё равно. Ничто не имеет смысла, пока Бьякуран в заточении. — Согласен. Тебе потребуется поддержка Торикабуто? Насмешливая улыбка. — Как трогательно с твоей стороны, Ирие. Нет, помощь мне не нужна. — Ты так просто поверишь мне? — Шоичи прищурил глаза. Он испытывал жалость к человеку, пострадавшему из-за него, но не доверял ему и ждал подлости в любой момент. Например, побега за пару часов до назначенной операции. — Я освобожу тебя не раньше, чем получу Бьякурана. — А твоему слову можно верить, Ирие? — снова усмешка, начинавшая раздражать. Самодовольная, наглая, с чувством собственного превосходства. — Да, — твёрдо ответил Шоичи. — И чем ты сможешь это доказать? — Мукуро шевельнулся, поворачивая голову, и показалось, будто он взглянул прямо на Шоичи. — Я дальновиден. Предпочёл бы больше никогда тебя не видеть, но жизнь непредсказуема. Он не договорил того, о чём подумал: что, рано или поздно, может вновь возникнуть необходимость в помощи или в определённой услуге, но Мукуро всё понял без слов. — Сейчас слишком рано — твоего босса стерегут, как зеницу ока. Думаю, он потерпит до весны. Эй, Ирие, — Мукуро окликнул его, когда он уже стоял в тускло освещённом коридоре. — Я буду не против, если мой рацион разнообразят. Шоколадом, к примеру. Шоичи позволил себе тень улыбки, поправляя очки и слушая, как за спиной защёлкивается замок. Он уважал таких людей. И ему следовало бы поучиться у Мукуро некоторым вещам — например, всегда быть сильным, даже когда тебе больно или когда твоя гордость валяется в пыли у чужих ног.***
Весна пришла незаметно, тихо ступая по тонкому слою снега. Солнце грело с каждым днём всё жарче. Почти не переставая, дули сильные ветры. Под ногами хлюпала слякоть вперемешку с грязью, а в воздухе отчётливо ощущался запах сырой земли и прошлогодней перепревшей листвы. Странное время, когда природа уже стряхнула с себя ледяные оковы зимнего сна, но ещё не пришла в себя окончательно. Как зыбкая дремота на границе между глубоким сном и бодрствованием в мгновения перед пробуждением. Шоичи ел чипсы, откинувшись на спинку кресла и глядя в потолок. Только что ему доставили послание от Савады Тсунаёши с просьбой о личной встрече один на один, без оружия и сопровождающих. К своему удивлению, Шоичи обнаружил, что не испытывает скручивающего внутренности страха, только лёгкое волнение. Прикусив зубами золотистую хрустящую пластинку, он покосился на Червелло, дожидающуюся распоряжений. Её прислали взамен погибшей Марии, и Шоичи решил дать ей имя Ника в честь богини Победы. Маленький личный талисман, ничтожный в сравнении со сделанными ставками, но действующий, как капля успокаивающего бальзама на рану. — Передай моё согласие, — проговорил Шоичи, протягивая руку за банкой колы на краю стола. В электрическом свете тускло блеснуло кольцо Марэ Неба. Шоичи обращал на него слишком много внимания и никак не мог свыкнуться с простой мыслью о том, что кольцо временно в его власти. С трудом верилось, что Бьякуран рано или поздно вернётся, и можно будет вернуть ему это оружие. Казалось, этот затянувшийся на одну многомесячную ночь кошмар будет длиться вечно. Вечность — это слишком долго. — Возьмёте с собой Венков? — спросила Ника. Та же бархатная полумаска, тот же спокойный голос, та же чётко очерченная линия красивых губ, та же смуглая кожа. Шоичи не видел различий в их личностях, и это удручало. Хотелось быть уверенным в том, что его личные секретари — не киборги, собранные на конвейере и запрограммированные особым образом, а живые люди из плоти и крови, со своими чувствами и эмоциями. — Нет, — он задумчиво смотрел на тонкие запястья Ники. — Это опасно. У вас нет коробочек и колец вашего атрибута, а Десятый Вонгола сильный боец. — Всё будет хорошо. Скажи, если порезать тебе запястье, тебе будет больно? — Да, Ирие-сама. — Значит, Марии было больно, когда толпа сжигала её. — Да, — чуть тише ответила Ника. Шоичи вскинул взгляд, но понижение голоса стало единственным проявлением сожаления о погибшей сестре... или клоне, кто она там. Жестом отпустив девушку, Шоичи вернулся к поеданию чипсов. Теперь он понимал, почему Бьякуран так много ест на рабочем месте. Требовалась хоть минимальная разрядка копящегося за целый день напряжения. Кола быстро кончилась. Кикё вошёл в тот момент, когда Шоичи попытался попасть жестяной банкой в мусорную урну в паре шагов от стола. На свою радость, он не промахнулся. — Ирие-сан, позвольте напомнить вам, — без приветствия начал Кикё. Он держался строго и официально, но его нахмуренные брови и лёгкая, столь же хмурая улыбка наводили на мысль об обеспокоенности Кикё. — Вы — босс Джессо. — Временный, — напомнил Шоичи. Дотянувшись до телефона, он поднял трубку. — Ника, закажи мне пиццу. Кикё с отчётливым раздражением и досадой во взгляде подождал, пока трубка не вернётся на своё место, и только тогда продолжил. — Вы — босс, Ирие-сан. Не нужно никаких «временный». Нынешний — этого достаточно. — И? — Шоичи откровенно не понимал, куда Кикё клонит. Глухо щёлкнул ключ банки кока-колы, вскрывая её. Губы обожгло холодом, а язык — приятным вкусом газировки. — Вы собираетесь отправиться на встречу с Савадой один, без нас. Подобная беспечность была позволительна Бьякурану, и где он теперь? Вы — не Бог, Ирие-сама. Вас убьют, а без вас Джессо развалится. И, — Кикё нахмурился ещё больше, — прекратите есть, когда я с вами разговариваю. Вздохнув, Шоичи отставил банку с напитком и взъерошил свои волосы, зарываясь пальцами в густые пряди на затылке. — Это Тсунаёши. Он не станет нарушать условий встречи. Он... — Тьма, Ирие-сан, — перебил его Кикё, — живёт в каждом. Отчаявшийся зверь, загнанный в угол, будет рвать глотки другим до конца. Даже если когда-то этот зверь был домашним любимцем. Шоичи не ответил. Он знал, что Тсунаёши честен, и что он действительно хочет просто поговорить, но как убедить в этом Кикё? — Я иду один. Это приказ. — Простите, Ирие-сан, но я вынужден ослушаться. Мы будем наблюдать за вами. Вздохнув, Шоичи подпёр щёку рукой. — Не выйдет. У Тсунаёши развита гипер-интуиция. — Мы всё сделаем правильно. Мы — Погребальные Венки, Ирие-сан. И сейчас мы — ваши Венки. Развернувшись, Кикё вышел. Своё обещание он сдержал — сделал всё «правильно» - утром следующего дня ни он, ни остальные Венки даже на глаза Шоичи не показывались. В гордом одиночестве он выпил почти залпом кофе и спустился вниз, к припаркованному автомобилю, на ходу жуя бутерброд с ветчиной. Утро выдалось хмурым и холодным. Было ещё слишком рано для пробок на дорогах и слишком поздно для пустоты на улицах — навстречу, взрезая стылый воздух полосами света фар, неслись автомобили. Было тихо — шум машин воспринимался как часть окружающей картины, неважная деталь, на которой не стоит акцентировать внимание. А вот набережная пустовала. Тсунаёши был один. Он стоял, облокотившись о чугунную ограду, и смотрел вниз. Сизые волны бились о камень, перекатывались, отступая, и вновь разбивались. В утренней тишине разливался их мягкий ропот, словно они давно смирились со своей участью вечно погибать у этих камней, возрождаться, шептаться в коротких мгновениях жизни и вновь умирать. Над волнующейся поверхностью воды стелился туман. Шоичи подошёл, положил ладонь на ограду, ощущая под пальцами холодную шероховатость чугуна. Он невольно задумался: почему пламя Тумана имеет синий цвет? Ему стоило бы окраситься жемчужной серостью. Повисло молчание. Не напряжённое — мягкое, обволакивающее, и холодное. Словно тот огонь, что когда-то крохотным языком дрожал между ними, согревая их дружбу, погас, утонув в тумане. — Почему ты не убил Бьякурана? — первым нарушая молчание, спросил Шоичи. Он долго задавался этим вопросом и не находил ответа. Заточение в Вендикаре — великодушие и сострадание или жестокость и месть? Тсунаёши ответил не сразу, долго молчал, рассматривая серые волны, лижущие серый камень серого утра. — Смерти мало для того, чтобы искупить его вину. Я хотел, чтобы он постиг одиночество, истинное и безграничное, когда нет даже света и ты один в пустоте. Он обманул моё доверие. Я не хочу быть жестоким, но... иначе нельзя. Если я не приму правила, я проиграю. Тихо вздохнув, Шоичи отвёл от него взгляд. Не такого Тсунаёши он знал и уважал. Он понимал, что двигало Тсуной, но не принимал. Тот, прежний Тсуна вывернулся бы наизнанку, лишь бы не уподобляться врагу, лишь бы сделать всё с честью, лишь бы обойтись минимумом жертв. Где этот Тсуна? Когда он умер? Кто убил его? Отец своей смертью или ещё раньше — Бьякуран своим предательством? Вот только предательство ли это? Тсуна говорит, что Бьякуран обманул его доверие, но только глупец станет доверять лису, забравшемуся в курятник. А Шоичи глупец, Шоичи верил. Но он имел на это право — его жизнь принадлежала только ему и никому больше. А вот у Тсуны права на ошибку не было. Как он мог хоть на миг усомниться в том, что жизнь для Бьякурана — нечто большее, чем просто существование? Чем набор правил, обязательных для исполнения. Тсуна пишет собственные правила и чётко следует им, загоняя себя самого в выдуманные рамки, а Бьякуран плюёт на правила. И в итоге он кажется куда счастливее зверька, возведшего вокруг себя клетку. Тсуну можно уважать за преданность друзьям и своему делу, но... больше не за что. Шоичи внезапно понял, насколько жестоко ошибался, полагая его средоточием справедливости, человеком, способным стать абсолютной защитой. Наверное, то, как живёт Тсуна — правильно, куда вернее слепой жажды богатства, власти, славы, чёрт знает чего ещё. Но «правильно» не всегда стоит приравнивать к «хорошо и счастливо». Некоторые правила должны идти к чёрту. Тсунаёши придвинулся ближе, прижимаясь к плечу Шоичи. Его рука свободно лежала на чугунной ограде. Где-то внизу тихо плескались волны, но Тсунаёши смотрел вперёд, на горизонт, теряющийся в светло-серой дымке. Он всегда собирал вокруг себя самых разных по характеру людей, умудрялся наставлять их и направлять и оставаться дружным с каждым — как истинное небо. Но сейчас он казался невообразимо одиноким и потерянным в этой утренней хмари. Шоичи с трудом подавил в себе желание обнять его и сказать, что всё будет хорошо, что он справится. Не справится он. И ничего не будет хорошо — жизнь развела их по разные стороны баррикад. Вот только выбора-то у Тсуны никакого не было. Бьякуран был свободен и творил, что хотел, а на Тсуну давила ответственность. Ответственность, которую он не хотел принимать, но которую вбили в него, словно ржавые гвозди в запястья, раздирая кожу, причиняя невыносимую боль. На руках Тсуны —кровь собственной жизни, которую он убил. Принёс в жертву во имя благих целей. — Ты был мне поддержкой и опорой. Пальцы дотронулись до его чуть влажных волос и соскользнули на его плечо. Это было невыносимо — стоять рядом с другом и знать, что ничем не можешь ему помочь. Потому что ты должен его уничтожить. Либо — содействовать тому, кто сумеет это сделать. Ведь Тсуна не сдастся никогда — уж этого у него не отнять. Его верности. — Мне жаль. Действительно жаль. Всё могло быть по-другому. Но ведь утопии не существует. — Спаннер погиб. Это больно кольнуло. Шоичи сжал пальцы на чужом плече, прикрывая глаза. Он должен был сразу же выйти со Спаннером на связь. Но промедлил. А потом — сколько он не искал старого друга, на его зов никто не отвечал. Столько месяцев пустого клича к мёртвому. В мире стало на одного человека, близкого по духу, меньше. Скоро он останется совсем один, если не справится и не вытащит Бьякурана. Шоичи не Бог, Кикё прав. Он чувствовал, как начинает трещать по швам его решимость. Он не сможет вести за собой вечно столько людей — он просто не видит тех целей, которые видел Бьякуран. Он не хотел звать людей в пустоту. У него не было крыльев. Он стоял на краю пропасти, и только Бьякуран мог перелететь её. Шоичи же оставалось либо ухватиться за него, воспаряющего к звёздам, либо сделать шаг в бездну. — Ты хотел поговорить о чём-то? — Нет, — Тсунаёши зябко поёжился. — Хотел сказать о гибели Спаннера лично. Он ведь был твоим другом. Знаешь... я рад, что его смерть тронула тебя, — он поднял глаза, и его губ коснулась печальная улыбка. — Значит, ты ещё человек. Почему ты пошёл за Бьякураном, Шо-кун? Он бы и глазом не моргнул, узнав о твоей смерти. — Ошибаешься. Действительно, не моргнул бы. Он слишком хорошо умел держать себя в руках, когда нужно. Но... ему было бы больно. Этому не было никаких подтверждений, Шоичи просто знал это. Или обманывал себя, желая, чтобы его вера оказалась истиной? Не так уж важно, он никогда не узнает, прав ли. Но если он не сможет верить человеку, ради которого предал всех и бросил всё, ради которого был готов совершить этот роковой шаг с края пропасти, то в чём смысл его существования? В ржавчине недоверия? Это не его дорога. — Когда ты всё поймёшь, будет слишком поздно. Желание продолжать разговор стремительно сошло на нет. Шоичи не желал слушать проповеди от Тсунаёши, заблудившегося в своей темноте. Он отстранился. — Будет лучше, если ты капитулируешь. Ты сохранишь сотни жизней, Тсунаёши, подумай об этом, — помолчав и не дождавшись ответа, он добавил: — Мне пора. Он пошёл прочь, но остановился, спиной почувствовав чёрный взгляд пистолета, уткнувшийся между лопаток. Небо лежало над ними молчаливое, грустное и смотрело вниз, словно мать на своих детей, беспомощная мать, не могущая уберечь одного из них от роковой ошибки, а другого — от смерти. — Я не могу тебя отпустить, — Тсунаёши улыбался, но в его глазах не было ни тени торжества или насмешки. Только невыразимая тоска. И его рука не дрожала. — Прости, Шо-кун. — Но Тсуна... ведь ты... Не было страха, словно осознание происходящего так и не пришло. Только лёгкое недоумение, словно его обыграли в карты. — Это останется на моей совести. Я уже запятнал свою честь единожды, мне нечего терять. Это ради моих друзей, моей семьи. Прости. Я бы хотел, чтобы ты был рядом. Прости, Шо-кун. — Стреляй уже, — бросил Шоичи, перебивая поток слов, за которыми Тсунаёши пытался скрыть и страх, и боль, и неуверенность в своей правоте, и отчаяние. Шоичи не имел права умирать — он ещё должен разбить оковы Бьякурана, но это отошло на второй план. Сейчас он видел только глаза коньячного цвета, и в этих глазах — ту самую бездну, в которую он мог рухнуть. А потом всё закрутилось. Рывок назад, голос Кикё, выстрел, боль, обжегшая грудь, кровь, хлынувшая в рот, её терпкий стальной вкус на языке. Шоичи тяжело осел, и асфальт больно ударил по коленям. Где-то невообразимо далеко сплетались в танце три вихря пламени — бирюзовый, алый и ярко-рыжий, как то пламя в камине, умирающее и жаждущее рассказать свой секрет. «Ты умрёшь, — шепнуло пламя. — Ты никогда не достигнешь высоты, на которой поют ангелы. Ты никогда не станешь даже блеклой тенью Бьякурана, даже светом его крыльев. Ты умрёшь, глупый идиот, доверившийся другу. Друг давно мёртв, а ты и не знал». Пламя смеялось над ним, а кровь обжигала пальцы, зажавшие рану на груди. Почему во рту так много крови? — Прострелено лёгкое, — чьи-то руки подхватили его, попытались поставить на ноги. — Давайте, Ирие-сан, поднимайтесь. Пальцы вцепились в белый плащ, пачкая его кровью, но Кикё, кажется, даже не заметил этого. Сколько раз он приходил на выручку, вытаскивая Шоичи из самой глубокой ямы? Достоин ли этого Шоичи? «Конечно, нет», — шепнуло пламя и гнусно хихикнуло. — Да ты лёгкий, — неожиданно переходя на «ты», проговорил Кикё, торопливо подхватывая его на руки. — Легче, чем пьяный Закуро. Шоичи понял: с ним говорят для того, чтобы он не потерял сознание. И он всеми силами концентрировался на красивом ровном голосе Кикё, не вслушиваясь в его слова и не улавливая их смысла. Вокруг плясала боль, извиваясь в диком танце, вонзала в грудь свои тонкие ножи, рвала плоть на части. А потом боль взвизгнула и упала, придавленная тяжёлым бархатом темноты. Шоичи открыл глаза, разбуженный плачем. Перед глазами всё расплывалось, но он узнал голос Блюбелл. Сдавленные приглушённые рыдания, бьющие по ушам тяжёлыми молотками. Ему подали очки, и Шоичи надел их. Чётче не стало, но он всё же попытался сесть и со стоном повалился обратно на подушки — правую сторону груди обожгло болью. В него же стреляли... Тсуна стрелял. — Есть потери? — спросил он глухим голосом, прикрывая глаза. — У Блюбелл сильные ожоги — попала под Икс-Баннер. Закуро сломал себе руку, неудачно отскочив в сторону. Шоичи снял очки, отшвырнул их в сторону и накрыл ладонью глаза. Как он мог оказаться таким глупцом? Таким слепцом. Не ему ведь Бьякуран вырвал глаза, так почему, чёрт возьми, его одурачили, как какого-то идиота? Как он мог попасться в такую примитивную ловушку? Как мог поверить тому, кого предал? Он что, ждал, что после предательства с ним станут играть в честные игры? — Ирие-сан, не время... — Нет, — резко перебил его Шоичи, сжимая переносицу. — Я – ваш босс, и я несу ответственность за ваши жизни. Моя глупость дорого стоила не только мне. — Ничего страшного. Закуро уже вправил перелом себе сам, а Блюбелл подлатают. Останутся шрамы, но это ничего. Это для тебя ничего, со злостью подумал Шоичи. А для девочки, едва начавшей входить в переходный возраст, это — трагедия. Особенно для девочки, любившей выставлять напоказ своё тело, сверкая наготой. Бьякуран подарил ей новую жизнь, подняв с инвалидного кресла, а он — испортил подарок. — С вашим ранением тоже всё в порядке. Пулю вынули, зашили, срастили ткани Солнцем, но не до конца — рана была тяжёлая. Придётся походить с повязками. Отняв ладонь от лица, Шоичи отмахнулся. Собственная рана волновала его куда меньше, чем последствия его опрометчивости. Он слаб. Вся его сила — только в воле, не дающей ему рассыпаться прахом под давлением обстоятельств. Но что значит воля против свинца? Или против кулака, объятого рыжим пламенем? Или против глупости? «Против глупости сами боги бессильны», — вспомнил он известное высказывание. Боль была везде: она плескалась во внутренностях живота, скручивая их в узел, тлела углями в правой стороне груди, билась о виски, раскатываясь во всей голове. Саднил локоть, но Шоичи не помнил, когда успел удариться. Он открыл глаза, сморгнул мутную пелену и огляделся. Закуро, наградив его нелестным словом, подал очки. Стёкла треснули, но зато теперь зрение обрело чёткость. Судя по стенам, выкрашенным в нежный персиковый цвет, расслаблявший глаза, они находились на базе в Палермо, в лазарете. Блюбелл, не прикрывшая простынёй даже обнажённые бёдра, лежала ничком на койке, сжимая в пальцах края подушки, пока незнакомый человек смазывал мазью. На прикроватной тумбе стояла открытая коробочка, выкрашенная в ярко-лимонный цвет. Кикё сидел на краю постели Шоичи, опираясь на одну руку и устроив другую на колене. Закуро сидел на постели рядом, и, судя по его потрёпанному виду, спать он ещё не ложился. Но рука перевязана не была, значит, всё хорошо. Дейзи просто спал, свернувшись калачиком возле койки Блюбелл. Торикабуто стоял спиной ко всем и смотрел в окно. Холодный воздух ранней весны врывался в приоткрытое окно и шевелил полы его тяжёлой тёмной накидки. — Не вставайте, — вкрадчивым голосом проговорил Кикё, и Шоичи почти поверил в искренность беспокойства о его персоне. — Вас перенесут в вашу спальню. Шоичи проигнорировал слова и попытался сесть. Боль с готовностью отозвалась на первое же движение, словно на ласку. С ним поработали хорошо — возможно, не окажись под рукой хорошего лекаря с пламенем Солнца, Шоичи просто вырубило бы от боли. Кикё не стал препятствовать — молча наблюдал, как он неторопливо приводит себя в вертикальное положение, как опускает босые ноги на пол, ёжась от тянущего по низу сквозняка, холодящего ступни, как встаёт, покачиваясь, как делает осторожные шаги, приближаясь к кровати воющей от боли Блюбелл. Шоичи понимал, почему медлят с коробочкой — должно быть, врачи заняты попыткой обработать раны так, чтобы осталось меньше ожогов. Он покачнулся, и Закуро, чертыхнувшись, подставил ему плечо, помогая добраться до койки и тяжело опуститься на неё. Рана страшно зачесалась, и Шоичи с тоской подумал: придётся просить связывать самого себя по ночам, если он не желает разодрать тяжёлую рану ногтями. Положив ладонь на голову Блюбелл, он зарылся пальцами в её удивительно мягкие, почти шёлковые, волосы красивого нежно-голубого цвета. Такого цвета волны моря на рассвете, когда небо ещё бледное и морская поверхность ловит его отражение. Нельзя говорить: «Мне жаль». Нельзя давать слабину и позволять другим думать, будто он действительно один во всём виноват. Он и так не сумел справиться с эмоциями и сказал много лишнего. — Потерпи, — проговорил он, осторожно поглаживая Блюбелл. — Скоро мы вытащим Бьякурана, и он снова будет пичкать тебя сладостями. Блюбелл подняла на него большие, блестящие от слёз глаза. Наверное, хотела спросить: «Правда?», но удержала наивный вопрос при себе, лишь кивнула с забавной серьёзностью и утёрла струящиеся по щекам слёзы. Она вновь уткнулась в подушку, а Шоичи прикрыл глаза, чувствуя, как мир начинает плавно покачиваться, а к горлу подступает тошнота. Он знал, что не имеет права привязываться к этим людям — они лишь пешки, разменные монеты, и каждый из них может пойти в расход. И Шоичи не будет горевать, ни по кому из них. Но пока они живы, и пока они нужны друг другу, так ли уж плохо позволить себе каплю человечности? Не той фальшивой наигранности, которой щедро одаривал своих подчинённых Бьякуран, а простой и искренней. Не с другими — с ними. С теми, кто является столпами семьи, за эти месяцы ставшей его собственной. Дружба? Смешно. Товарищество и взаимная поддержка? Реально и осуществимо. Ни одна стая не протянет долго, если её члены станут грызть друг другу глотки. — Эй, босс, хватит валять дурака, — хрипло бросил Закуро. — Иди баиньки. Впервые кто-то из Венков назвал его боссом.
