«Солнце восходит, чтобы... снова сиять»
1 февраля 2024 г., 18:44
Идея этой главы пришла ко мне почти сразу после опубликования информации о госпитализации Тануджи Джи в больницу несколькими месяцами ранее, но реализацию получила только сегодня :)
Кхан нетерпеливо нажимал кнопку вызова лифта, думая, что это ускорит его прибытие на этаж, но кажется, это чертово изобретение человечества решило сыграть с ним злую шутку.
— Черт, давай же, — нервы сдавали, он продолжал тарабанить по кнопке, требуя немедленно подчиниться его воле.
Наконец, двери распахнулись. Едва поборов в себе желание распихать выходящих из лифта людей, натянув на глаза козырек кепки еще больше и поправив маску на лице, мужчина вошел внутрь. Путь наверх оказался не таким мучительно долгим, через пару секунд Шахрукх вылетел пулей из лифта и быстро сориентировавшись по табличке в больничном пространстве, направился в сторону нужной палаты. Не стуча, он тихо открыл дверь и убедившись, что не ошибся, вошел внутрь.
— Детка, я приехал как только смог, — осторожно трогая Каджол, сидящую к нему спиной за плечи, прошептал он, стараясь не напугать.
Датчики издавали привычные для больницы звуки, нагнетая и без того нервную обстановку.
Каджол дезориентировано дернулась на кресле, но затем успокоилась, признав тепло родных рук. Поморщившись от боли в затекших от длительного сидения в не самой удобной позе мышцах, она устало улыбнулась Шахрукху.
— Как она? — потирая подушечкой пальца щеку Каджол, на которой осталась размазанная тушь, свидетельствующая о ранее пролитых слезах, спросил он.
— Получше. Опасность миновала, спит.
— Ты ела? — разминая руками женскую спину, спросил он.
Каджол отрицательно покачала головой.
— Обязательно нужно поесть, не хватало, чтобы еще и ты слегла, — легонько приподняв Каджол за плечи, утянул ее в сторону небольшого дивана, что стоял напротив больничной койки, Кхан.
Каджол не сопротивлялась. Она не слышала ни шуршания пакетов, которые пытался распаковать Шахрукх свободной рукой, второй удерживая ее, прикорнувшую на его плече, ни методичного попискивания аппаратов, ни гула, что доносился из приоткрытого Кханом окна. Прикрыв глаза, она сосредоточилась на том, что приносило ей сейчас столь необходимое успокоение — ритмичном стуке его сердца, чуть сбившемся в беге к ней.
— Детка, смотри, я привез твои любимые блюда, — протянул он Каджол кусочек бирьяни. Он поручил Рави собрать все самое лучшее, чтобы хоть немного порадовать ее. — Мишти Дой доставили из Калькутты специально для тебя утренним рейсом, — указал он на горшочек с десертом, за который Каджол отдала бы душу в любой другой день, но не сегодня.
— Ничего не хочу, — поморщилась она, снова закрывая глаза. Дрожь ее тела передавалась ему. Ее знобило от напряжения. Взяв ее ладони в руки, Кхан принялся разминать холодные пальцы, нашептывая успокаивающие слова. Ее начало трясти еще больше, переживания, что она старалась изо всех сил сдерживать в себе, бурлили внутри, словно пробуждающийся вулкан, готовые вот-вот вырваться наружу.
— Поплачь, будет легче, — нежно удерживая ее в своих объятиях, сказал он. — Не сдерживайся. Я с тобой, — и плотину прорвало. Вцепившись онемевшими пальцами в кхановскую футболку, она разрыдалась, давая волю чувствам. Поглаживая ее успокаивающим жестом по голове, он без конца повторял «все будет хорошо, обещаю», «я рядом», «ничего плохого не случится». Сжимая до побледнения костяшек кусок его футболки, она держалась за него как за спасательный круг, боясь разжать руки и потеряться в этом мире без него. С каждым ее всхлипом, он вжимал в себя ее обессиленное тело все больше и больше,
пытаясь впитать ее боль в себя, забрать ее, освободить Каджол от того, что мучило ее.
Тепло его тело окутывало ее, постепенно хватка стала ослабевать, всхлипы затихать. Обмякнув в кхановских руках, женщина приходила в себя, чувствуя как ее плечи освобождаются от тяжкого груза. На затворках сознания укоренялась мысль, что он внушал ей на протяжении последних нескольких минут — все будет хорошо. Некоторое время они просто сидели, вслушиваясь в то, как бились их сердца в едином размеренном ритме, пока Каджол не приподняла голову, чтобы встретиться с Шахрукхом взглядом.
«Все будет хорошо?» — застыли ее глаза в немом вопросе.
«Обещаю», — заверил он ее все также молчаливо.
Взяв лицо любимой в свои ладони, Шахрукх нежными движениями губ вобрал в себя следы еще не высохших слез на ее щеках, убирая с влажного лица прилипшие пряди волос, скрепляя свое обещание мягким поцелуем.
Уткнувшись носом в мужскую шею, Каджол вдохнула в себя самое лучшее лекарство на свете — его запах. Он пах не смесью дорогих парфюмов, ни табаком, а тем, что многие годы она пыталась отыскать в другом, снова и снова убеждаясь в том, что все не то. Он пах спокойствием, безопасностью и свободой.
Он пах домом.
— Кажется, я захотела есть, — улыбнулась в кхановское плечо Каджол, услышав жалобное урчание живота.
Никогда еще Шахрукх не был так рад слышать то, что она проголодалась. Подставив поближе столик с вкусностями, он развел руками, предлагая ей большой выбор. Каджол указала на свежий круассан и йогурт. Кивнув, Шахрукх взял глиняный горшочек с Мишти Дой и зачерпнув ложкой твердую массу, протянул любимой. Смакуя обожаемое блюдо, Каджол прикрыла глаза и издала довольное мычание.
— Кофе уже остыл, — потрогав стаканчик рукой, констатировал Кхан. — Сейчас схожу на горячим, тут явно где-то есть.
Каджол перехватила кхановскую руку, не позволяя ему уйти.
— Тут отвратный кофе, — отламывая кусочек круассана, ответила она. — Выпью холодный.
Шахрукх согласно кивнул и, заключив в свои объятия жующую женщину, откинулся на спинку дивана. Каджол приставила к нему ложку, прося разделить с ней утреннюю трапезу. Шахрукх не хотел есть, но беспрекословно захватил все то, что предлагала Каджол.
— Дурак! — рассмеялась она, еле отвоевав свои пальцы у кхановского рта, на некоторое время забываясь, где находится.
Тануджа кашлянула, извещая о своем пробуждении. Тут же переведя взволнованный взгляд с Шахрукха на маму и обратно, отложив в сторону еду, Каджол поднялась и подошла к постели.
— Мамочка, ты как? — проводя руками по спутанным волосам Тануджи, спросила она.
— Прекрасно, пару дней и танцевать буду, — улыбнулась устало больная.
— Вы нас очень напугали, — отозвался Шахрукх, нависая, чтобы приобнять осторожно Тануджу.
— Сынок, все со мной в порядке, просто мои дочери такие паникерши, из-за какого-то скачка давления упекли меня в больницу, напичкали таблетками, — по-матерински похлопала она по плечу мужчину.
— Маааама! — хотела было возмутиться Каджол, но Тануджа тут же цокнула зубами, приказывая ей умолкнуть.
— Сынок, возьми ее и езжайте домой, этой упрямой девчонке, — укорительно посмотрела она на дочь, —… нужно поспать нормально. Она же не отходила от меня уже двое суток, так и просидела в палате. Я выпроваживала ее, а она никак не уходила. Скоро Таниша приедет, я не буду одна.
Шахрукх вопросительно посмотрел на Каджол.
— Не поеду, — упрямо отозвалась она.
— Мне вещи нужны свежие, — попыталась вразумить дочь Тануджа.
— Танише скажи, привезет.
— Она уже в дороге, не возвращаться же ей сейчас снова в Лоневаль. Поезжай, говорю! Проветришься. Никуда я не денусь отсюда, я же под пристальным наблюдением врачей. Ну, скажи ей, сынок.
— За нашей мамой присматривают лучшие врачи, — подтвердил Шахрукх.
— Моей мамой, — фыркнула Каджол, закатывая глаза.
Кхан и Тануджа, переглянувшись, рассмеялась.
— Нашей, — выпятил грудь вперед мужчина, возобновляя шуточный спор, что они вели с Каджол бог знает сколько лет.
Еще минут десять они препирались, выясняя чья все же Тануджа мама, но снова сошлись на том, что общая.
— Давай, иди, упрямая коза, — зыркнула на Каджол женщина.
— Маама!
— Не мамкай мне, давай, на выход. Сынок, вверяю ее тебе, — потянув руку Шахрукху, сказала Тануджа.
— Хорошо, мама, — поцеловав сморщенную ладонь, ответил мужчина, едва сдерживающий слезы облегчения.
Тануджа Джи шла на поправку. Ее здоровью ничего не угрожало. Его сердце испытало такое облегчение. От одной только мысли о возможности потерять еще одну маму, ему становилось дурно. Когда Каджол в слезах сообщила ему о том, что Тануджу госпитализировали, он был на съемках за пределами Мумбаи, но тут же отменил все и вернулся домой, чтобы быть рядом. По-другому и быть не могло, ведь ее семья давно уже стала и его семьей тоже.
— Слышала, что мама сказала, пошли, — подтолкнул он Каджол к выходу.
— Моя мама! Это моя мама, Кхан! — завела снова свою пластинку, заставляя Шахрукха рассмеяться.
— Нет, моя… — обняв любимую за плечи, парировал он.
До Тануджи доносились споры, становившиеся по мере удаления парочки все более тихими.
Довольно улыбнувшись про себя, она закрыла глаза.
