Кровь Жизни

      Февраль 2148 года. Время оживающих динозавров: посмотрите, как кости со стоном встают каждая на своё место, как обрастают горячим мясом и только толстая кожа-броня может удержать напор обжигающей крови. Вам эти древние ящеры кажутся холодными? О нет. Внутри — пожар. Мозг извивается, словно комок червей. Глаза недобро и алчно вспыхивают. Чешуйчатые губы растягиваются в плотоядной улыбке.       Лукас сидел у ног Виты, когда Ледниковый период обратился вспять, и корка наросшего на душу льда принялась стремительно таять, заполняя комнату клубами невидимого жаркого пара: волосы прилипают ко лбу и шее, по спине катятся крупные капли пота, тёмные пятна расползаются по одежде возле подмышек и пояса.       Китайская игла и каждодневные полумистические медитации Лукаса сотворили чудо. Хотя ему самому, пожалуй, казалось, что он сражается с чудом…       Так или иначе, но две глубоководные рыбы вынырнули из глубин черепа и блеснули каждая своим серебристым боком, украшенным тёмной мишенью радужки и дырой зрачка. Когтистые лапы тиранозавра поскребли ткань штанов. Многоступенчатая лестница позвоночника зазвенела, распрямляясь и вытягиваясь. Вита склонил голову и посмотрел на того, кто не смел пока подняться. Лицо юноши, сидящего на полу, раскрывалось, точно цветок на заре.       И Вита улыбнулся.       — Какой день? — вопросил он.       — Сорок первый.       Вита опустил тяжёлую лапу на подставленное плечо, и Лукас приник к ней щекой.              Некоторое время спустя они стоят в Копенгагене на перекрёстке двух улиц, названия которых до этого были знакомы Лукасу только по документам. Здесь находится дом №41, дом Линдбергов. Старое родовое гнездо вычурной постройки более чем столетней давности, архитектурный монстр, заделывающийся под добропорядочного бюргера.       — Сорок один, — говорит Вита, — можно прочитать наоборот, выходит четырнадцать. Четырнадцать — это «Искусство», Алхимия.       — А если сложить? — спрашивает Лукас.       — Тогда — пять, «Иерофант», Учитель. — Вита прикидывает что-то в уме, Лукас читает по его лицу. Возможно, речь пойдет о цвете. — Я бы всё-таки предпочёл «Искусство». Нужно быть предельно точным с мышьяком. Давным-давно, — теперь Вита обращается к Лукасу, — зелёный цвет добывали с применением мышьяка. Исключительно красиво и смертельно. — На лице Виты появляется змеиная улыбка. — Мы возьмём красный, — заключает он.       Лукас согласен. Красный — его любимый цвет после чёрного.              Они вооружаются ломами, молотками и паяльниками и начинают своё Искусство: ломают стены и мебель, бьют посуду и зеркала (особенно зеркала!), терзают ковры, сминают серебро, прожигают дыры в обоях. Жёсткие северные лица с голографических фотографий недовольно кривят губы, маленькая Дженни-Мэй зарывается носом в макушку плюшевого медведя. Застывшее царство скандинавского порядка превращается в хаос обломков, фрагментов позабытых жизней, никчёмных судеб.       — Если у этого дома есть кор, мы до него доберёмся! — ревёт Вита, страшный в своём двухметровом неистовстве. Они крушат и рассеивают, и уничтожают.       После — начинают создавать новый Порядок. Новый Дом Линдбергов. Нетронутый коридор первого этажа, залитый красным цветом ровно до высоты в метр семьдесят пять сантиметров: все объекты выше сохраняют свою бюргерскую неизменность, всё, что ниже, приобретает цвет свежей крови. Снесённые стены нескольких смежных комнат ощериваются кирпичными зубами, словно открывающиеся одна за другой хищные пасти. Из щепок и обломков антикварной мебели собраны скульптуры человекоподобных ящеров и ящероподобных людей. Сети под потолком напоминают чудовищную паутину, конструкция из кухонной утвари превратилась в паука. Осколками зеркал и фарфора сплошь оклеены стены и потолок одной из комнат второго этажа. Гостиная в пристройке-фонарике лишилась всей мебели за исключением рояля. Здесь же — холсты и краски Лукаса, дорогой паркет в пятнах и кляксах от творческого процесса. Всё — временно. Всё — меняется.       — Надо дать ему отдышаться, — говорит Вита и ласково гладит стену своей огромной ладонью.       Уже в сентябре Дом отметят в путеводителях как арт-объект, одну из достопримечательностей Копенгагена. И всё же он останется жилым домом — с удивительной спальней-раковиной в перламутровом шёлке, где обычно проводит ночи Лукас, и с аскетической каменной кельей в подвале, комнатой Виты. Посетители никогда не узнают об этом, как вряд ли когда-нибудь поймут истинную суть отношений Виты и Лукаса.              — Готов ли ты явить миру его кор? — спросил Вита. Лукас, оторвавшись от шершавой ладони, поднял глаза.       — Да, отец.       — Готов ли ты сам стать кором?       Торжественность и сакральность минуты ещё ощущались в воздухе комнаты, когда она начала наполняться врачами и Наблюдающими — Виту, на его кресле-троне, укатили вон, а Лукаса поздравляли на все лады: вместе с Витой пришли в себя и прочие пострадавшие, пребывающие в подобном состоянии. Пирс Грей требовал немедленного отчёта, а ещё следовало бы написать Лоуренсу Джонсу — тайно. Но важнее всего для Лукаса был взгляд Виты после слов «Да, отец»: как будто мир сотворился заново.       — Нам пора домой, сын мой, — сказал Вита, уже стоя на собственных ногах через несколько дней после пробуждения.       Тремя неделями позже они вместе улетели в Копенгаген.       

***

             — Пирс, золото моё. — Голос Лоуренса искажён, но Пирс знает, что это именно он. Особая программа позволяет лавировать между подстерегающими в информационном поле агентами-перехватчиками. Максимальное время связи — восемьдесят две секунды. «Проект "Новой Весны", — с гордостью объявил когда-то сам Лоуренс. — Русских в этом деле не превзойти». — А ведь я раскопал отца нашего малыша. И это не ты, увы. И даже не я…       — Ну? — (Словоохотливость Лоуренса временами раздражает.)       Короткий смешок ударяет где-то внутри черепа: в каналах «Новой Весны» всегда мертвенно-тихо.       — Не спрашивай, как… — Пирс только скрипит зубами. «Вернусь в Америку, — думает он. — устрою тебе сладкую жизнь». — О’кей. — Голос Лоуренса, словно услышавшего мысли Пирса, слегка меняет тон, становится более деловитым. — Это закрытая информация. Сечёшь? Закрытая. Он был военным и погиб в Субсахарной Африке. Твой земляк. — Снова короткий смешок. — Исторический… Имя Генри Уильям Смитон что-нибудь тебе говорит?       — Нет. — (Ответ срывается с губ слишком легко.)       — Естественно. Так вот, камрад. Никому из военных «горячего проекта» нельзя было заводить детей…       — «Кто из нас не бомба»… — бормочет Пирс слова Лоуренса.       — Правильно понял. — Очередной смешок. — Так что, пока ты ещё в Европе. Будь добр, снаряди отряд по наблюдению за нашим особо ценным кадром. Нашим малышом. Год назад мы едва-едва слизнули глазурь с его оболочки. Боюсь даже представить, какая может быть начинка…       Пирс чувствует холод, пробегающий по позвоночнику.       — У меня нет таких полномочий.       — Значит, сделай это неофициально. Как угодно. Просто сделай это, Пирс. Отбой. Меня зовут пить чай…       Пирс дотрагивается до мочки уха, выключая приёмник.       Из окна виден Бристольский залив и белые гребешки морских волн.