Кровь Жизни

Лето 2117 года.              Эрик, Макс и Виктория неразлучны с самого утра, как приехали и собрались вместе три семьи — Ланге, Адлеры и Линдберги. Высокий и просторный деревянный дом освещён тёплым солнцем, поверхность небольшого озерца отражает голубое небо и зелень окружающих деревьев.       — Пойдёте купаться, когда вода согреется. — Мина Адлер стоит на открытой веранде, смотрит на сына сверху вниз.       — Но она и так тёплая, лето же! — спорит Макс. — Эрик говорит, что уже купался!       Мина вздыхает.       — Ну, раз Эрик говорит… Элла! — звонко кричит она подруге. — Ты что, уже отпускала своего купаться?       — Никого я не отпускала! — смеётся Элла Ланге. — Его не удержишь, он же рыба, на суше жабры засыхают! Весь в отца!       — Ры-ы-ыба! — пучит глаза невесть откуда взявшаяся Виктория. — Эрик ры-ы-ы-ыба!       Они с Максом переглядываются и несутся к берегу, где Эрик потихоньку заходит в воду.       — РЫ-Ы-Ы-Ы-БА-А-А-А-А! — орут хором Макс и Виктория. Эрик, обернувшись, замечает угрозу и сперва пускается бегом, а затем вплавь.       Анне-Марие Линдберг ставит на стол корзину с яблоками. В озере дети плещутся и кричат.       — Дженни-Мэй не видели?       Элла, продолжая нарезать хлеб, чуть хмурится.       — Кажется, она ушла по берегу, наверное, в ивовую рощу.       — Дженни-Мэй в ивовой роще, — кивает Мина. — Девочки, кто-нибудь захватил сливки? Я забыла…       — Ей с нами не интересно. — Анне-Марие начинает раскладывать салфетки.       — Это возраст такой. — Элла поднимает свои светлые серо-зелёные глаза и улыбается. — Вспомни себя! Вспомни нас… Мина, сливки у меня.       — Замечательно! Клубника без сливок — это…       — Это как брачная ночь без невесты! — Карл Адлер со смехом обнимает жену. — Почему дети в воде? — спрашивает он Эллу.       Элла пожимает плечами.       — Эрик! — только и говорит она.       Карл понижает голос:       — Мы с ребятами тоже успели искупаться. В запрудке. — И заговорщически подмигивает. — Это была идея Бьёрна. Они с Фредом сейчас придут.       — Готовятся морально к выговору, — фыркает Мина.       — Да какой там выговор! — притворно возмущается Карл.       — Мальчишки! — качает головой Анне-Марие.       Со стороны озерца доносятся счастливый смех и визги. Элла улыбается, вглядываясь в фигурки играющих детей. Эрик, словно почувствовав взгляд, оборачивается и звонко хохочет, соломенные волосы на солнце кажутся нимбом.              

***

             Дженни-Мэй медленно идёт среди серебристых ив. Волшебная Страна, Лориэн. Девушка легко прикасается к листьям, обнимает стволы, прижимается щекой к прохладной коре. Солнце, просвечивающее сквозь листья, кажется зеленоватым, подводным. Если бы жить в таком месте… Можно представить себя зачарованной принцессой или русалкой, или эльфийкой… петь песни для каждого времени суток и года… Дженни-Мэй отталкивается от ствола и кружит среди деревьев, напевая себе под нос мелодию, которую сочиняет на ходу. Быть совсем одной… Жить в стволе дерева или в маленьком домике под светлой кровлей…       Дженни-Мэй мечтательно прикрывает глаза. Шорох листвы, пение птиц… Ветер несёт с собой отзвуки голосов, Виктория что-то пронзительно и радостно верещит, смеются взрослые. Дженни-Мэй досадливо морщится. Как можно так шуметь здесь, в этом месте. И одни не лучше других… Это ещё называется «старшее поколение»! Такие же дети, только хотят, чтобы их при этом слушались. Как маленькие, честное слово! Распугивают… всё волшебство! Волшебная Страна не любит грубого вмешательства, не любит громких голосов и смеха не по делу. Волшебная Страна ценит чуткость и уважение. В который раз уже они приезжают сюда на пикник в Иванов день. И с каждым разом Волшебная Страна становится чуть дальше, а ведь Дженни-Мэй помнит то время, когда она была совсем рядом, только руку протяни… Были, были белые бабочки, порхающие среди болиголова одним из лунных вечеров. Были и малютки-феи, хоть мама и говорит, что они ей только приснились. Чудесные дни ещё до рождения Виктории, когда она была единственным ребёнком (не считая младшего брата Мины Адлер, но и тот был уже, скорее, подростком). Дженни-Мэй прислоняется спиной к старой иве. Как жаль, что ещё только утро. Целый день впереди. Целый день криков, смеха и плеска. Вечером разведут костёр, взрослые будут петь песни и танцевать под музыку, потом уложат младших (которые, конечно же, снова соберутся под предводительством Виктории на Тайную Ночную Вылазку) и будут ещё долго сидеть на пирсе, разговаривая. А потом разойдутся по спальням. И никакого волшебства не произойдёт, никто, никто не увидит, как она танцует под лунным светом, словно Лутиэн…       Ветер доносит её имя — несколько голосов зовут её завтракать. Дженни-Мэй медлит несколько секунд, потом качает головой и идёт в противоположную сторону. Возможно, она потратит этот день на то, чтобы обойти озеро. Подальше ото всех. Там, кажется, были красивые места.              

***

             — Она не придёт, — говорит Анне-Марие. — Появится позже, заберёт еду и исчезнет снова. Дома то же самое.       — Я положила ей в сумочку бутерброды, — улыбается Мина.       — Если она видела, то, скорее всего, не взяла её. Ага, не взяла. — Анне-Марие указывает на сумочку, висящую на столбике крыльца. Улыбка Мины гаснет. — Не беспокойся, у Дженни-Мэй свой ритм. Она возьмёт то, что ей надо, когда это действительно понадобится.       Элла молчит и думает, что Анне-Марие сама такая же. И маленькая Виктория — тоже. Это у них в крови.       — Карл! — кричит Мина мужу, который спустился к воде. — Зови мужчин!       — Они уже идут! — Карл машет в сторону.              Анне-Марие старше Эллы и Мины, однако Фред, её муж, и Бьёрн, муж Эллы, ровесники. Разница в возрасте, тем не менее, никогда не мешала им в их тесной компании — много лет они приезжают сюда, на небольшое озерцо на юге Швеции, в просторный летний дом — провести несколько дней вместе, отдохнуть, встретить Иванов день… Теперь вот — с детьми, а ведь, кажется, совсем недавно сами ещё были молодыми. Светловолосые Карл и Мина Адлеры, коротко стриженные, высокие и стройные, оба биологи. Элла Ланге с волосами цвета пшеницы и серо-зелёными глазами, ювелир, её молчаливый муж Бьёрн — моряк, капитан «Марины Штраль», чьи русые волосы чуть тронуты сединой, а в глазах как будто навечно поселилось море. Мрачноватый сероглазый Фред Линдберг, конструктор подводных лодок (поэтому им всегда есть о чём поговорить с Бьёрном) — такой мало кому раскроется, но среди «своих» он довольно мил, и темноглазая, темноволосая красавица, гордая Анне-Марие… просто Анне-Марие, жена Фреда. Когда-то она хотела стать актрисой и даже преуспела в этом, однако её не увидеть ни в театре, ни в кино, ни в стриме. Сцена Анне-Марие — обычная жизнь. Иногда Элле кажется, что Линдберги — это просто пережиток прошлого, им следовало бы жить лет двести тому назад: огромный чопорный дом в Копенгагене, из тех, что зовутся «родовое гнездо», суровая и чёткая линия блистательных предков (были среди них и военные, принимавшие участие в роковых делах пятидесятилетней давности). Можно ещё добавить слухи об их богатстве, без труда приумножаемом талантом Фреда, надменность его жены (ясно дающей понять «я королева», даже когда они просто выбираются на пикник) и какую-то общую давящую аристократичность. Удивительно, что, тем не менее, все они — друзья и им действительно неплохо вместе: солнечные Адлеры уравновешивают сумеречных Линдбергов, а что до Ланге, то у всех троих любимое время суток — утро. Утро, день, закат…              Внезапно Эллу посещает мысль, что она видит перед собой последних Линдбергов: возмутительно задержавшуюся в этом мире реликвию, вычурно изогнутую сухую ветвь. Она не может представить, чтобы у Дженни-Мэй или Виктории были дети. Это просто не укладывается в голове. Эти девочки — завершение, листья, а не цветы. Странная мысль для такого погожего летнего дня. С чего она вообще пришла к ней в голову? Элла смотрит, как дети бегают по берегу — Виктория уже придумала какую-то новую игру, кажется, теперь все по очереди изображают Гренделя, Эрик с длинной палкой, стало быть, Беовульф…       — Твои песни терзают мои у-у-у-у-у-уши! — вопит Виктория, Макс покатывается со смеху.       Виктория активна ровно в такой же степени, в какой пассивна Дженни-Мэй. Все три женщины семьи Линдберг — мать и две дочери — кажутся Элле слишком холодными, даже младшая, такая бойкая девочка. Есть в них что-то, что оставляет ощущение ледяного прикосновения, словно порыв морозного ветра. Элла передёргивает плечами, ёжится.              

***

             Дженни-Мэй продолжает идти по берегу озера, чуть в глубине, среди деревьев. Ей хочется есть, теперь уже точно, но она упрямо двигается дальше. Еду можно будет взять потом. К тому же, в лесу должны быть ягоды… земляника, голубика… Дойдя до большого валуна, Дженни-Мэй медлит. Здесь она всегда поворачивала, когда была младше. Но теперь ей семнадцать. И она пойдёт дальше.              

***

             Дети «топят» Карла, хохочут, Карл отфыркивается и притворно стонет. Солнце уже высоко, воздух совсем тёплый, лес, кусты, трава — всё полнится перекличкой птиц и насекомых. У дальнего конца озера — белые «галочки»: стая лебедей. Скоростная дорога скрыта деревьями. Элла морщит лоб — чем-то ей вся эта картина напоминает что-то старое, почти забытое… не вспомнить. Из рощи слева показываются наконец мужчины, Фред и Бьёрн, в руках у Бьёрна — бумажная корзинка.       — Собрали ягод!       Солнце слепит глаза бликами, отражающимися от поверхности воды, Элла щурится, приставляет ладонь козырьком к глазам. Прекрасный день сегодня!              

***

             Дженни-Мэй и вправду заходит далеко, куда дальше, чем когда-либо; вопреки её ожиданиям, волшебства не прибавляется: напротив, летний день, всё больше наливающийся солнечным соком, как будто отгоняет саму идею волшебного, заменяя его простой жизненной прозой — колеблющимися листьями, посвистом птиц в ветвях и криками лебедей в прибрежном мелководье, какими-то мелкими мошками, норовящими укусить, да побольнее… Может быть, утром вся открывшаяся картина и показалась бы ей волшебной — огромные прекрасные белые птицы, отражающиеся в спокойной воде, таинственно шелестящие заросли, маленькие голубые и лиловые цветы… Но не сейчас.       Дженни-Мэй закусывает губу, чувствуя прилив разочарования. Не будет больше Волшебной страны. Никогда. Её вспугнули, её не ждут здесь, она не нужна. Горечь утраты становится вдруг всеобъемлющей, слёзы застилают глаза, ноги подгибаются, и девушка опускается прямо на траву под одиноко стоящей ивой. Потом она не сможет рассказать, что именно произошло; рассудок попытается объяснить всё слишком ярким солнцем, что напекло голову, или слишком сладким летним воздухом, сморившим в сон: было словно видение тучной женщины с кожей серого цвета и обнажённой, как будто бы она оказалась рядом и посмотрела Дженни-Мэй в глаза — но как такое могло быть? Ведь она была совсем одна! Ни травинки не прогнулось кроме тех, что примяла сама Дженни-Мэй. Видение продолжалось всего мгновение, но это мгновение растянулось как будто на неопределённый срок. В глазах серой женщины Дженни-Мэй увидела себя или своего двойника — тусклую фигуру с распущенными тёмными волосами, бредущую по тёмному коридору, напоминающему тот, что получается, если поставить друг против друга зеркала. И, опять-таки — откуда зеркала? Как они оказались в глазах смотрящей? Почему Дженни-Мэй была так уверена, что бредущая фигура связана с ней самой? Сердце пронзает короткая резкая боль, будто его зацепило рыболовным крючком; вздрогнув, девушка приходит в себя, озирается по сторонам — но день всё так же ярок и ясен, и по-прежнему свистят птицы в кронах и смешно покрякивают лебеди… Какое-то помрачение. Она не позавтракала, вот и потеряла сознание на пару секунд. Наверное, пора бы вернуться.       Дженни-Мэй пускается в обратный путь и через некоторое время понимает, что очень хочется оглянуться — не будет ли маячить на маленькой полянке возле одинокой ивы широкий серый силуэт? — но нет, никаких силуэтов, никаких теней. Тень Дженни-Мэй уносит в своём сердце, и тень эта — понимание, что волшебство не вернуть больше никогда.        Ни разу потом в своей жизни Дженни-Мэй не будет испытывать столь сильного чувства утраты.              

***

             Дженни-Мэй возвращается далеко за полдень, припадает к бутылке с соком, хватает оставленные в контейнере бутерброды и исчезает снова; единственный, кто замечает её — Эрик Ланге, прячущийся неподалёку в зарослях (они теперь играют в диких зверей, и Эрик — лев, хотя Макс и пытался убедить его, что львы живут в саванне), ему приходит в голову, что старшая сестра Виктории тоже играет, только в какую-то свою игру, наверняка очень интересную. Он провожает девушку взглядом — стоит ли выпрыгнуть и зарычать? — но в последний момент передумывает, поскольку ему кажется, что Дженни-Мэй всё-таки не из их игры, и, потом, она не одна.       Позже вечером Эрик вспомнит этот эпизод в череде других и попытается понять, что означала мысль: «не одна» — но не сможет объяснить и скоро забудет.              

***

             Простые занятия и заботы сменяются своим чередом, есть время и на игру, и на спорт, и на отдых, и на разговоры… Солнце медленно катится светящим золотым шаром по синей тарелке небосвода — ни облачка — лёгкий ветерок шумит в зелёной листве приозёрных рощ, волнами пробегает по травам, ласково поглаживает кусты, целует разгорячённую кожу.       Вечером на берегу разводят огромный костёр. Женщины вплетают себе в волосы цветы. Взрослые и дети смеются, поют песни, водят хороводы, танцуют, прыгают через огонь — даже Анне-Марие. Даже Дженни-Мэй.       Поздно ночью, когда младшие наконец засыпают, Дженни-Мэй сидит на крыльце, отгоняя назойливых комаров берёзовой веткой. Старшие разошлись кто куда — в спальню ли, в поле за рощей, чуть дальше по берегу — не важно, они всё равно заняты своими взрослыми ночными делами, как будто это единственное, что имеет смысл. Дженни-Мэй смотрит на россыпь северных звёзд, стремительные огоньки джетов. Небо кажется опрокинутой миской из прозрачного синего стекла. Может быть, для всех остальных девушка и выглядит одинокой, но это не так. Теперь она знает о том, что где-то бредёт по зеркальному коридору фигурка, знакомая ей по тысячам отражений, её альтер-эго. Мир никогда не будет прежним, цельным и круглым, как яблоко. Её зацепили крючком и тянут на поверхность из спокойного тихого омута. Кто знает, где она будет через год? Через два, три? Однажды весь мир разлетится на куски, осколками разбитого зеркала. Но пока что — все в нём, живут в синем стекле, не подозревая о существовании двойников, куда более реальных, чем они сами.       Не дождавшись рассвета, Дженни-Мэй возвращается в тёмный дверной проём, пропадает, словно мелькнувшая в заросшем пруду рыбка.              

***

             Элла и Бьёрн Ланге сидят, обнявшись, на краю пирса. Ночью немного зябко, вязаная шаль Эллы натянута крылом от жены на плечи мужа. Через два дня Бьёрн уходит в плавание.       — Бьёрн…       — Что, малыш?       — Что тебе сказал Фред? Что-то плохое? Военное?       — В южной части Атлантического неспокойно.       — Африка?       — Это теперь надолго.       — Но ты это любишь.       Бьёрн слегка усмехается прозорливости жены.       — Что именно?       — Когда неспокойно.       Он молчит несколько секунд, прежде чем ответить:       — Потому что у меня есть спокойная гавань, куда я всегда могу вернуться. — Сильная рука чуть сжимает плечо, Элла наклоняет голову, молча и благодарно прислоняясь плотнее — сказочный час, что потом будет вспоминаться, как сон. Индиголитовое небо в огранке нежной платины предрассветной призрачной зари.              

***

             Карл и Мина уже давно спят, обнявшись, а Фред и Анне-Марие всё ещё играют в гляделки, танцуют брачный танец змей. У Линдбергов есть всё время на свете и поводья от безумной колесницы в руках.              

***

             Угомонившиеся наконец, уставшие и довольные дети тоже спят. Мальчикам снятся совсем простые сны, а Виктория, как и Дженни-Мэй, бежит по бесконечному зеркальному коридору: есть вещи, которые, зацепив одного, цепляют и другого — просто по свойству крови, по ДНК, по общим матери и отцу. Крючок, что нанизывает на себя поколения за поколением. Может быть — проклятие. Может быть — дар, но ни Виктории, ни Дженни-Мэй не дано будет познать его созидающую силу.              

***

             Медленно идя с мужем домой, Элла думает о детях. Коснётся ли их война? Европа — оазис в костре мира. Что будет с Эриком? Кому молиться, чтобы его жизнь сложилась счастливо? Элла поднимает глаза к небу.       Сверху на неё смотрит синяя звезда.       — Спасибо, — бормочет Элла, сама не понимая, отчего.       — Идём, малыш, — шепчет Бьёрн.       Под светом звёзд они уходят.