Просвещённые

Какое чувство делает нас человеком? Радость? Восхищение? Любовь? Несомненно. Они все поддерживают в нас искры, не дающие потухнуть нашему внутреннему пламени. Гнев, ненависть и зависть — не исключение, скорее доказательство того, что мы живы. Однако быть человеком и быть человечным — вещи разные. Так что же позволяет нам оставаться человечными? Держаться на поверхности и держать на поверхности других? Нести ответственность за себя и за других? Вина. Это чувство Дину спать не даёт всю его жизнь. Он, просыпаясь, натыкается на него с ещё не открытыми глазами, его сердце царапается об отравленную виной иглу с каждым ударом. Чувство вины составляло его жизнь, держало, как крепкий фундамент, на котором построен весь его мир. От чего, так от вины избавиться невозможно. Это время не лечит. С каждым днём это чувство лишь плотнее окутывает каждую клетку тела, пробирается в кровоток и отравляет артерии. Плата за ошибки порой высока. И ты платишь всю свою жизнь, не замечая, что разрушаешься с каждым отданным золотником. И Дин был весь изъеденный виной, и все казематы его широкой души покрылись пеплом прежде живой надежды. Новый день — новая вина. С его жизнью правило это как никогда актуально. Не спасённый человек — вина. Проваленное задание — вина. И этот огромный снежный ком без конца катится по ледяной пустыне, и Дин никогда не мог его остановить, потому что одному трудно. Потому что снег руки жжёт, а ноги в сугробах заплетаются. Винчестер определился со своей судьбой. Отдавать себя всего. Потому что самому себе он давно не нужен. Не нужен весь израненный и потрёпанный, вечно несущий на себе груз бренного мира. Отдавать себя всего и забирать плохое у других. Он был готов так делать, потому что у него было как минимум два человека, которым он бы не позволил похоронить себя в снегах. Ну или один человек, а другой — ангел, хотя он уже не видел разницы. «Это не твоя вина» — самый глупый аргумент. Он пустой и ненужный, когда процесс уже запущен. Говорить это, то же самое, что пытаться выкачать яд, который уже подобрался к сердцу — глупо, бесполезно и самонадеянно. Но Дин знал и ценил, что брат говорил это искренне, хотя и искренность — последнее, что может спасти человека. Винчестер уже сам запутался, пытаясь понять, что значит быть человеком. Быть существом вольным и сильным или же сгустком печали, чувства вины и безнадёги? Так кто он в этом мире? Человек, демон, охотник? Единственное, что он знал точно — он брат, а, значит, не позволит всему этому добраться до Сэма. Не позволит, хотя бы ценой своей жизни. Вину трудно заткнуть. Она назойливая и громкая. Но Дин практикуется всю жизнь, а потому иногда преуспевает. План давно закреплён: 1)Сказать Сэму, что он поедет проветриться. 2)Сесть в Импалу. 3)Найти бар. 4)Напиться. 5)Поехать в мотель. 6)Найти ещё один повод для вины. Винчестер не изменяет себе. Вот очередной укол вины. Он заводит Детку и в темноте засыпающего города катит по автостраде. Звёзды ярко светят с высоты, но Дин давно не восхищается ими. Он едет, выжимая максимум, и, кажется, Импала слышит его мысли, но продолжает молчать. И он ей за это благодарен. Чёрная тень мчится по дороге, поблёскивая под светом фонарей. Очередной бар, ничем не отличающийся от десятков других, где он глушил печаль. Разве алкоголь здесь подороже и приятно греет язык. Рюмка за рюмкой обжигает пищевод и притупляет чувство вины, она ненадолго загорается и тлеет внутри. Дин проводит рукой, поправляя волосы, и смотрит на часы, висящие над барной стойкой. 02:58 Люди здесь — совы. Для них жизнь только начинает кипеть. Каждый несёт на себе свой груз, каждый здесь по разной причине, но всех объединяет желание потерять трезвость. И у всех отлично это получается. Шумные разговоры согревают слух, и Дин уже не слышит шёпот сердца. Мужской бас и женский прокуренный голос, неаккуратный звон бокалов, скрип стульев о пол и льющийся алкоголь создают прекрасную мелодию, пьянящую вдвойне. Некоторые люди думают, что в барах дико скучно: сидишь и хлещешь пойло, смотря как люди перестают быть собой. О, нет. Люди здесь гниют ради таких мелодий. И Дин бы не думая потеснил Led Zeppelin в своём плейлисте. Переломный момент наступает тогда, когда эта освобождающая от всего музыка, сочащаяся из чертогов этого места, перестаёт убаюкивать и хочется что-то делать. Чувства пропадают, и остаются инстинкты. И Дин поддаётся им. Алкоголь течёт в крови, и за руль садиться не следует. Но Винчестер же никогда бы не навредил своей Детке, правда? Он мысленно прощается с пьяными, болтливыми и смеющимися тенями бара, и выходит на свежий воздух. В голове мутно и тепло, ведёт в сторону, но инстинкты не должны подвести, правда? Дин идёт медленно, вдыхая полной грудью воздух. Смотрит наверх и натыкается взглядом на звёзды, которые глядят на него в ответ. Он улыбается им надменно и продолжает идти. Винчестер усаживается в Импалу и ждёт, когда блики, кружащие в глазах, померкнут. Это происходит спустя семь минут. Он открывает окно и заводит двигатель. Тишину ночи разрывает рёв. Дин крепко хватается руками за руль и плавно давит на газ, выезжая на проезжую часть. Он мало что понимает, но Импала знает дорогу. Уже выучила. Её колёса бегут по асфальту, разбрасывая камешки и мусор. Винчестер, как призрак, движется в ночи, подгоняемый лишь ветром, задувающим через опущенное стекло. Детка слепит фарами встречные машины, но Дин не обращает внимание на гудки недовольных водителей. Он едет быстро, чтобы вина его не догнала. Его взгляд зацепляется за сияющую блёклым светом вывеску, сейчас кажущуюся маяком. Он сильнее вдавливает педаль в пол, пытаясь слегка остудить закипающую кровь и нетерпение. Он выжимает на полную, подъезжая. Наконец, чёрная машина сбрасывает скорость и медленно паркуется у здания, туша фары. Дин выходит на улицу и закрывает глаза. Постояв так несколько минут, он захлопывает дверь, кладёт ключи в карманы джинсов и идёт по тропинке. Ветер едва шевелит его светлые волосы. На первом этаже он на автомате говорит что-то администратору, которого помнит наизусть, тот в ответ привычно кивает. Очередной инстинкт. Дин медленно, но верно поднимается по ступеням на ватных ногах, проклиная все лестницы в мире. Второй этаж встречает его тишиной, и Винчестер идёт выше, опираясь рукой на перила. Третий этаж молчит. Но молчит по-другому. Дин, выдохнув, сворачивает в проход и идёт между дверьми. Он не смотрит на номера, он знает и без этого, где пункт назначения. Ноги знают. Он идёт по коридору, пока не доходит до крайней комнаты у пожарной лестницы и останавливается напротив. Хватает пары секунд подумать, и Дин уже стучит громко по двери. В ответ тишина. И он стучит снова, накреняясь в бок. Третий раз не нужен, потому что с обратной стороны слышится торопливый звук шагов. Дверь распахивается, и Дин открывает глаза. — Дин? — голос Кетча звучит не так удивлённо, как обречённо и тоскливо. — Ты вообще время видел? Артур стоит в домашних штанах, с голым торсом и босыми ногами. Его чёрные волосы растрёпаны от сна, а глаза полны усталости и сонливости, и, возможно, сочувствия. Он опирается одной рукой об косяк и смотрит на гостя, прерывисто дыша. Дину хватает несколько секунд, чтобы преодолеть порог, заталкивая внутрь Кетча. Хватает пары секунд, чтобы обхватить его шею руками и прижаться губами отчаянным поцелуем. Он не глядя закрывает дверь, нащупав в темноте номера ручку, скидывает обувь и продолжает на автомате идти вперёд, вынуждая просвещённого пятиться. И Дин не знает, что это. Ещё один инстинкт или чувство? И надеется, что инстинкт. Потому что если это чувство делает его человечным, то он скорее бы стал демоном. Кетч лишь на миг застывает в ступоре, но потом сам привычно отвечает, зарываясь пальцами в волосы Винчестера. Темнота не мешает, потому что они делали так много раз, всё происходит на автомате. Артур углубляет поцелуй и чувствует неотъемлемый привкус виски на языке Дина, и это пьянит так же. Они движутся синхронно, обходя все преграды. Британец идёт спиной, но Винчестер, обвив свои руки вокруг его талии, не даёт тому упасть. Он спускается поцелуями к его шее, проводя языком по выступающей вене, жарко выдыхая воздух. Артур откидывает голову назад, а тысячи мурашек бегут по телу, и низ живота отдаёт приятной теплотой. Дин кусает его выпирающий кадык, спуская руки на поясницу, его холодные пальцы трепетно касаются разгорячённой кожи. Он не трезвый и пару минут назад шатался, взбираясь по лестнице, но с Кетчем получается просто. Все движения пламенные и точные. Просвещённый быстро снимает с Дина его куртку, бросая на пол, следом идёт футболка, и вот он ощущает, как горит его кожа. Когда их губы снова встречаются — влажно и рвано, они уже в спальне, но британец резко отталкивает Винчестера руками. Дыхание рвётся напополам. Дин стоит, задавая безмолвный вопрос. — Что случилось? — шепчет Кетч, пытаясь удержать воздух в лёгких. Артур привык. Привык встречать Винчестера ночью и вечером на пороге своего номера. Пьяного. Разбитого. Лезущего целоваться. Это было своеобразной традицией. Дин так глушил чувства. Кетч так их выплёскивал. Можно сказать, отличный симбиоз. Поэтому британец никогда не выгонял того, это было их личным пристанищем, где каждый мог быть тем, кем хочет. И хотя проведённые вместе ночи принципиально ничем не отличались друг от друга, Кетч помнил каждую, и, возможно, поменял бы что-нибудь раньше, узнав, что Дин тоже. Но всё было на автомате. На инстинктах. Дин приходит — Кетч открывает дверь — никто ничего не говорит — и дальше для разговоров нет времени. Так было всегда. И Кетч жалеет. Правда, стал жалеть, что ограничивались они этим. Нет, конечно, секс с Винчестером — последнее, после чего можно сожалеть, но этого казалось мало. Вроде путь к открытому сердцу Дина он подобрал давно — алкоголь. Он прекрасно помнил как в первый раз пил с ним в бункере, развязал ему язык. Теперь же Винчестер приходил уже готовым, но Артур не пользовался этим, потому что охотник умел отлично отвлекать. Но, пожалуй, хотелось большего. Хотелось разговорить и вытащить всё наружу: всё, что Дина сжигает, всё, что заставляет его напиваться и ехать в один и тот же мотель. Хотелось бы подобраться к нему, подобраться к охотнику. Но Кетч боялся, что если тот разделит с ним то, что у него на душе лежит, то больше никогда не придёт. Больше всего он боялся проводить ночи в ожидании, так и не услышать стука. Боялся, потому что, как-никак, а Дин был рядом. Хотя бы физически. Но сейчас он хотел наконец ответить на вопрос: инстинкт или чувства? Потому стоял и смотрел на охотника, ожидая ответа. Винчестер непонимающе посмотрел в ответ. — Ничего, — пробурчал он, делая шаг вперёд Брюнет шагнул тоже. — Правда? Поэтому ты снова напился? — усмехнулся британец. — Кетч, просто заткнись, — Дин вновь шагнул вперёд, и в этот раз просвещённый упёрся в кровать, — и иди сюда. Винчестер вплотную подошёл к нему, вынуждая приподнять голову. Брюнет смотрел так открыто, а его чёрные пряди были так нелепо растрёпаны, что у охотника дыхание сбилось. Дин замер в сантиметре от лица британца и остановился, опаляя пламенным дыханием его губы. Дин дал ему выбор. Но был ли он на самом деле? Просвещённый подался вперёд, жарко целуя охотника. Тот ухмыльнулся и сразу же притянул к себе ближе за загривок. Очередной шаг сделать было невозможно, потому они тут же упали на кровать. Дин, не отрываясь, перебрался на бёдра Кетча, изучая языком его рот. Британец был не против. Всегда с этим Винчестером так. Ты хочешь сделать что-то, а он упёртый, как баран. Но это ему нравилось. Нравилось и то, как тот спускается вниз, ставя засосы на ключице, нравилось, видеть его горящий, затуманенный взгляд, нравилось зарываться своими пальцами ему в волосы, слегка оттягивая их. Нравилось, потому что это было как наркотик. Но он хотел соскочить. Сегодня. Когда Винчестер стал целовать его открытый живот, Кетч схватил Винчестера за руки, стоявшие по бокам от него и ловко заломил их в сторону. Оттого Дин завалился на бок, и Артур, изящно перевернувшись, оказался сверху, придерживая охотника за запястья. — Ты… ты говоришь, что с тобой, Дин, — шумно прохрипел Артур. Со своими демонами бороться трудно. — Говоришь сейчас, Винчестер. — А иначе? — так же, сбиваясь, выдохнул тот. Его зрачки были немыслимо широкие сейчас. Артур облизнул губы и отпустил его руки, когда сердце слегка успокоилось. Он поднялся с бёдер Винчестера и встал с кровати. — Иначе выметайся. Дин засмеялся. Но Кетч уже стоял к нему спиной, и плечи его не дрожали. Дин приподнялся на локтях и посмотрел на него с непониманием. — Дин, я сказал — выметайся, — Артур повернулся к нему лицом, и свет уличного фонаря озарил его. Его голубые глаза и едва заметный шрам на лбу. Винчестер выдохнул и покачал головой. — Что ты хочешь от меня услышать? Кетч дрогнул и шагнул вперёд. — Правду, Дин. Почему ты напиваешься, почему приходишь, почему не хочешь говорить, — сказал британец, устало опуская голову, и подходя к окну, опирая руки о подоконник. Охотник отвёл взгляд и вновь откинулся спиной на кровать, закрыв глаза. Кетч ждал. Дин потёр ладонью лоб и шумно выдохнул. — Я не знаю. Просто не знаю, — прошептал он. — Ты можешь врать кому угодно: брату, своему ручному ангелу, без разницы. Но не смей врать мне, раз уж ты здесь. Алкоголь стал медленно опускать голову, и хоть какой-то просвет, но появился. Мысли потекли привычной волной, и вина снова стала громкой. — Я пытаюсь сделать всё правильно, но… — он замолчал. Артур отошёл от окна и сел на кровать рядом с Дином, слегка продавив дешёвый матрас. — Но не получается. Есть смысл вообще пытаться? — прямо спросил он, задирая голову. — Ты же Винчестер. У тебя в крови делать всё с блеском, — усмехнулся Кетч, проведя рукой по волосам. Дин слабо засмеялся. — Правда? Ты меня плохо знаешь. Кетч промолчал, потому что это было правдой. Он не знал, что должен делать, а потому сделал то, что говорили ему инстинкты. Или же чувства. Уже не важно. Британец лёг рядом с Дином, просто уставившись в потолок. Зелёная радужка чужого глаза смотрела на него, смотрела беззащитно. — Так расскажи, рассказывай, — тихо сказал Кетч. — Приноси с собой бутылку, если без неё никак. Винчестер молчал. Было слишком трудно. Он слабо выдохнул и потёр глаза. — Не сейчас, ладно? Просто не сегодня. Кетч отнял взгляд от белёсого потолка и перевернулся на бок, встречая глаза Дина. Они лежали в нескольких сантиметрах, а за окном слышались лишь шелест листьев и редкий рокот проезжающих мимо машин. — Я расскажу, не сегодня только… Я… Голова болит и… — Винчестер сбивчиво шептал, таращась на Артура. Едва заметная дрожь и надломленность медленно, но верно охватывали Дина, заставляя его горло сжиматься, а ресницы подрагивать. Он отчаянно вдыхал воздух, но его было безумно мало в комнате. — Я устал, я… — продолжал сипеть он. Кетч перебил его: — Тихо, Дин. Хорошо, потом, не сегодня. И он верил, что потом будет. Правда верил. Потому, как шумно шептал Дин, потому, как он сонно утыкается лицом в подушку, потому, как смотрит в темноте. — Не сегодня, — кивнул британец. Винчестер лишь промолчал в ответ. Он закрыл глаза и обессилено выдохнул. Кетч смотрел на него. Смотрел, как изредка свет фар пробегает по его щекам. Как он лежит беззащитно. Смотрел и устал. Британец придвинулся ближе, чувствуя своим подбородком его макушку, и тихо положил руку на талию. Тихо и аккуратно, но вместе с тем крепко, стараясь хоть как-то закрыть Дина от всех невзгод этого мира. Кетч не знал, спит ли он, но через минуту почувствовал, как его тяжёлая рука накрывает его собственную в ответ, грузом ложится на его бок. Возможно, это тоже какой-то инстинкт. Всё возможно. Просвещённый не хочет сейчас об этом думать, он лишь устало смыкает веки, слушая мирное дыхание Винчестера и шелест штор. Возможно, чувство вины для Дина придёт и за эту ночь. Скорее всего. Чувство даже острее, ведь в этот раз всё иначе. Ведь в этот раз он позволил Кетчу встать рядом с ним на пути у снежного кома. Ведь в этот раз он не уверен в своих инстинктах. Возможно, вина придёт. Утром, когда яркие солнечные лучи пробьются в номер мотеля. Возможно, она вновь разбудит Винчестера своими леденящими прикосновениями. Но в этот раз, он не замёрзнет, согреваемый теплом чужих объятий. В этот раз, когда она начнёт громко кричать, Дин не услышит её. Он услышит лишь ровное биение чужого сердца. И это оглушит саму вину. Хотя бы на время.