У чёрта на рогах

«Тебя заманил сюда блеск золота. Пузырьки в бокале шампанского. Клубы густого дыма. Женские взгляды из-под опущенных густых ресниц. Ты падка на сладкие речи. На нежный зов свободы и независимости. Он обещает окунуть тебя головой в радугу, а ты веришь, веришь каждому слову, каждому слогу, каждой букве. И в какой-то момент эта обёрнутая цветастой обёрткой карамель оказывается вязкой грязью. Ты знаешь, что игры со злом не приведут к подножию счастья. И всё равно попадаешь в мышеловку. Ловушка захлопнется не сразу. Но когда она захлопнется, ты поймёшь, как сильно просчиталась. Пожинай же плоды своих амбиций». Вдох. Медленный, оживляющий вдох. В её тело проник плотный, бедный кислородом, полный пыли воздух. Выдох. Грудная клетка обессилено опустилась. Под пальцами, делающими первые движения, перекатывались крупинки чего-то рыхлого и сухого. Ничего не понимающее тело задрожало от холода и дыхания темноты. Вдох. Она раздражённо открыла глаза, готовясь спросить, что происходит и какого чёрта в номере лучшего отеля Палермо пахнет, как в свинарнике, но было совершенно темно, и это озадачило её. Нет, это не мог быть отель. Слишком тесно для просторной кровати, слишком жёстко для мягкой постели. Под кожей явно не шёлковые простыни, на которых она просыпалась последние годы своей жизни. Под головой не пуховая подушка, в которую она утыкалась носом, просыпаясь от ярких лучей сицилийского солнца. Растерянный разум начал понимать что-то, но не мог полностью пробудиться. Очнулась она в тот момент, когда её слабые руки врезались в деревяшку над головой. Костяшки пальцев стукнулись о доски. Сверху, сквозь щели просочились крошки земли и обрушились на испуганное лицо. В первую секунду до неё доходило, что сейчас произошло. А уже в следующую сердце, спокойное и безмятежное, больно вздрогнуло и забилось под рёбрами. Вселившийся в тело ужас распространялся по коже водной рябью. Женские руки столкнулись со стенками по бокам, ощупали и верх, и низ, игнорируя занозы, таранившие тонкую кожу. Тесно. Она лежала в одном нижнем белье без лифа, и оттого скользкие лапы холода стремительно окутывали её. В сознании билась одна-единственная мысль, которую хотелось отрицать, но никак не принимать. Ей не знакома клаустрофобия, однако сейчас она испытывала настоящий приступ. Хрупкое тело колотило, справиться с одышкой было невозможно. Руки вспотели, к ним начала приставать грязь. Девушка ничего не понимала и не могла сосредоточиться на какой-то одной мысли. Все они пересекались между собой, обрывали друг друга, перебивали, вгоняли в смятение, яростно боролись за право быть рождённой в голове. — Спокойно… Тише… Нужно перестать так безответственно распоряжаться тем объёмом кислорода, который оставила та мразь, что закопала её, иначе помирать ей от удушья, а не переохлаждения. Сложно выбрать, что хуже. Ясно одно — унять панику сейчас жизненно необходимо. Ладно, коленки царапались о дощатую крышку. Ладно, застрявшие в пробоинах ящика длинные волосы вырывались с корнем. Ладно, по ноге полз какой-то жук. Она всё ещё могла что-то придумать. Безвыходных ситуаций не существует. Но никакая ситуация не решается на горячую голову. Или решается крайне неадекватным образом. Помнится, в детстве, сидя в столовой приюта, какой-то тип назвал её прыщавой стервой, а она выплеснула на него чашку сока. Попало на сидящих рядом местных хулиганов. Тем же вечером девочка обнаружила своего любимого мишку, разорванного на куски, под собственной кроватью. Поэтому нужно успокоиться. Обмануть мозг. Представить себя в номере, курящей сигарету и разглядывающей крыши кирпичных домиков, что виднелись с балкона и подмигивали солнечными бликами. Её муж — Ренцо Дэниэли, капореджиме* семьи Коломбо — предпочитал оставаться в отеле на случай, если придётся броситься в бега. Жена не была против. Если того требует статус супруга — как угодно. Только пусть продолжает зарабатывать тонны банкнот и обеспечивать её. Это помогло. Даже ползущий по ноге жук отошёл на второй план. Теперь можно было не беспокоиться о количестве воздуха и попытаться вспомнить, что произошло накануне. В голове возникал прошедший вечер, но только обрывками, как вырванные из детского альбома рисунки. Вот она следит за мужской игрой в бильярд, стряхивает пепел с сигареты, опускает дружелюбные шутки в адрес присутствующих здесь людей, гордым и несколько спесивым взглядом обводя помещение. Не зря её прозвищем и по совместительству девичьей фамилией было Гатто**. Настолько прочно закрепилось оно, что многие и вовсе не знали настоящего имени. Ренцо это нервировало, но вместе с тем он не мог отрицать, что ему нравилось. С одной стороны, чем его фамилия Дэниэли хуже фамилии Гатто? А с другой, прозвище ей действительно подходило как нельзя кстати. Грацию, с которой она ходила, опускала ладонь на его плечо, поправляла свою излюбленную белую шляпку, оттеняла грубость и резкость в характере мужа. Все вокруг охали и ахали, какая красивая пара! Как они выглядят вместе! У Гатто поразительно хорошо получалось играть роль заботливой жены. Верно. Это всего лишь актёрская игра за ярким фантиком карамельной конфеты. Тем вечером она вышла наружу подышать свежим воздухом, очистить лёгкие от дыма. За ней выбежала Сильвиа — приземистая блондинка с тоненькой шеей, обильно увешанной украшениями и цепочками с драгоценностями, ведь её возлюбленный зарабатывал на воровстве, в том числе бриллиантов. Сильвиа завела разговор о том, что произошли какие-то изменения в правилах одной из семей на Сицилии. Гатто слушала её вполуха — писклявый голос не располагал. Но не заметить обеспокоенность, застывшую на лице Сильвии, было невозможно. Впрочем, значения этому Гатто не придала. Белобрысая всё равно часто жаловалась по поводу и без. Иногда казалось, что даже будь всё хорошо, она пожалуется и на это. Сильвиа поняла, что её практически не слушали и, недовольно хмыкнув, поспешила удалиться, мол, нечего тратить время на высокомерных девиц. Гатто осталась стоять подле входа в подвал и решила припудрить носик. Внизу захлопнулась дверь. Неужто белобрысая вернулась, не выдержав капли нахальства в отношении себя? Шаги тяжёлые, нерасторопные. Полная противоположность шустрому стуку каблуков Сильвии. Последнее, что Гатто смогла вспомнить — то, как зазвенело разбитое стекло её зеркала. Может быть, она и повернулась посмотреть, кто поднимался, но дальше воспоминания были блёклыми, выцветшими. Они не позволяли вынести из них и толики информации. Начало знобить. Ярость цепкими когтями поползла по телу, пламя нашло свой дом в её вскипающей крови, но снаружи обнимал сухой колкий воздух. Мерзкий контраст. Вот-вот она снова покроется испариной от волнения, станет ещё холоднее. Изнутри лезло невообразимое желание расцарапать эту доску, пальцами пробить себе путь наверх, но здравый смысл подсказывал — затея проигрышная. В лучшем случае она задохнётся по пути или ей не хватит сил. В худшем же она сотрёт пальцы, так и не сделав ничего путного. Руки задрожали. Сдерживать эмоции всё труднее и труднее. Ей хотелось выбраться отсюда даже не столько потому, что жаждала жить, сколько потому, что хотела отомстить своему похитителю. Грубо выругавшись, Гатто ударила кулаком по крышке гроба, с которой, как снег с кроны дерева, полетела пыль. Плевать! Пусть хоть земля обвалится, ей всё равно, она больше не могла держаться. Следом доски получили удары ногами, вдогонку которым раздался крик. Будь он проклят, тот, из-за кого она оказалась тут. Звонок телефона, лежавшего возле головы, оглушил её. Откуда он здесь? Вздрогнув, девушка непослушными пальцами взяла устройство. Мобильник был редкостным старьём, номер не знаком. — Алло? — Доброе утро, спящая красавица, — начал мужской хриплый голос. — Как спалось? — Кончай комедию ломать, сукин ты сын, что происходит? — заорала она в трубку, намереваясь показать всю свою ненависть и презрение. — Ого, строптивости тебе не занимать. Ладно, ладно. Всё просто. Ты мне деньги, я тебе свободу. Нет денег — нет свободы. Ясно? — насмехаясь, объяснил мужчина. На заднем фоне звенели бутылки, видимо, алкоголя. — У тебя там с логикой всё в порядке, животное грязное? Как я достану деньги, если я, чёрт возьми, здесь?! И сколько тебе нужно вообще? — Терпения не хватало. Она выплёвывала слова, комкала их и швыряла в трубку с особым отвращением, какого не испытывала никогда. Даже когда она чистила туфли мужчинам во фраках. Но в то же время благодаря этому она и стала приближённой к семье Коломбо. Они давали ей работу и платили деньги. О чём ещё могла мечтать девочка лет шестнадцати? — Думаю, единственный грязный из нас двоих тот, кто находится в немытом гробу. Звони кому-нибудь, договаривайся, пусть привозят деньги. С тебя два миллиона. Распоряжайся временем мудро, я ждать не люблю, да и тебе это не на руку. Разговор окончен. Перезвони, как всё устроишь. — оборвал мужчина и бросил трубку. Раз ему нужны были лишь деньги, то такую радость она предоставить могла. Два миллиона, правда, тяжёленькая сумма, даже для такого торговца героином, каким был её муж, но не неподъёмная. Можно считать, она уже на поверхности. Дело за малым — позвонить Ренцо, надев маску бедной, испуганной супруги. Ей даже не придётся притворяться. — Д-дорогой… Это Гатто. Послушай, мне нужна твоя помощь, это вопрос жизни и смерти! Меня закопал заживо какой-то мужчина, он просит два миллиона… Гудки заскулили под ухо. Теперь она заволновалась всерьёз. Гатто застыла, будучи не в силах разжать телефон, и он продолжал жалобно пищать. Может, Ренцо был занят? Ждал какого-то важного звонка? Хотя какой звонок может быть важнее звонка жены, погребённой под толщей почвы… Или, может, дело в том, что на днях они сильно поругались? Но никакая ссора не провоцирует свинство таких масштабов. Или все деньги были пущены в оборот, и он был гол как сокол, однако не хотел признавать это? Глупость. Всё глупость. Гатто, впрочем, предпочла верить только в одну версию — Ренцо просто в край охерел. Но это не отменяет вопроса. Где достать чёртовы деньги? Родители… С ними она не общалась несколько лет. К тому же у них в запасе и полмиллиона не найдётся, даже если каждый из них продаст по почке. Подруги… Эти змеи воспримут всё, как шутку. Больше и не к кому обратиться. Вариантов нет. Остаётся только попробовать договориться с самим похитителем. В конце концов, может, он не настолько жесток, чтобы позволить человеку умирать таким чудовищным образом. Дрожащими пальцами, щурясь от экранного света, она нашла номер в списке входящих. Мужчина ответил сразу. — Что, уже нашла? — Нет. У меня нет таких денег. Ни у меня, ни у моего мужа, — слабо выговорила она. — Очень жаль. Ну, тогда счастливо оставаться, — изрёк похититель и собрался нажать кнопку отбоя, но Гатто помешала этому. — Нет, стой! На моём счету в банке есть около семи сотен тысяч, я могу… — Два. Миллиона. — Да нет у меня двух миллионов, нет! Понимаешь? Всё равно хочешь взять грех на душу?! Откопай меня, и я, клянусь, я забуду об этом, как о страшном сне. Никто в жизни не догадается, что за моим похищением стоял ты. Ты же выбираешь между ничем и семьюстами тысяч долларов! Разве не очевидно, какой исход более выгоден?! — выкрикнула она. Человек на том конце отвёл телефон в сторону, чтобы не оглохнуть. Через пару секунд прозвучал его обречённый вздох и приглушенное обращение: — Босс… Размеренный голос босса зазвучал далеко от трубки. Что он говорил — не разобрать. Помехи съедали целые фразы, включая те, что произносил мужчина, с которым разговаривала Гатто. К общему мнению двое пришли спустя минуту, но для неё они показались вечностью. — Здравствуй, Гатто. Чёрт. Это был Дженнаро. Её любовник. Она выросла с ним под крышей одного приюта. После того, как его забрали, они не виделись больше восьми лет, и оба потеряли надежду встретиться когда-нибудь ещё, потому что новые родители увезли его в Америку. Но повзрослев и возмужав, он вернулся на родину и стал учиться в её школе. Дальше всё пошло слишком быстро. Прежде никогда не прогуливавшая уроки Гатто начала сбегать с другими девушками. Увидел бы отец, как бесстыдно задиралась юбка, когда она вылезала через окно кабинета, не пожалел бы кулаков в наказание. Но отец не видел. Видели парни, сидящие в кадиллаке и ждавшие их. Иногда все вместе они ехали на реку и, раскачиваясь на тарзанке, прыгали в воду, молодые и беззаботные. Серьёзная жизнь казалась мифом, будто можно было всё время посылать к чёрту уроки, с кирпичным лицом слушать назидания старших, и ничего за это не будет. Иногда они ещё ехали в бары и обсуждали мечты, делая глотки из заполненных пивом кружек. На крайний случай просто катались по ночному городу. Но особенно сильно Гатто любила луга. На одном из них были импровизированные качели из старой покрышки и веревки, на которых она постоянно каталась. Точнее, её раскачивал Дженнаро и смотрел, как темно-русые волосы летели вслед за ней. На горизонте латунью разливался закат. Ни он, ни она уже не думали о том, какой скандал их ждёт дома за позднее возвращение. Мысли были заняты только друг другом. В эти мгновения забывалось всё плохое: и его измены, и то, что он нередко срывался на неё, кричал, выплёскивал гнев из-за каких-то мелочных проблем. Сколько нервов было потрачено на то, чтобы построить эти отношения… По началу родители были против — завидной невестой Гатто не была, да и Дженнаро сам тот ещё хулиган. Муки совести съедали обоих. Родителей, которые пригрели их, нужно было слушаться, они как-никак избавили оборванцев от приюта, но сердцу не прикажешь. В конце концов, она всё же повиновалась — вышла замуж за, как считал отец, достойного человека. Ренцо владел популярной пиццерией и в добавок всегда был при деньгах. Однако бизнес был прикрытием. Мать и отец не знали об одном. В банках томатного соуса для пиццы прятали героин и отсылали в Америку. Тем не менее, Гатто не собиралась рвать связи с другом детства и после свадьбы. Деньги деньгами, но сердце хотело любви не от абы кого. И Дженнаро был готов давать ей эту любовь. Или ей так лишь казалось? — Джен?.. — сипло выдала она, до последнего надеясь, что это не он. — Почему? Мужчина выдохнул в телефон, будто удивляясь её жалости. — Сама-то как думаешь? — он выдержал паузу, давая ей поразмыслить, и, не дождавшись слов, продолжил: — Я всегда был для тебя резервным вариантом, пока ты трахалась с этим ходячим кошельком… — Дженнаро держался спокойно, но заметно сдерживался. Для таких моментов у него обычно был кипельно-белый платок, которым он утирал лоб. Гатто невольно представляла, как прямо сейчас сияющая ткань собирала капли пота. Разорвать бы её в клочья, а заодно и этого ублюдка. Теперь всё прояснилось. Пока она лежала здесь и, съёжившись от холода, мечтала отомстить похитителю, он уже вершил свою месть. Над ней. Пока она играла роль любящей жены, он тоже играл роль. Любящего мужчины на стороне. — Ты же знаешь… Знал, что я с ним только по одной причине. Она хотела сказать ещё столько всего, но о чём говорить, если он не понимал, чем ей пришлось пожертвовать? Он ничего не видел. Не мог оценить то, как сильно она рисковала. Да заметь муж, что она ходит налево — пристрелил бы сразу, а тело… Даже не хотелось думать. От тел в таких случаях не оставалось ничего. Джен что-то шипел в трубку, обвинения, осуждения… Она уже не слушала, в этом не было смысла. Сглотнув горечь, перебила: — Ты заплатишь. — Что? — Он был так увлечён своей речью, что не расслышал. С неё достаточно. Лучше бы они перестали быть вместе после одной из многих ссор, что было пережито. Ненависть к этому человеку при воспоминании о том, сколько боли он принёс, разрасталась всё больше. Гатто была не в силах унять эмоции. — Я тобой пол вытирать буду, — отчеканила она. Улыбка проступала на лице от мыслей о том, как он будет мучиться. — Ох… Вот как? Коротко, нервно усмехнулся, словно услышал детскую глупость, но сразу взял себя в руки. Всё же он волновался. Это чувствовалось даже по проводу. И Гатто не упустит возможности воспользоваться положением. — В следующий раз похоронное бюро ты посетишь мёртвым. Я позабочусь, — продолжала она, подпуская в свои слова больше яду, — Позабочусь, чтобы ты поступил туда по частям, как салат. — Ну, попробуй, — ответил Джен, заметно успокоившись. Вспомнил, что она находилась там, где точно не сможет осуществить желаемое, — Сделай это до того, как тебя съедят черви. Он сбросил. Поразительно, как долгие годы отношений оказались растоптаны в минутном диалоге. Раз так, теперь остался только один выход — позвонить мужу и солгать. Многого не надо. Всего лишь упомянуть две вещи: семью, с которой враждовала Коломбо, и кодекс. Любой гангстер уважает положения кодекса больше, чем что-либо в этом мире. — Алло? — Дорогой, я всё выяснила! Он закопал меня, потому что я не хотела бросать тебя и выходить замуж за капореджиме из Каморры. Он нарушил кодекс, загляделся на чужую жену… — Нет, — перебил он сурово. — Кодекс нарушил я. Из-за тебя. — Что? — Членом семьи не может быть тот, кто позволил своей жене изменить ему. Гатто приложила ладонь ко рту. Рука ослабла, и телефон, издававший монотонные гудки, ударился о доски. Когда Дженнаро забирала приёмная семья, Гатто плакала первый и единственный раз в жизни. Сейчас случился второй. Теперь-то она точно в клетке. Скоро закончится воздух, и последним, что она увидит, станет крышка гроба, освещённая слабым светом экрана мобильного. Студенистый страх подступал к горлу, заставляя прерывисто дышать. Как несуразно и тупо — умереть в двадцать четыре от рук человека, которого любила с самого детства. Всё случится, как и сказал Джен — у червей сегодня праздник будет. Эту могилу она вырыла себе сама, и из-за того даже не знала, на кого направить свою печаль — на себя, на мужа или на любовника? Нет. Нет, она не может закончить свою жизнь здесь. Что угодно, только не здесь и не при таких обстоятельствах. Когда человек находится на грани, начинают твориться странные вещи: слабак одним кулаком убивает врага, трус прыгает со скалы, а неверующий верит. Гатто же верила с самого рождения и ставила Бога на первое место. Даже когда поводов усомниться было тысяча и одна штука. С каждым разом всё ближе к пределу её толкали обстоятельства, и вот сейчас, мысленно взывая к Всевышнему, она надеялась, что вот он — момент, когда должно, обязано случиться чудо. Но время шло, а его всё не было. Воздух сгущался вокруг неё плотным облаком. Перед глазами плыла темнота. Мгла отравляла, пускала корни страха перед грядущим. Реальность становилась мутной, разрывалась на части и уходила в никуда. Жизнь в теле тлела, оставляя после себя еле тёплые угольки. Больше всего на свете она захотела ещё раз почувствовать солёный бриз на порту Палермо, выкурить ещё хотя бы одну сигарету, хотя бы одну затяжку сделать, вдохнуть запах купюр… Но вот её последние вдохи, и на вкус они были, как помои. На счету минуты. Она верила, что за это время можно было бы ещё столько всего совершить, столько жизней прожить, прожить с интересом, с пользой… Что несколько минут — это величайшее богатство, которое у неё никто не отнимет, и что будь эти несколько минут проведены на земле, а не под, то она бы непременно их ценила и благодарила Господа за них… Но он отвернулся. Раз светлой стороне до неё нет дела, пришло время обращаться к тёмной. В размякшем разуме тусклым огоньком появляется мысль, не сопровождаемая ни надеждой, ни сомнениями: «Я желаю продать душу дьяволу…» Она закрывает глаза и падает в бездну, не представляя, каким чудовищным и разрушающим пожаром обернётся эта крошечная искорка.