У чёрта на рогах

— Значит, ваш муж — мафиози?       Она нервно сглотнула. Мелкие камни под ногами впивались в кожу. Было не по-летнему холодно, приходилось греть руки, скрестив их на груди. — Да, но… — Гатто остановилась. Остановился и Себастьяно, вопросительно оглядевший её. — Не смей — ни за что и никогда — не смей произносить это слово.       Стальная интонация в голосе не удивила его. — Как угодно, — улыбнулся он, и оба возобновили ход. Судя по всему, до города идти не меньше часа. — Это что-то вроде табу? — Да. Если попробуешь спросить гражданского о мафии, в лучшем случае тебе скажут: «О чём вы?» А в худшем покрутят пальцем у виска — и прощай репутация. Таков закон. Все молчат, — Гатто опустила голову на освещённую желтой луной непротоптанную тропинку. — Все. Поголовно. Поэтому найти Дженнаро будет сложно. Никто ничего не скажет. По крайней мере, не за просто так. А информация стоит денег. Здесь, чёрт подери, всё крутится вокруг дурацких денег. — Вам о них не приходилось беспокоиться, если уж ваш муж имел хороший заработок. Отчего же вы злитесь?       Она не привыкла к таким условиям. Слишком давно не чувствовала себя грязной, давно не вдыхала запах леса. Единственное, о чём она могла думать — горячий душ и сигареты. — Я устала… — прохрипела она, намереваясь сказать, что разговор нужно продолжить позже, когда эта бесконечная ночь будет прожита, но Себастьяно перебил: — Может, всё-таки позволите мне понести вас?       Чёрта с два. Ей не нужна помощь в том, с чем можно справиться самой. Зависеть от кого-то? Нет большего унижения. — У меня ноги есть, — прошипела Гатто. — Как грубо, — довольно ухмыльнулся он. — Вы такая же упрямая, как мой предыдущий хозяин. Думаете, что вас ничто не сломит, но в любой момент вы наступите на острую ветку, занесёте инфекцию, заболеете и умрёте. Вы слабы. Это свойство всех людей. Так почему бы не принять помощь?       Гатто достало это. Он не знал ничего о жизни на земле. Ему ни за что не понять, каково это — быть той, кому приходилось принимать подачки. — Я вижу, ты сильно был привязан к своему предыдущему хозяину, — заметила она, — поэтому хотел, чтобы я дала тебе то же имя, которое дал он? — Да, это так, — легко ответил Себастьяно. Скрывать нечего. — А я вижу, вы любите менять тему разговора.       Раскусил. Ну ещё бы. Она и не надеялась так просто провести демона. — Только в случае необходимости. Поговорим позже, и точка.       Они шли в полной тишине, пока не добрались до окраины Палермо. Ухабистая дорога не оставила на ногах живого места. Себастьяно предлагал хотя бы принять его туфли, но разница в размерах не позволила бы ходить в них, не ругаясь на каждом шагу. Настроение стало паршивым. Эйфория от спасения быстро испарилась, как и следовало ожидать, но Гатто огорчало не это. Всё равно быть счастливой дольше минуты — неинтересно. Огорчало то, что она, позабывшая о проблемах нищенки, из-за всего этого фарса мысленно возвращалась в те времена, когда не было денег на обувь.       В начале обучения в школе она носила чужие сандалии — просто брала их из случайного шкафчика и заимствовала, не спросив настоящего владельца. Ну и что? Ими же всё равно в этот момент не пользовались. Плевать было на идиоток, которые валили её на землю, задирали стопы и смотрели на подошву сандалий, а увидев на них чужое имя, неделями насмехались. Гатто ничего не оставалось. Или так, или босой, как раньше. И сейчас, ощущая неровности дороги, она снова вспоминала это липкое ощущение. Ощущение того, что её обделила жизнь. Но вот земля сменилась каменной кладкой.       Чтобы снять номер в гостинице, нужно было сначала снять деньги со счёта. Никакой банк Палермо, кроме одного, не работал в столь поздний час. Поэтому «Кредито Вальтелианесс» был излюбленным банком преступных синдикатов, вроде того, в каком состоял Ренцо.       Зазвенел колокольчик над дверью. Внутри была пара клиентов: одни в нетерпении постукивали пальцами, другие топали носками дорогих сапог. Подойдя к окошку, Гатто облокотилась ладонями о стойку из тёмного дерева, сказала молодому парню-банкиру, что хотела бы снять деньги со счёта. Парень покопался в документах, пролистал записи по названному ею имени и номеру и сонно оповестил: — Сожалею, владелец счёта ограничил доступ.       Так и знала. Ренцо, конечно, не оставил ей ничего, она ведь всё равно «мертва». Не видать ей его деньжат как своих ушей. На этот случай у неё был припасён запасной вариант — другой счёт, личный. Не семьсот тысяч, но прожить треть месяца, ни в чём себе не отказывая, можно запросто. Правда, отказывать себе всё же придётся — кто знает, сможет ли через треть месяца она обеспечивать себя? — Сколько желаете снять? — Всё до последней лиры.       Банкир вышел за деньгами. Гатто повернулась к Себастьяно, что стоял в паре метров от очереди, возле окна, и обратила на него свой раздосадованный взгляд. — Что, жалеете о том, что не попросили у меня богатств? — саркастично предположил он. Мужчина за её спиной неодобрительно хмыкнул, явно сделав неверные выводы. — Единственное, о чём я жалею, так это о том, что изменила ему… Он был несносным, но по крайней мере уважал меня и уважал мой выбор.       Ренцо слегка переклинило, когда он говорил, что членом семьи не может стать тот, кто допустил измену супруги. Это положение звучало не так. На деле же членом семьи не может стать тот, чей друг или близкий родственник изменяет своей второй половинке. Жён действительно уважают. И Ренцо уважал Гатто. Если жене вместе с мужем грозит срок, муж обязан развернуть всё так, чтобы суд подумал, что вина лежала исключительно на мужчине. Семья, Родина и Бог — три вещи, которые чтят больше всего. Не случайно преступные группировки называют именно семьями. Отношения там устанавливаются точно такие же, как и в настоящей, родной семье. Каждый защищает каждого. Круговая порука — одна из причин, почему полиции так сложно бороться с организованной преступностью.       Банкир вернулся с пачкой купюр и монетами и отдал их Гатто. Свежие и шуршащие, они чуть скрасили паршивое настроение. Руки потряхивало от холода, и пара монет упала на пол, звеня на кафельном блестящем полу. Гатто опустилась за ними, снова ощущая себя маленькой грязной девчонкой, принимающей милостыню. Казалось, что сейчас только длинные ногти, безупречно выкрашенные в дорогой красный лак, выдавали в ней состоятельную особу. До недавних пор состоятельную. Но именно ногти ей сейчас и помешали — словно прилипшие к полу, монеты никак не хотели цепляться. Себастьяно, завидев эти бесплодные попытки, двинулся было к ней, чтобы помочь, но она наконец смогла поднять деньги. — Тц, и как вы себе там моете с такими ногтями? — прошипел мужчина, всё это время стоявший в очереди и нервно ждавший, когда она закончит.       Поднимаясь, Гатто окинула его внимательным взглядом. На руках часы недешёвой марки, из кармана торчала пачка сигарет, на грубом лице красовалась борода. Он тоже не из простаков —шрам на пальце подтверждал, что он совсем недавно прошёл посвящение в семью. Неслыханное нахальство для капореджиме. Сразу видно, зелёный ещё. — А я там не мою, — начала Гатто. Плохо сдерживаемое раздражение проступало в её сдвинутых бровях. — Мне там такие идиоты, как вы, вылизывают.       Она прошла мимо него, раскрасневшегося от ярости, проигнорировала какие-то жалкие попытки нахамить в ответ и показала взглядом Себастьяно, что можно уходить. — И это манеры возлюбленной гангстера? — шутливо сказал он, придержав для неё дверь. — Да пошёл он. Этот ублюдок понятия не имеет, что такое считать каждую лиру, зато издеваться горазд. Пошли быстрее, я уже не могу терпеть.       Недалеко отсюда располагался хороший отель, в котором она с Ренцо однажды жила. В этот раз она, увы, не сняла такой же шикарный номер, но и этот был неплохим. А уж если выкурить пару-тройку сигарет и принять душ, то на любой недочёт можно закрыть глаза. Она всегда любила, когда в доме было просторно, когда под ногами был ковёр, на стенах — картины, а на столе — фрукты и пепельница. Потому что в доме её родителей было тесно, голые половицы скрипели, стены были бледны, как больничные палаты, а на столе валялись гроши.       Выйдя из ванны, откуда валил пар, в халате и с полотенцем на голове, она прошла в светлую комнату к кровати, нырнула под одеяло и отвернулась от сидящего за столом возле окна Себастьяно. — Тебе, — выдохнула она, кутаясь в одеяло, — наверное, невероятно скучно сейчас… — Не совсем, — он скрестил ноги и развалился на стуле. Гатто чувствовала его взгляд на себе. — Сколько бы времени я ни провёл здесь, всё пройдёт для меня, как одно мгновение. — Ах, вот оно как… И сколько мгновений ты уже провёл здесь в общей сложности?       Гатто представила, каково это — жить жизнью, которая похожа на щелчок пальцев. Впрочем, ничего представлять не нужно было. Ей самой было почти четверть века, а казалось, что только вчера её забирали из приюта. — Если вы спрашиваете о моём возрасте, то мне больше тысячи лет.       Веки словно наливались свинцом, и девушка решила, что всё подождёт до завтра. Нужно набраться сил и утром же сходить к своему знакомому — он точно знал, где искать Дженнаро. — Ладно. Не знаю как ты, но я ужасно хочу спать.       Проваливаясь в сон, она услышала аккуратные шаги. Щёлкнул выключатель, и сквозь тонкую кожу век перестали скользить лучи света.       Вдруг под одеялом стало невыносимо холодно, будто пух превратился в крошки льда, а постель, что секунду назад напоминала облако, стала гвоздями вонзаться в и без того измученное тело. Гатто раскрыла глаза, заверяя себя в том, что она точно в кровати, что это точно отель, что ей больше ничего не угрожало, но сознание глазам верить не собиралось и без устали кричало — она в гробу, а иначе почему так темно? — Включи свет! Включи, пожалуйста, прошу тебя, включи его! — взвелась она, поднимаясь. Снова щелчок, и мир вокруг озарила блестящая люстра. Помутнённый взгляд стремительно оглядел комнату — всё хорошо, это номер. Бояться нечего. — Что-то не так, синьора? — забеспокоился Себастьяно. И как ему теперь объяснить, что двадцатичетырёхлетняя дылда испугалась темноты? — Н-ничего. Просто не выключай свет.       Он сел обратно, не сказав ни слова. Должно быть, она действительно выглядела неважно, иначе сморозил какую-нибудь колкость. Гатто ощупала лоб и щёки — горячие, как кипяток. От приступа тревоги и следа не осталось.       Она принялась засыпать. В чехарде мыслей то и дело крутилось что-то непонятное, запутанное, как лабиринт Минотавра. Совершенно не узнавала себя. Её в жизни не пугало ничего, кроме пьяного отца и высоты. Всё остальное всегда было по плечу. Сбежать с урока директрисы? Запросто. Украсть еду из магазина? Раз плюнуть. Сказать местному громиле, что он конченный мудак? Да хоть дважды. Но чтобы темнота… Нет. С этим нужно будет что-то делать. Завтра. Всё завтра. После того, как она заснёт.       Но сможет ли?       Нет.       Сколько времени уже прошло — ни в одном глазу. Дело ли в демоне, или в том, что она слишком на взводе, — неясно.       Она вскочила с кровати и направилась в прихожую за купленными по дороге сюда сигаретами, что лежали в кармане пальто. Вернувшись, Гатто выключила свет и села напротив Себастьяно. За окном светил яркий фонарь, не позволяя страху вновь подступить тошнотой к горлу. — Так, рассказываю один раз, — её ногти силились подцепить сигарету из блока. Не даётся. — Да блять…       Он выхватил несчастную пачку из её рук и подал то, что так страстно желала достать Гатто. — Продолжайте, — Себастьян приподнял уголки губ. — Спасибо. Рассказываю один раз. Я не люблю своего мужа, — отрезала она, зажав сигарету между зубами и прикурив, — Ренцо был для меня связкой денег на ногах. Но это не значит, что я его ни во что не ставила. — Гатто уселась поудобнее, закинула ногу на ногу. — Я знала, какой должна быть идеальная жена гангстера. Идеальная жена живёт по принципу «не хочу ничего знать». Пока деньги есть, она не спрашивает, каким путём они добыты. Днём живёт себе, не лезет не в свои дела, наслаждается достатком, ночью трахает своего любименького — вот и весь рецепт спокойной жизни с преступником. Но я допустила несколько ошибок. Одна из них — я не трахала своего любименького. Год дурила его, подсыпала в его бокал всякую гадость, а на утро говорила, что он просто ничего не помнит. — И вам верили? — Он восхищённо вскинул брови. Гатто самодовольно улыбнулась: — Мне сложно не поверить. Пару раз для достоверности показывала тест на беременность, так он кидал мне тысячу баксов на кухонном столе — иди, мол, аборт делай… Но это не всё. Главной ошибкой было другое — я изменила ему с тем, кого по-настоящему любила. — Язык запнулся на этих словах, и Гатто позволила себе опустить глаза. — Его зовут Дженнаро. Он-то меня и закопал. За то, что я была женой Ренцо, а не его. Заревновал, хотя знал, что эти отношения были фиктивными. — И он и есть наша цель, так? Что ж, всё встало на места. — Себастьян скрестил руки на груди.       Гатто стряхнула пепел и крепко затянулась. Самой не верилось, что все вылилось в такую поганую ситуацию. — Утром пойдём к одному человеку, он знает всё. Выведаем у него, где Дженнаро, пойдём и убьём. То же самое сделаем со всеми, кто со мной так поступил. — А вам не кажется, что вы получили то, что заслужили? — он хищно улыбнулся. — В конце концов, люди, насколько мне известно, не заключают браков с теми, кого не любят. Разве что в корыстных целях, подобной вашей.       Она чувствовала, что этот вопрос прозвучит. Не мог не прозвучать. Подобные вещи всё равно не стыдили её — естественное постыдным быть не могло. — Что плохого в том, чтобы хотеть забыть о проблемах с деньгами? — с вызовом в глазах спросила она, доставая следующую сигарету. — Это началось ещё с моего рождения. Настоящая мать залетела от кого-то и оставила меня в приюте, где по углам крысы бегали. Потом меня взяла семья, в которой тоже не водились деньги. Нам порой нечего было есть, мне приходилось удирать от разъярённых торговцев на рынке, чтобы не угодить за кражу. Видишь, — Гатто плавно развела руками. — Это вынужденные меры. Мне с ранних лет приходилось выкручиваться из проблем, которых никогда не возникало у богатеньких детишек. Когда у всех были репетиторы, я шла пешком на другой конец города за бесплатными занятиями к друзьям друзей мамы, которые меня дико нервировали, или брала платные, но говорила, что в обязательном порядке все долги верну. Я училась убеждать людей, говорить правильные вещи, строить правильные выражения лица… И мне начали верить. — Это всё очень мило, — перебил Себастьян, мотнув головой и устроив её на своих скрещённых в замок ладонях. — Но вы услышали тот вопрос, на который хотели ответить. А я спросил о другом. Не кажется ли вам, что вы получили по заслугам?       В оранжевом свете уличного фонаря его глаза блеснули. С открытого окна повеяло свежестью, и мягкий ветерок рассыпал горсть пепла по столу. — Самую малость, — уверенно ответила она. — Если вам так нужны были деньги, чтобы обрести спокойствие, то всегда можно было найти работу. И дело не в том, что я сейчас пытаюсь читать вам мораль. Мне всего лишь интересны мотивы. — При всём желании… Учёба мне давалась плохо. Я вылетела с колледжа. Всё держалось буквально на моих «добрых глазах» и слёзных просьбах, и в один момент рухнуло. Потом я подрабатывала у семьи Коломбо, мыла машины, но не могла же я делать это вечно. Думала о работе модели.       Себастьян мазнул лисьим взглядом по верхней части тела Гатто. — У вас хорошая фигура для этого бизнеса, — без тени сомнения констатировал он. — Да, я могла бы быть пинап-девушкой, мне даже почти удалось выбить себе контракт, но там тоже ничего просто так не делается. Только через постель. А я даже Дженнаро отказывала, потому что… — Гатто запнулась. Сказать «верила в Бога» в лицо демону — то же самое, что оскорбить его. — Из-за религиозных убеждений. — Понятно, — он прикрыл глаза. — Согласились бы вы тогда стать моделью, и меня бы здесь не было сейчас. Ведь причина, по которой я заключил с вами сделку, — это то, что вы невинна. Такие души наряду с детьми — одни из самых вкусных.       От его взора стало не по себе. Захотелось куда-то деться, но она смотрела в ответ, выдерживала зрительный контакт, чтобы не показаться слабой, хотя он и так, наверное, видел её насквозь. И всё же… Как же странно слышать слова «душа» и «вкусная» в одном предложении. — И… Какая же на вкус моя душа?.. — спросила она. Сама не знала, какой ответ хотелось бы получить, но точно не тот, который получила: — Острая.       Он растянул это слово, словно не было на свете ничего приятнее, чем его произносить. Гатто поспешила за третьей сигаретой. — А… А чем ты занимался эту тысячу лет? Чем вы там вообще занимаетесь…       Пусть и привыкла скрывать волнение, она чувствовала себя не в своей тарелке. Когда с самого детства тебе прививают любовь к Богу, разговоры о всём, что как-то связано с богохульством, заставляют чувствовать вину. — Ох, и где же ваша уверенность теперь? — усмехнулся тот. — Я заключал сделки с другими людьми и развлекался в перерывах. — Развлекался? — Да, я… — Нет-нет, постой, — перебила Гатто. — Не хочу знать. Напрягает меня это… — То есть, вы заключили со мной сделку, но вам некомфортно разговаривать о моём существовании? — он коснулся подбородка, задумчиво отводя глаза в сторону. — Весьма противоречиво…       Она бы развила эту тему. Сказала бы колкость, поупрямилась бы подольше, но в сон клонило невозможно, поэтому, раздавив последнюю сигарету в пепельнице, что стала маленьким кладбищем с окурками-надгробиями, она поспешно согласилась: — Да, противоречиво… Это и делает людей интересными.       Думалось, что прежде чем пойти спать, неплохо бы расстелить газеты по полу. Ренцо пару раз делал так, чтобы быть уверенным, что в номер никто не заглянет с целью оборвать его жизнь, а если и заглянет, то шуршание мигом рассекретит неудавшегося врага. В конце концов, велика вероятность появления незваных гостей — могила раскопана, и Джен узнает об этом в самое ближайшее время, а значит, разозлится и возжелает стереть Гатто с лица земли. Но теперь… Верно, теперь ей не о чем беспокоиться. Под боком был демон, готовый сделать всё, лишь бы не отдавать душу контрактора воле судьбы. Это было странно. Приходилось постоянно одёргивать себя, напоминать себе, что половина проблем уже решена благодаря одному только его присутствию. Это даже несколько бесило — нелегко перейти на новый способ мышления в короткие сроки.       Она и не заметила, как уложила руки на стол, опустила на них голову и уснула. То ли так сильно устала, то ли какие-то рассуждения Себастьяно о людях были слишком скучны. В любом случае, пробуждение выдалось не самым приятным — мышцы к утру гудели, будто за несколько часов успели атрофироваться.       Однако сил придавал не отдых, а мысль.       Мысль о том, что сегодня она сделает первый шаг к своей цели.