Here we go round the mulberry bush

Рама протяжно скрипнула. Ветер дохнул в приоткрытое окно, смахнув столб пыли с подоконника. Шань слегка отжал тряпку, не отрывая взгляда от мыльной воды, заструившейся по сбитым костяшкам кистей, не прикладывая к этому особых усилий. Нужно было сперва собрать пыль сухой тряпкой. Нужно было. С противным чваканьем мокрый кусок фланели упал на подоконник. Шань лениво возил им из стороны в сторону, разгоняя катышки пыли по углам. Где-то за окном в метре-вечности солнце сжигало спины футбольной команды, ветер сбивал волосы вздыхающих по местным звездам спорта девчонок, превращая их в небезызвестную Садако. Воздух накалялся, и постепенно жара снаружи отвоевывала сантиметр за сантиметром застоявшегося воздуха отсыревшей школьной комнаты. Тряпка в руке Шаня превратилась в серое месиво грязи, и каждый раз, когда он медленным движением доходил до края подоконника, его рука нервно врезалась в стену. Следы от капель воды серыми полосами оставались на пальцах, вызывая почти потребность растереть их чистой ладонью. Шань сдерживал её, возвращая тряпку в обратный путь по подоконнику. Глухое, пустое и грязное сидело в нём, и почти перестало отзываться на каждый легкий удар руки о стену. Шань почти добился того, что из светло-серого пыльный подоконник превратился в грязно-серый. Он слабо улыбнулся тому, как вся обстановка резонирует с ним, но усмешка ещё не успела сформироваться, как хрупкий баланс дремотно-монотонного ничего, в котором Гуань почти смог себя закольцевать, незримо нарушился. — Учитель Тан обещался проверить твои успехи через полчаса. Тряпка летит в ведро, и брызги почти чистой воды пятнами застывают на джинсах. Шань молчал почти с утра, а сейчас далеко за полдень, к тому же, на улице слишком жарко, — в горле пересохло, и говорить совсем не хочется. Шань застывает между грязно-мокрым подоконником, на который не опереться; тряпкой, мертвым китом плавающей в ведре с водой с перевернутым грязным брюхом, за которой придется нагнуться, и собственным онемевшим ртом, который отказывается артикулировать какие-либо звуки. Во всём виноват Хэ Тянь, стоящий в проеме двери. Хэ Тянь, кажется, не испытывает никаких внутренних противоречий: он свободно проходит к первом столу и опускается на его крышку, окуная свою известную на всю школу шикарную задницу в не менее шикарных брендовых джинсах в пыль, которую Гуань должен был протереть где-то час назад. Или раньше. Шань не особо следил за временем. — Эта классная комната, на мою память, использовалась никогда, это верно, но ты уверен, что сможешь убедить учителя, что чище она была только на момент открытия школы, прикладывая столько усилий, малыш Мо? Никаких вариантов, что Шань станет нагибаться перед Хэ Тянем или портить свои любимые джинсы, так что у него не так уж много опций. По сути, одна — рассказать любимому ближнему, куда он может пойти со своими советами. Гуань на секунду прикрывает глаза: где-то на периферии мир за окном взрывается криком школьниц — Бохай заработал тачдуан. Шань когда-то умудрился заработать себе головную боль в виде феерического идиота напротив, и почти выбился из сил, пытаясь от неё избавиться. На самом деле, он устал настолько, что… Гуань наклоняется за тряпкой, размывая в воде пыль на пальцах. Хэ Тянь не продолжает свой поток иронии, и лучше бы он говорил ещё о чём-то, потому что в воцарившемся молчании, в своём тихом наблюдении за Гуанем, Хэ становится частью картины. Шаню хочется смеяться: надо же, форсируя всё, что только можно, брюнет так отчаянно тянул его куда-то, но мир Гуаня победил. Поглотил их двоих. Рама протяжно скрипит, и ветер играет с мирно спящей на подоконнике пылью. Умничка Хэ Тянь собирает её сухой тряпкой, принимаясь за уборку второго окна. Умничка Хэ Тянь искоса поглядывает на Гуаня, пытаясь убедить его, что «видишь, правильно же всё, хорошо». Только ни черта в их жизни не правильно. Шань одним резким движением выливает воду на свой подоконник, и она разливается на джинсы, на кроссовки, и даже, кажется, попадает на какого-то бедолагу за окном. Бедолага оказывается Цзянем, и тот уже собирается созывать Крестовый поход против обливания людей из окон водой сомнительного содержания, но Хэ Тянь спешит высунуться из своего окна, улыбаясь своей самой дружелюбной улыбкой, извиняясь за свою рукожопость и обещая оплатить им с Чжанем ужин при свечах. Цзянь салютует ему средним пальцем, но улыбается и прекращает вопить сиреной. На какой-то миг воцаряется тишина. Шань стоит в лужице воды, весь в пыли и грязи, и какая к черту разница, где стоять, если внутри себя он падает. — Хэй, — шепчет Хэ Тянь, и тянет его за капюшон подальше от учиненного беспорядка. Шань нехотя поворачивается, выворачиваясь из несильного захвата. Вот он стоит перед ним, как обычно, со своим открытым взглядом, в котором всё, со своими руками, которые опять лезут, куда не следует. Со своей готовностью влезть во всё дерьмо, которое их обязательно настигнет, под своей футболкой от Ли Нин. Шань медленно поднимает руку, чтобы сделать то, о чём опять в сотый раз пожалеет сразу же, но движение обрывается, словно в теле совсем не осталось сил. Он рассеянно мажет грязными пальцами по щеке Хэ Тяня, оставляя на светлой коже серый след. Шань хочет сказать ему: «Я опять проебался. Скачки давления, собачьи гены двоюродного брата в третьем поколении, терроризм на Ближнем Востоке, — всё вместе, и я проебался, Хэ. Я тут отчаянно пытаюсь выжить и стать кем-то большим, чем мальчиком, на которого вешают всех собак. Который отмывает классные комнаты, оказавшись не в том месте и не в то время. А ты стоишь и загораживаешь». Хэ Тянь продолжает стоять в шаге от него — самое херовое, что случилось в жизни Мо Гуань Шаня. Стоит и позволяет ему вот так вот многозначительно молчать. Даже самой темной ночью — в последнем часу перед апокалипсисом Шань не признается себе, что с недавних пор самое лучшее — тоже он. Гуань так потерян, что на секунду сдается, опуская голову, не желая видеть это всё. Отросшими прядями волос слегка касается темной ткани футболки Хэ Тяня. Тот вздыхает, и опускает руку ему на плечо. За окном проносится разочарованный вздох: футбольная команда закончила свою тренировку. Они стоят так, пока последний футболист покидает поле, крича что-то напоследок влюбленным поклонницам. Они стоят так, пока Хэ Тянь не опускает свою голову в ответ, прижимаясь ухом к уху Гуаня. — Я бы никогда не нанял тебя убирать мою квартиру, — смеётся он, и его улыбка отпечатывается на щеке Гуаня. — Никогда в жизни этого не произойдет, — отбивается Шань, вскидывая голову, — Хэ Тянь улыбается так, что стереть эту улыбку не сможет ничто. Разве только: — Что у вас происходит? — хмурится учитель Тан.