Кровавый цветок

      Была она дородна, сварлива, криклива, к тому же, немолода — зато домовита. Три весны назад схоронил Онда горячо любимую красавицу-жену и до сих пор оплакивал её; для любви к другой женщине в его сердце не было места, но без хозяйки крестьянский дом приходит в запустение, так что он решился.       Сыграли скромную, но по всем традициям, как подобает, свадьбу, и вот уже порог дома переступила новая госпожа Онда. Оглядевшись, она звонко щёлкнула языком и сказала:       — Как тут у тебя темно и мрачно… И лавки вон, как попало расставлены!       — Лавки расставить немудрено, — отозвался Онда добродушно, но жена его нахмурилась и притопнула ногой:       — Что ж ты тогда не расставил их сразу, болван?       Вздохнув, Онда взялся за ближайшую скамью, но лёгкий топоток остановил его.       Госпожа Онда удивлённо уставилась на мальчика, возникшего в дверях: тоненького, белого и нежного, как цветок вишни. Большие чёрные глаза испуганно распахнулись, и мальчик метнулся к отцу. Тот обнял его за плечи и ласково сказал:       — Керо, вот моя жена. Теперь ты должен её слушаться.       Младший Онда боязливо кивнул. Подбоченившись, госпожа Онда велела:       — Ну-ка, подойди ко мне. — Он приблизился и замер, ссутулившись от страха. — Никогда тебя среди других детей не видела. Чего это ты дома отсиживаешься? На свадьбе тебе делать было нечего, но мог бы и полезным чем заняться!       — Я вымыл всю посуду, — тихо отозвался Керо.       — И всё?       — Всё.       — Зови меня «матушкой», когда я с тобой говорю!       — Не могу, — так же тихо, но без тени сомнения произнёс мальчик. — Вы не моя матушка.       — Ах ты!..       — Остановись! — воскликнул Онда, но было поздно: рука новой хозяйки взметнулась. Раздался шлепок, и Керо схватился за щёку.       — Ты научил своего щенка дерзить старшим? — надменно произнесла госпожа Онда. — Пусть учится держать язык за зубами…       Но муж её не слушал. Тогда она взглянула на лицо его сына и поразилась: алый след, оставленный её ладонью, не поблек, как положено, а запылал только ярче. Щека опухла, и хотя на коже не было царапин, казалось, что половина лица мальчика залита кровью.       Онда быстро увёл сына в другую комнату. Вскоре он вернулся и, приблизившись к жене, сурово сказал:       — Никогда не смей поднимать руку на него. Никогда.       — Что это с ним? Подумаешь, оплеуха…       — Стоит лишь слегка навредить ему, и кровь течёт неостановимой рекой. От луны до луны у него не сходят синяки. Хворь это или проклятие — не знаю, а только бить его больше не смей.       В эту минуту Онда, казавшийся всегда слабым и вялым, выглядел так устрашающе, что жена прикусила язык.       Больше она не притрагивалась к ребёнку. Зато не упускала возможности выбранить его за безделье или высмеять за женскую работу, которую ему приходилось выполнять, поскольку в поле он был бесполезен. Керо отцу не жаловался — знал собственную слабость и жаждал пригодиться хоть в чём-то, а мачехи старался избегать. За домом и двором он и сам с ранних лет ухаживал, без чужих подсказок.       В одну пору выдался обильный урожай, и Онда, обрадовавшись, стал собираться в город, на рынок, выручить денег за зерно. Сложил мешки в телегу и только взялся за поводья, как тонкие пальцы уцепились за штанину.       — Отец, возьми меня с собой.       Онда невольно улыбнулся — с такой мольбой смотрел на него сын (ему минуло десять вёсен).       — Бери-бери, всё равно ему заняться нечем, — закивала и госпожа Онда. Ей это было на руку: в отсутствие мужчин можно сбегать к соседке, выпить горячей настойки и перемыть косточки мужьям.       Онда задумался. В город он Керо никогда не возил — а как поранится? потеряется? Но глаза сына пылали так отчаянно, что он решился.       — Так и быть.       Керо занял место среди мешков зерна, и они поехали в город.       Шум, суета, пестрота встретили их у рынка. Столько людей одновременно Керо никогда в своей жизни не видел. И все бегут куда-то, кричат, машут руками, тащат странные вещи… И монеты, монеты звенят и сверкают, тут и там…       — Вот здесь будет наше место, — сказал Онда и остановил телегу. Разложил мешки, и стали они ждать покупателей.       Поодаль остановился высокий и толстый господин. Впервые Керо видел богача: одежды длинные, разноцветные, блестящие, в руках ни сумы, ни посоха, и заколка в волосах не деревянная, а какая-то диковинная. Говорят, их из черепахового панциря делают…       Богач поднял глаза на Керо. Щелчком пальцев подозвал своего слугу, отдал приказ, и тот направился к телеге.        — Хозяин спрашивает, по чём мера зерна, — произнёс слуга, тоже глядя на Керо. Тот растерялся — отвечать или нет? По возрасту ему не положено говорить, но раз спрашивают…       Отец выручил и ответил за него. Слуга купил меру зерна, взял мешочек, отошёл к своему хозяину и что-то зашептал ему. Вот везучие эти слуги, имеют право с господами разговаривать. Керо о таком даже мечтать не приходится — богатый господин ни за что сам с крестьянином не заговорит, разве что особый случай выдастся. А любопытно до щекотки в животе…       Затем подошла женщина. Эта из своих — наряд скромный, улыбка приветливая.        — Какой славный мальчик! — сказала она. — Сын?        — Сын, — отвечал Онда.        — А что же ты раньше его никому не показывал?        — Мал был… — забормотал крестьянин, но его уже не слушали.        — Ладно, отвесь-ка мне меру.       Онда потянулся, было, к чашке, но Керо будто подтолкнуло что-то: сам взялся за ручку и осторожно, чтобы не рассыпать, наполнил мешочек. Женщина рассмеялась и дала одну монетку ему, а другую — отцу.       Потом были ещё разные люди. Все подходили, брали зерно, а перед тем долго рассматривали Керо. Его красота — дар покойной матери — в тот день принесла им немало монет. Причины мальчик не понимал, но был счастлив, что они выручили так много.       Даже мачеха дома не ругалась, а похвалила его на свой лад:        — Хоть какая-то польза есть от тебя.        — Теперь ты будешь ещё меня брать с собой, отец? — спросил Керо. Теперь, когда он увидел большой мир, дома сидеть не хотелось вовсе.       Онда взял сына за руки и внимательно осмотрел — не видно ли царапин или синяков. Но мальчик был невредим, и, помедлив, отец согласно наклонил голову.        — Возьму.       Наградой ему был благодарный взгляд больших чёрных глаз, похожих на спелые вишни. ❀❀❀       Род Митадава был одним из древнейших и состоятельнейших родов. Мужчины рода Митадава — храбрые воины, искусные политики, уважаемые чиновники. Помимо прочего, они славились тем, что, хоть и имели большое количество слуг и управляющих, были внимательны к хозяйству и в деле принятия решений всегда полагались на себя. Породниться с Митадава во всех кругах считалось большой честью.       Старшие братья Митадава были давно женаты и занимали должность при дворе; самого же младшего, Такириму, всегда больше привлекало военное дело. Две весны он усердно служил на границе Империи, но в схватке с мятежниками был тяжело ранен и отправлен домой.       Боль и навязчивое присутствие лекарей вынести было легче, чем собственную неподвижность и бессилие. По ночам Такирима молил всех известных ему духов об исцелении и отчаянно пытался подняться на ноги. И когда однажды это удалось, никакие силы больше не могли удержать его в постели.        — Ты всё ещё слаб, — говорил отец. — Неразумно рваться в бой, пока рана не зажила до конца.        — Оставаться дома выше моих сил, — отвечал упрямо младший Митадава. — Мне нужно хоть какое-то дело, иначе я сойду с ума.        — Тогда пошли гонца в городскую стражу. Может, там найдётся дело для тебя.       Дух удачи улыбнулся Такириме: начальник стражи позволил ему присоединиться к отряду, охраняющему рынок. Не сравнить с прежней службой, но он был рад и этому — всё лучше, чем лежать, словно побитый пёс. Едва оказавшись в состоянии сесть на коня, Такирима облачился в чёрную одежду, опоясался мечом и в сопровождении слуги отправился на рынок верхом.       Подобные места младший Митадава не любил — суета крестьян всегда казалась нелепой и бестолковой, в такой обстановке трудно уловить границу между незначительной угрозой и реальной опасностью. Наблюдая за толпой с седла, Такирима внешне оставался спокоен, но от взгляда его не ускользала ни одна деталь. Покупатели и торговцы, заметив стража, поспешно кланялись, а Такирима, привычный к лести, равнодушно отводил глаза.       Внимание вдруг привлекла телега с зерном. Поначалу страж не понял, почему задержал на ней взгляд, но после догадался: один из торговцев, крестьянин постарше, после поклона вернулся к беседе с покупателем, а младший неотрывно смотрел на холёного вороного коня Такиримы, раскрыв рот от восхищения. А Такирима, в свою очередь, замер, разглядывая его.       Юный крестьянин ещё носил простую косу, какую предписано носить всем мальчикам в возрасте от двенадцати до пятнадцати вёсен, но по всему было видно, что уже скоро он вступит в пору цветения, получит первую заколку и право называться юношей. Черты его лица были безупречно чисты, а кожа, даже на вид, так нежна, словно он не знал тяжёлого труда. От живого любопытного взгляда больших чёрных глаз в душе запели птицы, и Такирима едва сдержал улыбку.       Заметив его взгляд, мальчик смутился и торопливо отвернулся.       Такую красоту не каждый день увидишь. Цветок, распустившийся на бесплодной земле…       Такирима остановил коня и щёлкнул пальцами. Слуга его тут же спешился и подошёл за приказом. Вскоре он уже поравнялся с телегой. Страж стоял в стороне, но отчётливо слышал каждое слово.        — Хозяин желает купить у вас зерна, — сказал слуга.       Крестьянский мальчик быстро взглянул в сторону Такиримы — глаза полыхнули страхом и уважением, однако юный торговец не растерялся.        — Сколько мер желает господин?        — Три меры.        — Я сам, — неожиданно выступил вперёд старший крестьянин и хотел забрать чашку у мальчика, но тот отпрыгнул в сторону и упрямо ответил:        — Я хорошо справляюсь весь день.        — Но ты устал…        — Я сделаю всё сам.        — Издревле заведено, что младшие помогают старшим, — позволил себе заметить слуга.       Торговец забормотал что-то, но вскоре замолк, а неизвестно чем обрадованный мальчик принялся наполнять меру зерном. Движения его были неторопливы и точны, будто у лекаря, отмеряющего нужную дозу лекарства, и Такирима любовался им, как любуются редкой птицей или заморским зверем.       Слуга расплатился и вернулся к хозяину, а торговцы уже обратились к новым покупателям. Мальчик улыбался приветливо и беспечно. Лунная рябь на водной глади…       Такирима отвернулся и тронул коня. На душе отчего-то сделалось тревожно, но в то же время легко.