Кровавый цветок

      Слугу Керо запомнил: высокий, немолодой уже человек, серьёзный и спокойный, сразу видно — из хорошего дома. А хозяина его — вон же он, снова остановил коня чуть в стороне и смотрит! — запомнил ещё лучше. Хоть одет он был так же, как другие стражи, в чёрное, он всё равно среди них выделялся — стать выдавала истинного воина. Стать, а ещё цепкий взгляд узких, как лезвия кинжала, глаз.       Хотя вот теперь он смотрит на Керо вовсе не сурово, а как будто почти улыбается…       Заглядевшись, мальчик забыл о работе, но отец его, к счастью, не растерялся.        — Вам сколько мер?        — Пять, — ответил слуга господина стража и бросил взгляд на Керо. — Сын?        — Сын.        — Сколько ему?        — Шестнадцать вёсен скоро справит.        — Как скоро?       — С третьим восходом, — отозвался Онда и посмотрел на сына с нежностью. Тот, вспомнив наконец свои обязанности, торопливо схватился за чашку и принялся отмерять зерно. Мешок слуге подал сам Онда.       Слуга прищурился:        — Ты очень бережёшь своего сына.       Крестьянин, смутившись, опустил глаза.        — На то… есть причины.       На сей раз слуга ничего не ответил — забрал зерно и вернулся к хозяину. Провожая его глазами, Керо растерянно проговорил:        — А ведь и правда: ты очень бережёшь меня, отец…        — Ты знаешь, почему.        — Из-за болезни? Я уже не так слаб, как раньше.        — Керо… — Старший Онда бессильно покачал головой. Других детей у них с женой так и не родилось, а единственного сына он всё звал по имени, словно его было с кем путать…       Грусть отца опечалила Керо, хоть он и не понимал причины. Лекарство от грусти он знал лишь одно и тотчас его применил — улыбка сына всегда трогала сердце Онды, и он не мог не улыбнуться в ответ. Керо остался доволен.       Одно огорчало: не заметил, как господин страж скрылся с глаз. Ну ничего, не последний же день приезжают. Да и зерно их господину понравилось — значит, купит ещё. ❀❀❀       Шестнадцать вёсен…       С того момента, как Такирима сам вступил в пору цветения, минуло уже четыре весны, но знаменательный день он помнил прекрасно. Отец разбудил его с восходом и повёл в молельню, где дал все необходимые наставления. После Такирима расплёл косу и убрал волосы первой заколкой, украшенной цветами ириса — пожеланием грядущей воинской славы. Пальцы до сих пор помнят гладкость перламутра…       Затем уже дом Митадава до самого заката принимал гостей. Состязались в стрельбе из лука, бились на мечах, танцевали, пели и играли на инструментах. И, разумеется, желали процветания. Такирима, в ту пору уже отведавший крови на поле боя, мнил себя не юношей, а зрелым мужчиной и слушал речи гостей с изрядной долей снисходительности… Как всё же он был молод и глуп тогда. Едва начавший раскрываться бутон почитал себя цветком.       Мальчик, торгующий на рынке зерном, наверняка справит шестнадцатую весну совсем иначе. Отпрыск древнего рода не был близко знаком с обычаями простолюдинов, но едва ли они встречают пору цветения в праздничных одеяниях и с подарками в руках. Жизнь крестьянина — тяжкий труд, в котором мало места пышности и веселью. Однако, согласно заветам предков, с восходом отец разбудит сына, даст наставление, подарит первую заколку и научит ею пользоваться. Заколка будет совсем простая, деревянная и, возможно, без всякого узора, но мальчик благодарно примет этот символ новой жизни и станет носить его с радостью.       Непременное условие: первая заколка должна быть подарена отцом. Носить её следует от восхода до захода солнца в знак почтения, а после уже можно сменить на другую. Обычно их получают несколько, от матери и от других родных…       Гладкую поверхность размышлений вдруг разбил тяжёлый камень человеческого крика. Такирима вскинул голову и пустил коня вскачь, туда, где по земле, сцепившись, катались несколько крестьян. Торговцы или покупатели — разбирать некогда и незачем. Свистнул кнут, вспорол брюхо драки и выворотил её нутро. Люди со стоном рассыпались в стороны. Убедившись, что продолжения не последует, Такирима отъехал в сторону. Разбирать крестьянские склоки — дело городского суда, дело же стража следить за порядком и не допускать подобных случаев.       Лишь теперь он заметил, что оказался в той части рынка, куда прежде не заезжал. Здесь виднелись прилавки с тканями, посудой, украшениями. Некоторые из них не стоили ни малейшего внимания, но некоторые невольно привлекали взор.       Конь замер. Щёлкнули пальцы — понятливый слуга тут же отправился исполнять приказание. А Такирима чуть заметно улыбнулся собственной выходке. ❀❀❀       Красное колесо солнца медленно катилось за поля, и Керо, удобно устроившись в телеге, смотрел на него, не отрываясь. Они едут домой — и солнце тоже едет отдыхать, утомившись от дневных забот. Впрочем, Керо за день почти не устал, хоть они и распродали сегодня много зерна.       А вот душу томила смутная тоска. Причина её никак не хотела открываться, вертелась, как скользкая рыба, которую пытаешься поймать руками. Наконец бессмысленная суета в голове надоела Керо, и он закрыл глаза, позволив памяти растечься в привычном русле. Нынешний день: тяжесть мерной чашки в руке, крикливый торговец тканями, улыбчивая женщина с пятном на лице, бездомный пёс, виляющий хвостом, невозмутимый слуга господина стража на чёрном коне… Господин страж с утра исчез, а потом появился под вечер, когда рынок уже закрывался, но Керо успел увидеть его лишь мельком, поскольку помогал отцу укладывать оставшиеся мешки.       Интересно, какая жизнь у стражей? Они весь день не в поле, а на улицах, разъезжают и смотрят, не натворил ли кто чего дурного. С крестьянами господа не разговаривают, только через слуг, так что если захотят поговорить, то только друг с другом — Керо иногда видел, как они собираются на короткое время и беседуют о непонятных вещах.       Но господин страж на вороном коне почти ни с кем не беседует, ездит со своим слугой и молчит. Не скучно ему? Хотя непохоже, чтобы он скучал, видно, что следит за всем очень внимательно. Остальные стражи всё-таки попроще, а этот… другой. От него веет силой.       Сила…       Скользкая рыба затрепыхалась в сетях мыслей и застыла, покорившись. Керо тяжело вздохнул.        — Отец.        — Что?        — Ты говорил, что каждому судьбой предписано быть на своём месте… Что каждый нужен для чего-то. Крестьяне кормят, воины защищают, торговцы преумножают богатства…        — Да, это так, — ответил Онда, направляя коня.        — Но где должно быть моё место? — с горечью произнёс Керо. — Я родился твоим сыном, чтобы, как ты, возделывать землю и быть кормильцем для семьи… но я слишком слаб. Зачем небесные духи отвели мне место, на котором я не могу быть полезен? Как мне быть твоим сыном, когда я не тружусь бок о бок с тобой и не имею твоей силы? Вдруг это не моё место? Но где же тогда моё?       Вопросы срывались с языка один за другим и оседали тяжестью на сердце.       Онда долго молчал прежде, чем отозваться мягко:        — Небесные духи видят грядущее и всякому находят правильное место. Ты здесь — значит, так нужно. И не зови себя слабым, ты вовсе не бессилен: смотри, как быстро мы сегодня продали зерно, без тебя я бы ни в жизнь не управился. И пусть кровь не пускает тебя в поле, у тебя всё же есть сила, только кроется она в другом.        — В чём, отец?       Онда знал, в чём. Знал, что силу эту нельзя измерить — только почувствовать сердцем… Но сын его явно ждал другого ответа, и, побоявшись его огорчить, Онда сказал:        — Ты всё поймёшь потом.       Тоска Керо немного притупилась, и он повеселел. Отец сказал, что у него есть сила — значит, есть, а в чём она, позже станет ясно. Кто знает, может, со временем проклятый недуг отступит, и он наконец сможет работать наравне с отцом…