Время

      Хосок осмотрел свое отражение в стекле автомобиля и поморщился. Пиджак полетел в грязный, изрисованный граффити мусорный бак — привлекает внимание. В потрёпанной комиссионке на углу, Чон оставил день, купив потрёпанный бомбер и некогда белые, а теперь сероватые кеды. — Это больше, чем нужно, — возразил продавец, продолжающий тыкать пальцем чёрно-зелёный дисплей. — У вас есть ещё время? — спросил он тише.       Хосок слабо кивнул и открыл дверь, отчего висящие над ней колокольчики неприятно звякнули. На какое-то время он замер в проёме, окидывая взглядом мигающие в темноте помятых кварталов фонари. — Можно попросить ещё кое-что? — спросил Чон, делая небольшой шаг назад и прикрывая дверь. — Что же? — Пистолет.       Кэсон никогда не привлекал Хосока, но, очевидно, и не должен был. Он был неприятен ровно настолько, насколько может быть неприятным бедный город с повисшим густой взвесью копотно-чёрным промышленным дымом, от которого спасал разве что плотный респиратор, уже запачкавшийся. В Кэсоне, казалось, никогда не было тихо — в воздухе висело гудение заводов, а вдалеке выла сирена Часовых, так тревожно знакомо напоминая оповещение охранной службы в Сеуле.       Из-за угла послышался сиплый кашель, а затем что-то тяжёлое глухо рухнуло на землю. Хосок еле заметно вздрогнул. И как бы он ни хотел думать, что, порой, предметы могут падать, и в этом нет ничего особенного, гулкий удар, недвусмысленно и однозначно оповещающий об остановке часов, развеял все сомнения. Это определённо не мешок с картофелем. И даже не с временными блоками. Человек, кем бы он ни был, мёртв. Окончательно и бесповоротно.       Шумно выдохнув в едва давящий респиратор, Хосок попытался придать лицу прежнее пустое выражение, но ничего не мог поделать с напряжением, сковывающим сжатые губы. — Господин Чон?       Водитель окликнул его чётко, но тихо. Официально, но почти взволнованно.       «Неужели так плохо», — подумал Хосок.       А потом понял. Нет. Всё гораздо хуже.       Новый гудок сирены прозвучал до странного громко, словно в домах десяти отсюда, может немногим дальше. И ещё один, не попадающий в монотонный гул. Вторая машина. — Уезжаем, Джин. Стая учуяла мясо, - ухмыльнувшись, сказал Хосок.       Сокджин открыл дверь, улыбаясь так, как только он мог, словно одной этой улыбкой выражая всю увлечённость происходящим.       Хосок взглянул на большие наручные часы, уже порядком устаревшие, но приятно тяготящие запястье, и чуть нахмурился. Кэсон меньше, чем кажется. Машины Часовых, которые, по перехваченным волнам, должны были патрулировать южный округ, уже пересекли границу промышленного района на северо-западе, и это было… нехорошо. Потому что, хоть Часовые и были представителями закона, самым глубоким заблуждением было бы подумать, хоть на секунду, что кому-либо в этом чумазом городишке до этого самого закона есть дело, когда в игру вступает время. Много времени.       Хосок был уверен, что Часовые не тронут его. Не так, как ему стоит этого бояться. Они конечно могли не являть собой пример умных и честных людей, но даже самый отсталый из них смог бы найти из десятка причин «Почему не стоит трогать Чон Хосока» одну наиболее весомую. Вот только список «Почему не стоит говорить об этой встрече прессе» таким разнообразием не изобиловал. У Хосока не было ни малейшего желания оставаться, и не было ни одного доступного объяснения тому, что Чон находился в Кэсоне. Они искали его. Не зная ни имени, ни того, как он выглядит (и слава Богу), но отчётливо представляя, какую ценность он несёт по тринадцати цифрам на одном из дисплеев. И несмотря на то, что Хосок позаботился о том, чтобы первые три из них были нулями, очевидно, это не сработало.       Джин неспешно обошёл машину и так же неспешно сел внутрь. — Кажется, планы изменились, — произнёс Хосок, захлопывая дверцу.       «Мясо — это мы», — подумал Чон, но, разумеется, не сказал вслух.       Хосок приподнял уголки губ в слабом подобии улыбки и, расслабленно откинулся на спинку кресла.       Его искали, да и плевать на это. Пусть перероют весь город вдоль и поперёк, всё равно. Как невозможно найти иголку в стоге сена, не сжигая его, так абсолютно неосуществимо выхватить из трясущейся и дёргающейся в неконтролируемом движении толпы одного с почти десяткой лет на часах. Если им так угодно искать его, он не будет прятаться.       Автомобиль плавно тронулся, покатившись в сторону главной дороги. Джин взглянул на Хосока ещё раз, словно пытаясь найти подтверждение тому, куда они едут, хотя сам был более чем уверен, что знает.       Чон достал телефон, и в салоне раздались четыре ровных негромких гудка. — Шуга…       И да, Джин не ошибся.       Его машина засветилась на камерах.       Если какой-нибудь горе Часовой, чуть более смышлёный, чем его коллеги и местная система отслеживания, решит проверить видеозаписи, если он задержится у Шуги чуть дольше, если Часовые будут ждать на пропускном пункте или если вечерний патруль остановится на объездной…       Слишком много «если». Хосок не верил в совпадения. Но совпадения способны складываться в закономерности, а это уже было чем-то неприятным. Потому что наиболее закономерным исходом событий казались скандальные заголовки на первой странице «TimesKorea».       Наполнив три металлических блока времени: один для Шуги, второй —оставить в машине и третий — запасной, настолько же потенциально полезный, насколько опасный, который Хосок оставит себе, Чон вкратце описал свой план Джину, надеясь, что тот помрачнел, не потому что идея — полное дерьмо: — Вернёшься в Сеул. Патрульные должны думать, что время снова на месте. Сбрось часы настолько, насколько можешь, смени машину, — ровным голосом приказал Хосок. — И не забудь забрать меня.       Судя по неизменно серьёзному выражению на лице Джина, шутка не удалась. Складка между бровей водителя, казалось, стала ещё глубже. — До Сеула не меньше четырёх часов, — тихо сказал он.       Чёртовы пропускные пункты.       Добраться из тринадцатой зоны в первую можно только одним путём. Дорога до Сеула проходит все временные секторы, петляя с севера на юг, а затем вновь на север. Поэтому путь между городами, разделенными не более чем шестьюдесятью километрами, огибает почти весь полуостров. До Кэсона же из столицы ведёт прямая, пусть и охраняемая лучше, чем Центральный Сеульский банк, дорога. — Обратно не больше часа, — сказал Хосок. — И лучше бы тебе поторопиться. Их система отслеживания опаздывает примерно на сорок минут.       Он замялся, но всего на мгновение.       Тому, у кого есть время, можно всё.       И хотя увесистый, прохладный пистолет в руке успокаивал, Чон хотел надеяться, что его не придётся применить.       В любом неблагополучном городе есть какое-то одно, отличающееся от остальных, место, которое на первый взгляд выглядит так, словно ничего особенного в нём нет, затем оно начинает казаться привлекательным, а потом внезапно представляется отвратительнее всего того, что можно было видеть раньше.       Обитый стальными листами ангар — что-то среднее между заброшенной самолётной стоянкой и огромным складом, однако не являющееся ни тем, ни другим. Этакий сельский ночной клуб, способный вместить по крайней мере ещё два таких же городка тринадцатой зоны, вопреки всему (и здравому смыслу в особенности) был забит доверху. В буквальном смысле. В огромных отверстиях, под крышей, заменявших окна, двигались тела, уже не трезвые, но, очевидно, ещё не пьяные настолько, чтобы выпасть.       Проверив предохранитель, Хосок заправил пистолет за пояс и прикрыл его почти пустым рюкзаком, в котором не было ничего, кроме двух временных блоков. Втянув через респиратор последний глоток холодного тяжёлого воздуха, он открыл дверь, позволяя толпе, глубоким монотонным битам и разноцветным вспышкам (одна с половиной в секунду) захватить себя в новый, тёмный, отвратительный, но наполненный пьяным весельем мир.       В воздухе висел запах травы, сгущающийся у столов для игры в покер или тайм-рестлинг, но клубы дыма были искусственные, и едва ли кто-либо в этом месте скурил косяк за последние часа три. Рядом стояло облако парфюма с яркими нотами спирта и менее выраженным, химически-сладким шлейфом альдегида. Алкоголем пахло так, что, казалось, одно присутствие здесь пьянило. На диванах обтянутых износившимся заменителем кожи песочно-жёлтого цвета полусидели-полулежали тела, издавая непонятные звуки, которые невозможно было услышать на расстоянии больше полуметра.       За барной стойкой крутились тощие, как цапли, разукрашенные девицы в безвкусных нарядах, выпрашивая стаканчик. Очередную протянутую руку с неестественно длинными ногтями остановил сидящий рядом мужчина, который показался бы нелепым в своих тёмных очках, если бы не то насколько мрачным и пугающим он выглядел.       «Сутенёр», - отметил Хосок, продвигаясь вглубь.       Но весь этот праздник не жизни, но существования не мог скрыть того, насколько сильно в воздухе пахло смертью.        Хосок обернулся к одному из столов, чтобы увидеть, как в следующую секунду неестественно бледный, тощий, длинный человек, не столько согнувшийся, сколько изломавшийся над сплетёнными в поединке руками, упал, ударившись неширокой грудью об угол. Победитель вытянул ладонь из-под неподвижного тела, встал из-за стола и, горько ухмыльнувшись, сделал большой глоток желтовато-коричневой жидкости из гранёного стакана. Утерев лицо рукавом, мужчина замер, ожидая пока новая яркая волна не ударит в голову, возвращая глупую фальшивую улыбку.        В воздухе ложь, за которой боль, отчаяние и страх. У одних страх смерти. У других — продолжать жить так же. За битами не слышно всхлипов, а раз в день и последний удар часов попадает в такт. Из одного угла вынесли труп, а в другом чья-то рука прошлась по чужому бедру, и те пятнадцать минут, которые последуют за этим стоят примерно час.       Это месиво из крови, пота и слёз, бурлящее в непрерывном движении.       Карты. Секс. Алкоголь. Карты. Смерть.       И время. Вся ночь от заката до рассвета под 140 битов в минуту. И ни у одного человека нет больше трёх дней на руках. Даже у Хосока.       Юнги он нашёл в приватной комнате, отличавшейся лишь тем, что диваны в ней были не столь облюбленные, а музыка с трудом пробивалась сквозь стены. Мин развалился в одном из кресел, закинув ногу на плечо сидящей на дешёвом ламинате полураздетой девице. Не столько из соображений удобства, сколько подчёркивая неясное превосходство и, конечно же, оставляя едва видимые следы подошв на безвкусных полосатых обоях. По углам, словно статуи, стояли четыре охранника с одинаковыми широкими лицами, ещё один остановил Хосока на входе, но Шуга жестом приказал ему отступить. — Какие люди, — пробурчал Юнги, — не ожидал тебя здесь увидеть.        Хосок закатил глаза и, расстегнув молнию бомбера, прошёл вглубь слабоосвещённой комнаты. — Я просил прийти сюда. Стереотипные фразы тебе не идут. Как и стереотипность в целом.       Негромко прокряхтев, Мин опустил ноги на пол — принял слова во внимание. Девушка, сидевшая в ногах Шуги, ушла столь незаметно, словно её и не было. — Лучше? — спросил Юнги, слабо ухмыльнувшись. — Когда ты не выглядишь, как типичный дилер из дорам на MBC? Да, лучше. — Это не изменит того, кто я и кто ты, верно? И едва ли изменит то, почему ты здесь.        Хосок лишь фыркнул и устало рухнул на диван, который на это жалобно скрипнул. Шуга не смог сдержать смешок. — Я скучал, — пробунил он, — кроме прочего. — Прекрати водить дружбу с камнями и пройдёт, — отшутился Хосок, кивая на охрану.        Юнги слабо прокряхтел, как это обычно делали старые люди с детскими лицами, и, поправив собравшиеся на коленях джинсы, одним глотком осушил стоявший на хлипком столике стакан.       «Вода»,— подумал Хосок и скептически изогнул бровь. — Что есть, — ответил Шуга и пожал плечами, — с моей работой не пьют.        С таким же старческим хрипом Юнги поднялся, сделал несколько широких шагов по кругу, разминая ноги, но вскоре несильно похлопал по колену Хосока, прося его подвинуться, и сел вновь. — В Кэсоне, если у тебя есть время, ты уже наполовину мёртв, — Шуга открыл ещё одну бутылку минералки. Послышался слабый хлопок, — наполовину потому что у мёртвых «по нулям». Что ж, вздрогнем!        Хосок, последовав примеру Юнги, взял стакан. На вкус вода была солоноватая. Чон поморщился, на что Шуга пусть и не усмехнулся, но улыбнулся шире, чем обычно. — Люди с десятками веков здесь даже не появляются, — прошептал Юнги, придвинувшись, а затем добавил ещё тише, — особенно без охраны.        Шуга кивнул, указывая на всё тех же одинаковых каменных охранников в нелепых костюмах, распиханных по углам комнатушки. Хосок положил ладонь на рукоять пистолета. — На твоём месте, я бы уехал сейчас же. — Знаю, — кивнул Хосок, не разжимая пальцев. — Но ты останешься? — спросил Шуга, уже зная ответ. — Не доверяешь мне? — Не доверяю, — буркнул Чон, — но не тебе.        Юнги кивнул и слабо, едва заметно пробежался взглядом по комнате, ища в ней что-то, но неясно, что именно. Хосок шумно выдохнул и сделал ещё один солёный глоток, пытаясь этот вкус игнорировать. — Сколько? — спросил Шуга. — Чтобы я не возвращался сюда больше.       Юнги поднялся, провожая Хосока до дверей. Скоро сюда нагрянут Часовые, и Чон больше не мог оставаться. Хосок уже забыл, с какой силой музыка общего зала била по перепонкам, и невольно закрыл ухо ладонью. Шуга окинул его оценивающим взглядом с ног до головы, словно в первый раз за вечер имея эту возможность. Юнги поморщился только однажды, заметив выглядывающие из-под бомбера наручные часы, и поспешил потянуть рукав вниз. — Выглядишь и вправду убедительно, — заключил дилер, — но только вот… — Что? — Двигайся быстрее.