Запоздалая жалость

Атмосфера в баскетбольном клубе старшей школы Тоуо не особо отличалась от той, к которой Аомине привык в Тейко. Это, разумеется, не могло ему не нравиться – черт возьми, да ведь он, на самом деле, до ужаса был рад, что ничего нового от него не потребуют. Командная работа, которую он презирал больше всего на свете, была здесь презираема и другими игроками… Как сладка стала жизнь Аомине, свободного от каких-либо обязательств! Он, наконец, понял, почему стабильность ценится так высоко: нет изменений. Ничего нового, ничего интересного… Но и никаких сюрпризов. Никаких неожиданностей вроде странных, необъяснимых взглядов Кисэ, никого вроде него самого и, следовательно, гораздо меньше волнений, бессильной ярости и всепоглощающей ненависти, гораздо больше времени на сон, семью и друзей… На бесцельную трату времени, на разглядывание потолка и порно-журналов. Ничего другого он делать не хотел – так пуста стала жизнь Аомине, изгнавшего из своей жизни Кисэ. Он полностью зализал свои раны после… Известно, после чего. Хотя, как ни странно, ему не потребовалось много времени. Он ненадолго забился в самую глубь своего сознания, заперся там, отгородившись от прежнего себя, и снова изменился. С каждым разом разрушение старых убеждений происходило все с большей легкостью. Что стало основой нового Аомине Дайки, хмурого, грубого, молчаливого, и во много раз более жесткого? Отчаянная решимость перетерпеть уже, наконец, гребаный третий этап этого сумасшествия. Безумия, виною которому - Аомине уверился в этом со всей своей неистовостью - был не кто иной, как Кисэ. Ненависть к нему и к самому себе жгла Дайки точно так же, как жгло чувство непрошедшей любви. Что может разъедать душу сильнее, чем подобная смесь? Юноша даже и предположить не мог. И порой, по ночам, когда на душе было паршивей некуда, он не знал, что делать – то ли сбивать кулаки в кровь, проклиная Кисэ и все, что когда-либо их связывало, то ли сжимать в руках телефон, перечитывая сообщения, продолжающие приходить с завидной частотой. "Как ты? – спрашивал Кисэ по обычаю ранним утром. Должно быть, он надеялся, что Аомине хотя бы до вечера найдет время, чтобы ответить ему. – Как твои дела? Есть планы на сегодня?" Но Аомине не отвечал. Ни тогда, когда дела были более-менее хорошо, ни когда дела были плохо. Не отвечал вне зависимости от того, были ли планы или же их не было. Незачем, - думал он, и каждое входящее сообщение проглядывал мельком и раздраженно хмурился, с остервенением нажимая на кнопки сотового. Как же страстно он желал раз и навсегда вычеркнуть юношу из своей жизни, влюбиться в кого-нибудь нормального – в того, кто любил бы и его… Вот только силенок на это явно не хватало. Аомине был непобедим на баскетбольной площадке, но жизнь вне ее поставила его на колени, заставила согнуться так сильно, насколько это было возможно физически. Он согнулся – и внутри все кровоточило. Бесконечные два года влюбленности и закалили его, и измотали. Он чувствовал себя ржавой железкой, покрытой слоем хромированной стали. Он чувствовал себя усталым идиотом, закованным в броню спеси и самодовольства. Не было больше никаких надежд на светлое будущее – их с Кисэ будущее – сердце заполонила горькая правда. - Отстанешь ты уже от меня или нет? Не трави мне душу, я же тебя терпеть не могу, - уныло бормотал он теми самыми ночами, когда заснуть никак не удавалось. Кусал губы, думая, как ему самому перестать себя травить, не находил, как и всегда, ни одного ответа, тянулся за телефоном. «Сходим куда-нибудь? Проведем время вместе?» - вот она – мысль, прослеживающаяся во всех сообщениях Кисэ. Аомине перечитывал их уже иначе – более внимательно, но вот только никакой радости не ощущал. Мы с Кисэ только и делаем, что издеваемся надо мной, - вот она – идея, прослеживающаяся во всех мыслях Аомине. Подушечками пальцев он поглаживал корпус телефона, до рези в глазах смотрел на яркий экран, но желания ответить так и не возникало. Зато после таких ночей он с большей охотой посещал тренировки. Играл с исступленностью, с явным желанием стереть в порошок всех, кто попадется под руку. Играл не потому, что хотел играть, а потому, что хотел выплеснуть ярость. Игры ради игры он больше не хотел… Все так же не было достойного противника. Даже в новой его команде сравниться с Дайки не мог никто. Выиграй у меня, стань мне ближе, - безмолвно молил Аомине каждого, против кого приходилось играть, но когда превосходство его силы в очередной раз оказывалось огромным, мигом отбрасывал все эти мольбы прочь, не жалея. – Ты ничтожен. От вида баскетбольного мяча его порой начинало тошнить… А идти было некуда. Идти было не к кому. Как бы ни хотелось ему тепла и доверия, он знал, что обречен на одиночество, он был в этом уверен. Да и кто помог бы ему, кто разделил бы с ним это тяжкое бремя? Сатсуки – девушка, ей не понять мужских чувств, она видит все с розовой примесью. Аомине много раз слышал, как она отзывалась о проблемах других, какие советы давала всем страдающим от несчастной любви: - Не волнуйся, все наладится, ты просто подожди, - Аомине бы не успокоился, услышав такое. Ему не помогла бы ее безмятежная и ласковая улыбка, ее пальцы, сжимающие его ладонь, ее умиротворенный взгляд. Сатсуки - нежная, чистая, искренняя, а его любовь – сплошная боль, грязь и ложь. Аомине желал найти кого-то такого же грязного и лживого, знающего толк в страданиях и разочаровании, но, оглядываясь, осознавал, что вокруг только девушки, сходящие по нему с ума. Со своими малочисленными приятелями мужского пола ему не всегда было приятно даже просто общаться, что уж там говорить о задушевных разговорах... Все они видели в дружбе с ним только выгоду, а он во всех них видел только страх и зависть. - Где же равный мне? – рычал Аомине, сжимая кулаки. – Я же говорю, что все вы ничтожны. Несмотря ни на что, он почти не сожалел о том, что прошлого не вернуть. Не вернуть Куроко, не вернуть здоровых дружеских отношений с Кисэ, не вернуть прежнего себя – все ушло слишком давно, чтобы он имел право трястись от огорчения. Все, что ему оставалось – искать удовольствия в нынешней своей жизни. Что-то помимо мрачного удовлетворения тупой душевной болью, терзающей его с периодичностью мигреней. Что-то помимо легкомысленных подростковых наслаждений, из которых он вырос. Кого-то, кроме глупых девушек, дававших ему то, чего он хочет. И кого-то, кроме Кисэ. Кого, черт побери, угодно – только не его. Но едва только Аомине думал об этом, скулы сводило от горькой ярости. Он все еще любил – о боги, как сильно! – такой любви даже в фильмах не бывает. Да он и не был похож на героя фильма – во всех лентах, что он смотрел, безответно влюбленные были интеллигентно-печальными и в любых ситуациях хранили верность предметам обожания, а вот Аомине был несдержанно-пылок, да и праведником его нельзя было назвать даже при огромном желании. Так было проще. До поры до времени. Уже по сложившейся традиции жизнь не позволила Аомине долго топтаться на одном месте. Или, быть может, не позволил ему Имаёши, капитан сборной старшей школы Тоуо. Почему-то он возомнил, что знает об Аомине больше, чем кто-либо другой, а значит и позволить себе может больше всех остальных… Ублюдок, одним словом. - Выглядишь паршиво, – подметил он после очередного матча, стоило им только остаться наедине. – Совсем твоя любовь тебя заездила? Он попытался взъерошить волосы Аомине простым, дружеским жестом – но тут же, однако, оказался прижатым щекой к дверце шкафчика. Удар был сильным и жестким – а впрочем, с чего бы Аомине сдерживаться? - Какая такая моя любовь? – спросил он тихо и мягко, даже с оттенком веселости, и Имаёши почувствовал, как на его заломленных руках сжимаются пальцы. Вырваться он мог, мог даже с той же силой ударить в ответ, но ведь не за этим он начал разговор. Аомине безумно хотел обрести наконец друга – так почему бы Имаёши не попробоваться на эту роль? На сложную, драматическую роль единственного друга Аомине Дайки, поверенного в его делах. И, возможно, если совсем уж повезет, человека, отношения с которым все-таки выйдут за рамки обычной дружбы. Одна мысль только о том, что он заполучит великолепного, непобедимого, гениального Аомине… Возбуждала. - Болезненная любовь, предполагаю. – Юноша растянулся в улыбке, чувствуя губами прохладу железа. Никаких лишних движений, ничего такого, что могло было повернуть ситуацию в иное русло. – И старая. Неужели ты не понимаешь, о чем я говорю? Если знать, за какие веревочки дергать, можно добиться всего, что угодно, но, сказать честно, Имаёши на этот раз ни в чем не был уверен. Вот только желания его это не ослабляло – азарт разгорался лишь сильней. И это маленькое театральное представление «я в курсе того, что ты скрываешь», начатое несмело и наугад, уже принесло ему столько удовольствия, сколько он давно не получал. Успех положительно сказался бы на уровне его самодовольства. Аомине нахмурился, еще сильней прижав сенпая к дверце шкафчика. Ему захотелось схватить его за волосы и бить, бить, бить, превращая лицо в месиво, стирая с губ нахальную улыбочку, но он не осмеливался. Как, откуда ты мог узнать? - орало все в нем, а руки дрожали. Он с усилием сглотнул, облизал губы, а потом потянулся к уху Имаёши. Напускная вежливость вмиг пропала, будто бы его никто и никогда прежде не учил хорошим манерам. - Ты что-то путаешь, - каждое слово он выплевывал, пытаясь скрыть страх за угрозой. Жар, исходящий от обнаженного торса Имаёши, сбивал его с толку – Аомине чувствовал, что он расслаблен, в то время как каждый мускул его собственного тела был напряжен. Да кто ты вообще такой?! - Впервые слышу о том, что я в кого- то влюблен. Имаёши выждал время – и долгие секунд сорок оглушили их обоих. - Отпусти меня, - попросил он после промедления, и Аомине, не успев даже толком расслышать этой просьбы, разжал руки. – Я помогу тебе. Я знаю, что делать. - Засунь себе в задницу свою помощь, - взъярился Аомине, замахнувшись для удара, но немного запоздал – и Имаёши, успевший уже развернуться к нему лицом, с легкостью его остановил. - Я сказал, что помогу тебе забыть. Обо всем забыть, понимаешь? – Имаёши повторил это настойчиво, но уже более мягко – он уже праздновал победу. – Я знаю абсолютно все. Они снова замолчали. Аомине, на чьем лице до неприличия ясно обозначилась печаль… И Имаёши, поглаживающий его сжатую в кулак ладонь, невольно старающийся подстроиться под эмоции юноши. Они смотрели друг на друга, и до того это было нелепо, что подивился бы любой увидевший их. Аомине чувствовал, что края его старой раны вновь расходятся. Трескается короста, обнажая голое окровавленное мясо, рвутся швы… А Имаёши предлагал обезболивающее - и как предательски быстро, не раздумывая, Аомине, изможденный, исстрадавшийся, не доверяющий никому и при этом так мечтающий о друге типа Имаёши, ткнулся носом прямо в его ладонь!... До обидного быстро. Он не сказал ничего – только вышел, резко развернувшись. Но оба они прекрасно понимали, что это скорее согласие, нежели отказ – и действительно, это «забыть» манило Аомине сильнее, чем что-либо другое на белом свете. Аомине не молился, но боги все равно услышали. И тогда, именно в тот день, он впервые напился. Запершись в своей комнате, развалившись вальяжно, как победитель, он праздновал появление хорошо забытой надежды. Пил один, представляя однако, что пьет с Кисэ. Вот он, почти видимый, сидит на полу у его дивана – в руках у него бутылка вермута. Аомине разглядывает его с восхищением, со страстью, смотрит на то, как он пьет из горла, как алкоголь стекает по его подбородку, прочерчивая неровную линию рядом с сонной артерией, теряется где-то у ключиц… Больно настолько, что хочется плакать. Плакать так больно, что хочется кричать – а он, как и всегда, не делает, черт побери, ничего. Если бы Кисэ и вправду был рядом с ним, он бы присосался к его шее – жадно, дико, потеряв человеческий образ и ощущение реальности. Он бы целовал, вылизывал, кусал его… Раздевал бы. Он бы сделал с ним все, что только смог бы – о, если бы только у него был шанс! Но шансы все свои он уже упустил. Ну что, Кисэ, давай, - Аомине задрал голову, проглатывая последние, самые горькие капли вермута. – Давай прощаться. Во рту стоял пряный вкус, перед глазами – лицо Имаёши. Ехидная улыбка, так сильно отличающаяся от теплой улыбки Кисэ, холодные, лишенные чувств глаза. - Давай прощаться, Кисэ, - рассмеялся он, со всей силой швырнув бутылку в стену. Разумеется, она разбилась.