Запоздалая жалость

Первая "живая" глава, а потому и такая большая. О боже, ну разве я не молодец?!:д Посмотрим, в общем. Спасибо за прочтение. Готовьтесь к вкусному) Аомине искренне надеялся, что во время матча Тоуо-Кайджо Кисэ покажет свою темную сторону. Он ожидал от него низости и подлости: криков, презрительных взглядов, необоснованных оскорблений. Да пусть даже и обоснованных – чего угодно, что заставило бы Аомине разочароваться, понять, как сильно он ошибался в этом Кисэ Рёте, который никогда и не заслуживал, на самом-то деле, ни капли уважения… К тому же, они не виделись настолько долго, что будь на месте Кисэ кто-нибудь другой, Аомине не вспомнил бы ни лица его, ни голоса. Подобных изменений он тоже ожидал, все представлял себе, как рушатся его воздушные замки от того, что Кисэ реальный перестал соответствовать Кисэ воображаемому, и как любовь его, разумеется, разлетается на кирпичики. Все было просчитано. Кисэ мог сдаться или бороться до конца, но проиграть - и тогда у Аомине появился бы повод возненавидеть его за слабость, начать высмеивать его бесконечные упорные тренировки, которые на проверку оказались бы абсолютно бесполезными. Он допускал также, пусть и в глубине души, что Кисэ мог проявить себя как великолепный и искусный игрок, мог вырвать победу - и тогда он возненавидел бы его за уязвленное самолюбие, за растоптанную гордость и за сбитую спесь. Подобными мечтами он тешил себя еще задолго до начала турнира, называя это очередным шагом к «долгожданной развязке»: разочарованию и отчуждению… Да, Аомине продумал все до мелочей, подстраховался так тщательно, как только мог – но и это не помогло. Кисэ Рёта нисколько не изменился – он оставался все таким же. Даже не подозревал о том, какое огромное значение имеет каждое его действие, не мог и подумать, что на него возлагаются такие грандиозные надежды. Он был сосредоточен только на игре, борьбе с Аомине… И на самом Аомине. Ни на что другое он не был готов отвлечься – да и зачем? И потому сразу же, как только вышел на площадку, Дайки осознал, что по его планам ничего и никогда не будет идти, если дело касается Кисэ. Он увидел его серьезное лицо, на котором не было и намека на обычную полуулыбку, заметил в светло-карих глазах уверенность, граничащую с жертвенным отчаяньем. Тысячу раз до этого, играя с ним, он пропадал, терял ощущение реальности, забывал обо всем – так почему же во время этого матча все должно было быть иначе? Потом разберусь, - в спешке решил он, чувствуя, как по телу проходит знакомая сладкая дрожь нетерпения. От того, как решительно был настроен Кисэ, Аомине почти возбудился, так будоражило его каждое слово, брошенное им и надменно, и с обожанием, каждое движение, каждый яростный взгляд. Да и сама эта ситуация – будто бы все происходило не по-настоящему, а во сне. Они, несомненно, были равны, что бы там ни говорили другие – и чем яснее Аомине это видел, тем сильнее ему хотелось одержать победу. Нет, нет и еще раз нет – проиграть он не был готов. Не здесь и не сейчас. В игре с Кисэ – точно никогда. Все надуманные мысли исчезли. Если я облажаюсь, он перестанет мной восхищаться, - ужаснулся Дайки. Он был готов на все. Кисэ Рёта стоял перед ним. Не было времени уповать на его неудачу. Свисток в одно мгновение свел его с ума. Свел с ума их обоих. После того, как игра закончилась, закончился и воздух в легких Аомине. Утих пыл, спал азарт, прошел восторг – а вот нервная дрожь осталась. Теперь он думал только о том, что, как и когда делал неправильно – и хуже всего было то, что он каждому своему действию мог найти объяснение. Сатсуки пригласила его в кафе, а он, несмотря на дикую усталость, не смог отказать – оставаться в одиночестве было страшно. Так они и сидели – друг напротив друга. Опустошенный Аомине и Сатсуки, теребящая его рукав. Больше всего на свете он боялся, что она вдруг замолчит и оставит его в окружении наводящих тоску мыслей, но девушка, чувствуя, в каком он находится состоянии, продолжала улыбаться и подбадривать его, рассказывать что-то, не требуя ответной реакции. Этим ты на него похожа, - думал Аомине, проклиная себя и заодно Имаёши, который обещал ему «забыть». Голос Сатсуки был нежным и подрагивающим от волнения. Аомине старался изо всех сил слушать ее, но не выходило. Он сжал ее маленькую, прохладную ладонь, будто бы утопающий, цепляющийся за последнюю соломинку, но и все равно провалился в пучину тоски. Голова просто разрывалась. Казалось, что еще чуть-чуть, и она лопнет, и тогда мысли Аомине вырвутся наружу, разлетятся во все стороны по кафе и заставят других посетителей смеяться до колик в животе. Уж точно меньшее, что мог сделать Аомине для этого мира – стать посмешищем. Ненавижу, - скрипнув зубами, он резко и неожиданно поднялся с места. Его спутница испуганно вздрогнула, вскинув голову. Он встретил ее взгляд усталой, извиняющейся улыбкой: - Прости, Сатсуки, я отойду. Дайки коснулся пальцами шеи – пульс был просто бешенным. К горлу подступила тошнота. Он ворвался в уборную, задыхаясь и кашляя, трясущимися руками открыл кран и плеснул себе в лицо холодной, дурно пахнущей водой. Из глаз были готовы покатиться слезы, но он ударил себя по щеке – не жалея, с нарочитой злостью. Распрямился, уставившись на свое отражение. Вроде бы все то же лицо, пусть и сильно помятое и взбудораженное. Но что тогда не так? Он не спрашивал себя об этом, ибо в кои-то веки знал ответ: Кисэ Рёта не так. Он рушил его надежды, ломал его планы и делал это с таким восхитительным очарованием, что Аомине сердился только на себя. От желания сводило скулы, от боли темнело в глазах. Игра против Кайджо заставила его сильнее полюбить – если это, конечно, было возможно. Если нет, то он вернулся к пику своей любви, а конец этих односторонних отношений затерялся где-то в чертовой бесконечности. Откуда вообще могла взяться ненависть к Кисэ? Рассчитывать на нее было глупо. Он был невероятно сильным, прекрасным, ярким... Самый яркий свет, говорят, Аомине Дайки – а он только что понял, что это не так. Быть может, если брать грубо, неточно – да, но в самом деле он был всего лишь вспышкой, которая в мгновении ока ослепляет, не оставляя после себя ничего кроме беспросветной мглы. Кисэ Рёта, разумеется, был среди многих ослепленных, но только ему Аомине позволил заплутать во мраке своего великолепия, только его обожанием упивался. И вот, Кисэ вышел из этой тени, шагнул вперед уверенно, отбросив прочь все сожаления; Аомине перестал чувствовать его восхищенный взгляд. Как ни старался Дайки удержать его при себе… Не вышло ничего. Зато он увидел, что Кисэ сияет в разы сильнее, чем он сам, и этот свет, безусловно, был ему приятен. Несмотря на то, что жег душу и тело сильнее, чем раскаленное железо. Кисэ никогда бы не сдался. А вот Аомине безумно хотелось сгореть – и все это закончилось бы. Только не отворачивайся от меня, - взмолился он, вытирая лицо ладонями. Посмотрел на них удивленно, заметив что-то красное – и только через несколько секунд промедления понял, что у него идет кровь носом. Хмыкнул, вытер ее бумажной салфеткой и, еще чуть-чуть подождав, убедившись, что все в норме, вернулся в зал. Сатсуки уже давно его выглядывала – ее подтаявшее мороженое было нетронуто, а сама она казалась встревоженной сверх меры. Аомине почесал затылок и, растянувшись в неловкой улыбке, извинился. - Не волнуйся, все наладится, - шепнула она ему в самое ухо, когда он сел на место. – Ты просто подожди. Аомине от удивления широко распахнул глаза. Эта фраза, которую он слышал тысячу раз и которая, как он думал, никогда бы не возымела на него особо эффекта, оказалась, напротив, очень действенной. - Все наладится, - ошалело повторил он, в каком-то порыве нежности обнимая девушку за плечи, прижимая ее крепко, но осторожно. Я сделаю все, чтоб наладилось, - пообещал он сам себе, вдыхая сладкий аромат ее духов. И еще: вот уж кому я никогда не позволю страдать от безответной любви. Жалеть о том, что он ничего ей не рассказал, было уже поздно. Кисэ позвонил ему через четыре дня, в семь утра – время, крайне неудачное для спящего Аомине, но довольно удачное для самого Кисэ. Именно позвонил, а не прислал сообщение – и Дайки, не ожидавший этого и потому даже не взглянувший на определитель, взял трубку. - Не спал? – услышал он бодрый голос, в котором не было ни тени обиды. – Привет, Аомине-чи. Юноша оторвал телефон от уха. Изучающе посмотрел на дисплей, скользнул пару раз взглядом по высветившемуся номеру – просто так, на всякий случай. Вдруг ошибся, вдруг ему показалось, вдруг это лишь продолжение сна – но нет. И за все это время, пока он в замешательстве размышлял, что ответить, из динамика не доносилось ни звука. Кисэ покорно ждал, как это было ни удивительно, ждал в напряженной тишине – а значит, на этот раз реакция Аомине была ему важна. А вдруг и сам Аомине важен? Несмотря на то, что теперь он уже им не восхищался. - Не спал, – коротко ответил юноша, садясь в кровати. Сердце дрогнуло, но его ритм ни на секунду не сбился. Аомине прислушался к резким, громким ударам, поправил за спиной подушку, вытер пот со лба, перевел дыхание – и только тут вспомнил, что именно произошло треклятых четыре дня назад. Он бы мог извиниться, он даже очень хотел это сделать, вот только любые извинения выглядели бы глупо и вымученно. Да и гордость никогда в жизни не позволила бы ему пойти на попятную и отказаться от уже слетевших с губ слов. - А я уж было подумал, что звоню слишком рано, - из трубки послышался неловкий смех. Аомине сразу же понял, что Кисэ смущен, взволнован и, все же, ни капли не сердится. Это даже заставило его улыбнуться. - Все в порядке, я уже давно проснулся, - солгал Дайки, запрокидывая голову к потолку. Перед глазами расползались разноцветные круги – должно быть, закружилась голова. С чего бы это? Сердце все еще стучало размеренно. Они оба отвечали несколько заторможено, как будто бы звук в телефонах отставал – только это было не так. Кисэ медлил на всякий случай, ожидая продолжения реплики собеседника, а Аомине просто старался оттянуть время, чувствуя, что если он поторопится и за раз скажет все, что Рёта так хочет от него услышать, на этом все и закончится – их первый за чертово количество времени телефонный разговор. - Это здорово, - пробормотал Кисэ, резко выдохнув. Аомине вздрогнул, поудобнее перехватил мобильный и закрыл глаза, пытаясь силой воли успокоить разыгравшееся воображение. - Я… - начал он, даже не зная, что хочет сказать. Но Кисэ вовремя его перебил, не дав, хвала богам, сморозить какую-нибудь глупость. - Может, выпьем сегодня? – выпалил он. Аомине абсолютно ясно почувствовал, что разговор подойдет к концу, если он найдет в себе глупость отказаться. - Отличная идея. - Я имею в виду, если ты не занят и у тебя есть желание, ведь… - Я согласен, Кисэ. Из трубки донеслись короткие гудки. Аомине удивленно взглянул на нее и даже потряс – увы, его собеседник отключился. Ты что, чертов придурок, совсем обнаглел? - он грязно выматерился, швырнув сотовый на кровать, и снова сполз ниже, утыкаясь носом в подушку. В чем же дело? Разве он только что не согласился? Что же тогда не так? - Пошутить ты, что ли, решил? Шутка удалась, дебил. Поздравляю. – Аомине снова ругнулся. Кулаки сжимались сами собой. Целых пять минут он лежал ничком, а потом почувствовал, что задыхается – и тут опять зазвонил телефон. - Ты прости, я еще не до конца разобрался, как с ним управляться, - быстро заговорил Кисэ на другом конце провода. – Купил позавчера. - Кого? – переспросил, не понимая, Аомине, стараясь унять дрожащий от гнева голос. - Телефон. – Кисэ засмеялся. – Так что насчет выпить? Сегодня. - Я приду. - Отлично. Тогда в пять. У меня. Ты же помнишь, где я живу? Аомине, разумеется, помнил. И у него было полдня на то, чтобы морально подготовиться к этому событию. Еще полчаса они говорили о всякой чепухе. Непринуждённо и естественно, будто бы все так, как и должно быть. Разгоряченный и мокрый после освежающего душа, Аомине впопыхах натягивал футболку. Ткань темнеющими кругами прилипала к влажной коже, и он, глянув на себя в зеркало, ухмыльнулся. - Устроим конкурс мокрых белых маечек. – По комнате разнесся его низкий, хриплый хохот – и в кои-то веки он был искренним. Кисэ обещал, что его родителей не будет дома – оно и понятно. Какой нормальный подросток пил бы в их присутствии? Но все равно сам факт этого казался Аомине до безумия приятным. А вдруг алкоголь развяжет ему язык и он, наконец, осмелится сказать то, о чем молчал уже почти целых два года? Терять нечего, ведь в любом случае потом он сможет сослаться на то, что не осознавал своих поступков, да и будет это наполовину правдой. «Ты опаздываешь, Аомине-чи», - новое входящее сообщение. Дайки по привычке обернулся, нашаривая взглядом часы – и действительно. Условленное время уже наступило. Он недовольно заворчал, прикидывая, сколько понадобится на дорогу. Подбросил на ладони телефон, улыбнулся… И набрал номер. - Я буду через час, Кисэ, - отрывисто произнес он и сразу же отсоединился. Зачем? Просто представил, как Кисэ улыбается, увидев его номер на определителе – и не смог удержаться. По крайней мере, он хотел думать, что Кисэ улыбнется. С выпивкой Дайки действительно перебрал – перед глазами все плыло. Он попытался встать, даже взмахнул рукой, будто бы отталкиваясь, но пальцы словно погрузились в кисель – и потому он с тяжелым вздохом завалился обратно. - Надо было предупредить меня, что ты так быстро надираешься, - смеялся Кисэ, ничуть, вроде бы, не опьяневший. В фантазиях Аомине все, скорее всего, было иначе. Он силился вспомнить, каким представлял себе этот вечер, но почему-то не выходило. - О боги, иди ты знаешь куда… - Простонал юноша, переворачиваясь на бок. – Я не такой, как… - Он насупился, стараясь поймать ускользнувшую мысль, - как ты, придурок. Рёта сидел рядом с ним, спокойно взирая на батарею бутылок – с его губ ни на секунду не сходила легкая, светлая улыбка. Да, на этот раз он был настоящим - реальным, а не придуманным, но все равно казался каким-то потусторонне-неестественным. Аомине поморщился и, не давая себе отчета, потянулся к нему, чтобы проверить на всякий случай еще разок. Он до сих пор ожидал, что его пальцы снова рассекут вязкий, тяжелый воздух – и тогда все в очередной раз закончится. - Хорошо, что ты хотя бы не дебоширишь, - Кисэ озадаченно посмотрел на друга и перехватил его руку. – Замерз, что ли? Аомине уставился на него почти с суеверным ужасом в глазах. Таки настоящий, - с усилием извернувшись, он накрыл ладонь Кисэ другой рукой. И сжал. - Жарко мне, кретин. - Как это так? Аомине закрыл глаза, не желая отвечать ни на какие вопросы. Он не хотел вообще ничего другого – только лежать так, чувствуя его прикосновения. Провести в этом положении всю свою жизнь, а если не выйдет – умереть на этом самом месте. Но он чувствовал, что руки у него и в самом деле ледяные. Только не знал, почему. В голове тоже было холодно и спокойно – он, казалось, проваливался в какую-то бесконечную, затягивающую неимоверно пучину… А вот сердце горело. Настоящий, настоящий, настоящий. - Я приберусь немного, - окликнул его Рёта спустя некоторое время. – Пусти, Аомине-чи. Дайки раздраженно выругался – он почти уже задремал, но Кисэ вырвал руку. - Только не уходи никуда. Насколько бы пьяным не был Аомине, он уже решил, что по своей воле из дома Кисэ никуда не денется. Разве что только тогда, когда его выставят отсюда пинками. Тихо звякнули бутылки, слегка хлопнула дверь – и вот уже Рёта оставил его в одиночестве. Пусть и не совсем в гордом, но все же в одиночестве, а потому Аомине затосковал уже через минуту. - Ты, идиот, настоящий. – Он поднес руки к лицу, прижимая их к щекам, улыбнулся и закрыл глаза. – Ты – настоящий идиот, Рёта. Кисэ растормошил его вновь через пару часов – так, по крайней мере, показалось с трудом разлепившему глаза Аомине. Он проснулся, а в комнате стояла темнота. Сообразить быстро, что происходит, было сложно. - Ты как? - Просто супер. Кисэ придержал его, шатающегося, за плечо и, весело насвистывая, помог дойти до ванной комнаты. - Я сгонял тебе за зубной щеткой, - улыбнулся он, подпихивая друга к раковине. Зажурчала вода – и Аомине против своей воли оказался под холодной струей. Но ему стало гораздо лучше. В голове все прояснилось, пропала слабость и непонятное чувство смешанной с тоской радости… Осталась радость чистая. У него был маленький-маленький шанс. - Слушай, Аомине-чи, какого ты так нажрался? – Спросил Кисэ, когда они снова вернулись в его комнату. Дайки сидел на полу, чувствуя себя королем, а Рёта вытирал его мокрые волосы полотенцем. - У меня несчастная любовь, понимаешь? – неожиданно честно признался он. – Безответная. Кисэ с пониманием хмыкнул и покачал головой, будто знал, что такое эта безответная любовь. Аомине взглянул на возлюбленного с интересом – и тут вдруг их глаза встретились. Серьезный, абсолютно серьезный, Рёта смотрел на него почти что с вызовом. У Аомине в горле пересохло, он сглотнул – и, ни о чем не думая, потянул полотенце на себя. Губы Кисэ были точь-в-точь такими, как он ожидал. Теплые, мягкие, упругие… И податливые, и напористые. Господи, я схожу с ума. Они лежали на кровати, целуясь, и Аомине был самым счастливым на свете человеком. Его сердце лихорадочно колотилось, дрожало, билось в неистовстве; ледяными пальцами он впивался в кожу Рёты, прерывисто, резко выдыхал… И не мог остановиться. Он перестал понимать, что с ним происходит. Забыл, сколько времени провел в страданиях и отчаянии – все это вмиг стало бессмысленным, не имеющим никакого значения. Забылось, как забывается со временем даже самый страшный сон. Самоуверенные, наглые усмешки Кисэ, его нежное «Аомине-чи» - вот что вышло на первый план. Дайки целовал, целовал, целовал – вгрызался в него, словно дикий зверь, вырвавшийся из клетки, а он не уступал ему ни в чем, отвечая с той же, если даже не с большей, страстью. Забери мою душу на небо, если я не выживу. Порой Кисэ подминал Аомине под себя, вжимал в кровать, сбрасывая с себя его руки – и прижимался носом к его шее или к щеке. - Аомине-чи, - шептал он. И тогда Дайки неизменно содрогался в приступе болезненной нежности, да так, что хотелось плакать. - Я люблю тебя, Рёта, я очень тебя люблю, - клялся он, признаваясь порывисто, искренне, горячо – и Кисэ улыбался. - Я тоже люблю тебя, Аомине-чи… Дайки. Затем поцелуи продолжались... Мягкие, быстрые, скользящие, неловкие, долгие, грубые, глубокие, горькие – от накала чувств можно было умереть. Аомине был готов к этому. - Я останусь на ночь, - нашел в себе силы пробормотать он, пока Рёта переводил дух. - Оставайся. Вот он и сгорел в свете Кисэ Рёты – да так, что даже пепла не осталось.